Фил Зингер
ГРОМ И ВЕСНА

Цена тишины

Солончак лежал под небом цвета грязной оцинковки, бескрайний, плоский и мёртвый. Белая корка соли трескалась под гусеницами «Ползуна», издавая сухой, дробный хруст, похожий на перемалывание костей. Ветер – не стихия здесь, а постоянное состояние – гудел в щелях брони, завывал в рёбрах радиатора, просачивался сквозь уплотнители и нёс с собой мелкую, едкую пыль. Она въедалась во всё: в кожу, в одежду, в резьбу болтов, в пазы приборной панели.

Запах в кабине был сложный, многослойный, как и сам мир за бронестёклами. Горячее масло и металл – от перегревшегося двигателя. Затхлая сырость – от тряпки, которой Серж вытирал конденсат. Горьковатый дымок – от самокрутки, тлевшей в пепельнице, сделанной из гильзы крупного калибра. И под всем этим – вездесущий, неперебиваемый запах солярки. Он был в крови у «Ползуна», а значит, и в его.

Серж сидел за штурвалом, его руки в потёртых кожаных перчатках лежали на рукоятках расслабленно, но не выпуская их. Лицо, обветренное и покрытое сетью мелких морщин от постоянного прищура, было неподвижно. Глаза цвета мокрого асфальта бегали по приборам. Не электронным табло – их век здесь не наступил. Перед ним была панель, уставленная стрелочными манометрами, термометрами, тахометрами. Их стёкла были мутными, стрелки подрагивали, некоторые бились о предельные отметки. Это был язык, на котором машина разговаривала с ним.

Ритуал начался сам собой, без мысли. Правой рукой он похлопал ладонью по центральному щитку, чуть ниже спидометра. Раз, другой. Стрелка давления масла, залипшая на нуле, дёрнулась, поползла вверх и замерла на отметке «3.5». Достаточно. Потом он приоткрыл боковой иллюминатор, поймал поток воздуха и втянул его носом, потом приоткрыл рот, пробуя на вкус.

«Кислоты нет, – констатировал он про себя. – Зато есть пыльца ржавчины. Где-то рядом стальные руины».

Взгляд упал на груз, закреплённый в заднем отсеке и отделённый от кабины стальной решёткой. Ящик, обитый листовым свинцом и дюралем, размером с небольшой сундук. «Тихие лампы». Штука редкая, рождённая в аномалии «Беззвучного оврага». Гасят звук в радиусе десяти метров, превращая любой шум в подобие далёкого шороха. Лаборатории «Дедал» щедро платят за такие диковины. А ему нужны были картриджи для паяльной лампы и новые фильтры для системы забора воздуха. Без них в глубь Пустошей не сунешься.

«Ползун» двигался со скоростью идущего человека, экономя драгоценное топливо. Машина была продолжением его воли – тяжёлым, неповоротливым, но неуклонным. Броня, снятая со старого речного земснаряда, была покрыта слоем шпаклёвки, сварных заплат и ржавых подтёков. На башне, где раньше была лебёдка, теперь красовался самодельный кран-манипулятор, похожий на скорченную металлическую руку. Из выхлопной трубы, выведенной высоко над кабиной, вился сизый, почти невидимый на фоне неба дымок.

Внезапно стрелка тахометра дёрнулась и пошла вниз. Одновременно с этим «Ползун» клюнул носом, как корабль, наткнувшийся на мель. Левый борт начал медленно, неумолимо проседать.

Серж не дёрнулся. Его пальцы лишь сильнее сжали штурвал. Он выжал сцепление, перевёл рычаг коробки передач в нейтраль. Дизель затарахтел на холостых, протестуя.

«Не яма. Не твёрдое», – мозг, отточенный годами, анализировал ощущения. Он взглянул в боковое зеркало. Там, где только что был ровный солончак, теперь зияла полоса рыхлого, тёмного грунта, похожего на влажный песок. Но песка здесь не было сотни километров.

«Зыбучая трясина». Аномалия-ловушка. Пыль, ведущая себя как жидкость. Редкая, но смертельная.

«Ползун» погружался. Уже на двадцать сантиметров. Левая гусеница почти полностью ушла в тёмную массу.

Адреналин ударил в виски, но Серж лишь глубже вжался в сиденье. Паника пожирает топливо и время. А у него был дефицит и того, и другого. Он перевёл взгляд на приборы. Температура двигателя – в норме. Давление в гидросистеме – падает. Гусеница буксовала, закапываясь всё глубже.

Он заглушил двигатель. Внезапно наступившая тишина оглушила. Теперь было слышно, как скрипит корпус, как с ленивым чавканьем трясина засасывает многотонную массу.

План. Нужен план.

Он отстегнул ремни, с силой откинул люк над головой. Сухой, едкий воздух хлынул внутрь. Серж вылез на крышу, цепляясь за поручни. Ветер тут бил по лицу с новой силой. Вид был безрадостный: «Ползун» стоял, накренившись, посреди белой равнины. Тёмное пятно трясины расползалось вокруг него, как чернильная клякса.

Сначала – разведка. Он спрыгнул на ещё твёрдый грунт, в пяти метрах от машины. Взял со стойки на корме лом и начал прощупывать землю перед «Ползуном». Лом легко входил в тёмный грунт, уходя на полтора метра без сопротивления. Жидкая пыль. Значит, вперёд – смерть. Справа и слева – то же самое. Трясина была похожа на реку, и они сели на её мель.

Оставался путь назад. По собственному следу.

Серж вернулся к машине, открыл кормовые отсеки. Лебедка. Трос. Якоря-кошки. Домкраты – не гидравлические, а старые, механические, реечные. Надёжнее.

Работа закипела молча, с мрачной сосредоточенностью. Он вбил кошки в твёрдый грунт позади машины, под углом, с расчётом на выдергивание. Прицепил трос. Потом взял два мощных домкрата и начал подкладывать их под левый борт, в то место, где гусеница ещё держалась на тверди. Металл скрипел, домкраты взвизгивали, принимая на себя вес. «Ползун» с стоном приподнялся на несколько сантиметров, грязь с чавканьем отступила от брони.

Серж вылез из-под днища, весь в липкой, тёмной пыли. Теперь нужно было дать твёрдую опору гусенице. Он снял со стенки отсека два листа броневой стали – запасные, для ремонта. Каждый весил килограммов семьдесят. Таща их по одному, он уложил перед погружённой гусеницей, образуя платформу.

Дыхание стало тяжёлым, во рту стоял вкус железа и соли. Он залез обратно в кабину, завёл двигатель. Рычаг коробки – задний ход. Медленно, на самых малых оборотах, он начал выбирать сцепление. Дизель заревел, трос натянулся, зазвенел. «Ползун» дёрнулся, но не сдвинулся. Гусеница прокрутилась на бронелистах, не зацепившись.

Серж выключил передачу. Вылез. Осмотрел. Нужен грунтозацеп. Он взял зубило и молоток, и прямо на месте стал вырубать на бронелистах глубокие насечки. Удары звонко разносились по пустыне, но ему было не до осторожности. Каждая минута – сантиметр погружения.

Через полчаса работа была закончена. Он снова за рулём. Снова попытка. На этот раз, когда гусеница зацепилась за насечки, «Ползун» содрогнулся всем корпусом и… пополз назад. Медленно, со скрежетом, вылезая из чёрной пасти трясины. Трос визжал, кошки вонзались в грунт всё глубже.

Когда последний сегмент гусеницы с громким чмоком вырвался на твердь, Серж не испытал облегчения. Он просто заглушил двигатель и сидел, глядя перед собой, слушая, как остывает металл и тикают часы на панели.

Он проиграл. Не жизнь, нет. Он проиграл четыре часа светового времени и около двадцати литров топлива, которые ушли на работу лебёдки и прогрев после простоя. В Пустошах это было равносильно потере крови.

Он вылез наружу, собрал кошки, трос, стёр с бронелистов липкую грязь. Севера на плечо – каждый лист обратно в отсек. Потом сел на корму, достал канистру с водой, отпил два глотка, экономно, прополоскал рот, выплюнул чёрную жижу. До «Дедала» ещё минимум день пути. Теперь придётся экономить на всём.

Он взглянул на солнце, клонящееся к горизонту. Небо из грязно-серого стало багрово-ржавым, цвета старой крови. Ветер не стихал.

Серж потянулся, хрустнул позвонками, спрыгнул на землю и подошёл к радиаторной решётке. Положил на тёплый металл ладонь.

«Ну что, старик, – сказал он хрипло, в первый и единственный раз за этот день. – Жив ещё? Держись. До «Дедала» доползём».

В ответ лишь ветер гудел в рёбрах радиатора, словно соглашаясь. Или насмехаясь.

Серж закурил оставшийся окурок, сделал последнюю затяжку, раздавил гильзу о броню. Потом забрался в кабину, захлопнул люк. Рычаг – на первую передачу. Дизель кашлянул чёрным дымом и с привычным тарахтением тронул многотонную массу с места. «Ползун» пополз дальше, оставляя за собой на солончаке грязный, извилистый след, обходящий тёмное пятно трясины.

Впереди были Пустоши. И тишина, которую не могли нарушить даже рёв мотора.

Зов железа

Лаборатория «Дедал» не была похожа на обитель учёных. Она была похожа на абсцесс, выросший на теле мёртвого гиганта.

Гигантом был «Прогресс-завод №7» – колосс из ржавого бетона и искорёженного металла, растянувшийся на километры у подножия Ржавого Хребта. Его трубы, некогда изрыгавшие багровое пламя и ядовитые пары, теперь стояли, как сломанные пальцы, указующие в свинцовое небо. Его цеха зияли пустотой, где ветер играл в перегонку с металлической пылью. Здесь не было мутантов. Была тишина, настолько густая, что она давила на барабанные перепонки.

«Дедал» ютился в бывшем бомбоубежище под главным административным корпусом. Чтобы добраться до него, Серж вёл «Ползун» по лабиринту полуразрушенных эстакад, мимо застывших в вечном танце кранов и оплавленных скелетов каких-то реакторных блоков. Воздух здесь пах по-другому – не солью и пылью, а озоном, окисленным металлом и чем-то сладковато-химическим, словно гниющие консервы из доколлапсной эпохи.

КПП «Дедала» представлял собой шлюз, сваренный из броневых плит и обломков трубы большого диаметра. Над узкой щелью входа моргал жёлтый газоразрядный глазок сканера. Серж остановил «Ползун» в пяти метрах, заглушил двигатель. Тишина навалилась мгновенно, став почти физической субстанцией. Он взял со щитка транспондер – грубую коробку с антенной – и нажал кнопку. Устройство щёлкнуло, и жёлтый глазок замигал зелёным. Скулёж невидимых моторов, и тяжёлая дверь, напоминающая крышку люка подводной лодки, с шипением отъехала в сторону.

За ней был короткий туннель, освещённый тусклыми лампами дневного света, мигающими с частотой сбоящего сердца. В конце туннеля – второй шлюз, уже внутренний. Его охраняли не люди, а пара автономных турелей на трёхпалых шасси, их сенсорные головки повернулись к «Ползуну», издавая тихое, угрожающее жужжание сканирования.

Внутренний шлюз открылся, и «Ползун» въехал в ангар.

Пространство было огромным, высоким, выдолбленным в скале. Воздух здесь циркулировал, гудел в вентиляционных трубах, но запах оставался тем же – масло, озон, металл и эта вездесущая химическая сладость. По стенам, вместо стеллажей, стояли массивные стеллажи-каркасы, на которых в прозрачных силовых куполах или просто под колпаками из толстого стекла покоились артефакты. Их формы не поддавались логике: кристаллы, пульсирующие тусклым светом; металлические сферы с плавающими внутри тенями; скопления проволоки, извивающиеся сами по себе, как клубки змей.

В центре ангара, у подножия чудовищного агрегата, напоминающего гибрид печатного станка и ядерного реактора, стояли три фигуры.

Двое мужчин и одна женщина. Все в заляпанных химикатами комбинезонах поверх потёртых свитеров. У одного – профессора Арчибальда, как его все звали, – была копна седых, торчащих во все стороны волос и очки с одним треснувшим стеклом. Он что-то горячо обсуждал с женщиной – доктором Лирой, чьё лицо было изрезано морщинами усталости, но глаза горели одержимым блеском. Третий, молодой парень с бледным лицом и руками, покрытыми свежими ожогами, что-то паял на открытой панели агрегата, отчего в воздухе висела едкая дымка канифоли.

Профессор первым заметил «Ползун». Он прервал разговор, махнул рукой, и его голос, гулкий и немного слишком громкий для этого места, прокатился по ангару:

– А, наш поставщик тишины прибыл! В целости и сохранности, надеюсь? Мир стал как-то подозрительно громок в последнее время!

Серж вылез из кабины, спрыгнул на бетонный пол. Его сапоги гулко отозвались в тишине. Он кивком ответил на приветствие и пошёл к заднему отсеку.

– Случай на солончаке, – отрывисто бросил он, отстёгивая ремни, крепившие свинцовый ящик. – «Зыбучая трясина». Потерял четыре часа, двадцать литров.

– О-о! – профессор подошёл ближе, его глаза за очками блеснули не сочувствием, а профессиональным интересом. – Интересно! Координаты? Консистенция? Вы брали пробу?

– Нет, – коротко ответил Серж, снимая ящик. Он был тяжел, но его руки, привыкшие к весу, приняли груз без видимого усилия. – Занят был выживанием.

– Жаль, жаль, – пробормотал профессор, но уже переключил внимание на ящик. – Лира, дорогая, инструменты! Давайте проверим нашу прелесть.

Процедура проверки была долгой и напоминала странный религиозный ритуал. Ящик поместили на стол из массивного диэлектрика. Доктор Лира надела толстые перчатки, похожие на рукавицы сварщика, и осторожно открыла крышку. Внутри, уложенные в ячейки из пенистой резины, лежали шесть ламп. Они не были похожи на лампы. Это были стеклянные сферы размером с кулак, внутри которых клубился серебристый туман. Туман пульсировал в такт какому-то невидимому ритму.

Лира взяла один из предметов со стола – жезл с кварцевым наконечником, подключённый к прибору, напоминающему осциллограф с двумя десятками циферблатов. Она поднесла наконечник к сфере. Серебристый туман внутри сжался, затем выбросил к поверхности тонкую, извивающуюся нить. Стрелки на приборе дёрнулись, замерли на определённых значениях.

– Эффективность на уровне 93%, – объявила Лира своим сухим, отчётливым голосом. – Деградация незначительная. Фантомные резонансы в пределах нормы. Берём.

Профессор удовлетворённо хмыкнул. Молодой помощник, не отрываясь от пайки, крикнул:

– Проф, а померь фоновый шум! Вдруг они тут уже работают?

– Молодец, Костя! – профессор схватил другой прибор, похожий на раструб старого граммофона, соединённый с набором аналоговых фильтров. Он нацелил раструб на ящик, затем медленно поводил им по воздуху. Из прибора доносилось слабое шипение. – Фон в норме. Тишина молчит. Пока.

Серж наблюдал за этим, прислонившись к крылу «Ползуна». Он уже много раз видел подобное. Учёные «Дедала» говорили на своём языке, смешивая физические термины с чем-то, что звучало как алхимия или магия. «Фантомные резонансы», «эфирные отголоски», «холодное горение аномалий». Для него все артефакты делились на три категории: полезные, опасные и странные. «Тихие лампы» были полезными. Пока.

Наконец ритуал был завершён. Профессор вытер руки о комбинезон и подошёл к Сержу.

– Всё в порядке, дорогой коллега. Очень качественный экземпляр. Стандартная оплата: двадцать картриджей плазменной горелки «Факел-3», пять комплектов воздушных фильтров тонкой очистки и… – он понизил голос, – один баллон с медицинским антисептическим гелем. Срок годности ещё полгода.

Серж кивнул. Это была хорошая плата. Фильтры – жизненная необходимость. Картриджи – валюта почти наравне с топливом. Антисептик – роскошь, за которую в некоторых форпостах могли и убить.

– Есть ещё один момент, – профессор заговорщически подмигнул. – Работа для вас. Недалеко отсюда, у восточного склона Ржавого Хребта, три дня назад упал наш разведывательный дрон. «Стриж-3», лёгкая модель. На нём был установлен регистратор фоновых полей новой аномалии, которую мы окрестили «Дремлющей кузницей». Данные бесценны. Сам дрон, возможно, цел. Координаты здесь.

Он протянул Сержу потёртый планшет с зелёным монохромным экраном. На нём была карта с мигающей точкой. Расстояние – около шестидесяти километров. Почти по пути, если делать крюк через старую карьерную дорогу.

– Что за аномалия? – спросил Серж, изучая карту.

– О-о! – глаза профессора снова загорелись. – Представьте себе зону, где металл ведёт себя как живая ткань. Самопроизвольная кристаллизация, изменение структуры, даже… даже намёки на движение. Мы подозреваем наличие мощного фонового поля с несвойственными материи резонансами. Данные дрона могут подтвердить или опровергнуть нашу теорию о плазмоидной основе некоторых артефактов!

Серж пропустил половину слов мимо ушей. Ключевые фразы он уловил: «металл ведёт себя как живой», «мощное поле». Это означало опасность для техники. И для человека.

– Риск?

– Высокий, – без обиняков сказала Лира, подходя к ним. Её лицо было серьёзным. – Поле обладает сильным корродирующим эффектом на электронику и, возможно, на биологические объекты. Дрон вышел из строя именно из-за этого. Но физической угрозы, вроде гравитационных разрывов или плазменных выбросов, не зафиксировано. Там тихо. Слишком тихо.

– Оплата?

– За данные – два новых литий-титанатных аккумулятора для вашего «Ползуна», – сказал профессор. – За целый дрон – ещё и набор инструментов из закалённой керамики, не подверженной влиянию поля.

Серж задумался. Аккумуляторы. Его собственные были на последнем издыхании, держали заряд от силы на пару часов аварийного режима. Керамические инструменты… Вещь редкая, почти бесценная для работы в особых условиях. Риск был велик, но и плата соответствовала. А главное – путь лежал почти туда, куда он и собирался двигаться дальше, к окраинам, где можно было выменять топливо на запчасти.

– Беру, – сказал он.

– Прекрасно! – профессор чуть не подпрыгнул. – Координаты уже на планшете. Дрон помечен радиомаяком, но его сигнал очень слаб, может заглушаться полем. Ищите визуально. Удачи, коллега!

Погрузка оплаты заняла ещё час. Картриджи и фильтры он уложил в защищённый отсек. Антисептик, завёрнутый в свинцовую фольгу, спрятал в сейф за сиденьем. Планшет с координатами прикрепил на липучку к панели.

Перед отъездом он зашёл в небольшое помещение, примыкавшее к ангару, – нечто вроде столовой для персонала. Там стоял титановый термос с надписью «ЧАЙ». На самом деле внутри была густая, маслянистая жидкость коричневого цвета – питательный концентрат на основе дрожжевых культур и синтетических белков. Он налил себе в кружку, выпил залпом. Вкус был отвратительный, как тёплая ржавая вода, но энергия, разлившаяся по жилам, была реальной. Учёные иногда баловались такими штуками.

Когда он вернулся к «Ползуну», доктор Лира стояла рядом, держа в руках небольшой предмет, завёрнутый в мягкую ткань.

– Возьмите, – сказала она тихо. – На всякий случай.

Он развернул ткань. Внутри лежал кулон – кусочек полированного чёрного камня, оправленный в простую стальную проволоку.

– Обсидиан, – пояснила Лира. – С аномалии «Чёрный водопад». Эмпирические наблюдения показывают, что он… отводит внимание. Не делает невидимым, но как бы скользит по сознанию живых существ. Не всегда. Не со всеми. Но может помочь.

Серж посмотрел на камень, потом на женщину. Она не шутила.

– Спасибо, – сказал он и повесил кулон на шею, спрятав под рубаху. Камень был холодным, как лёд.

– Возвращайтесь с данными, Гром, – сказала Лира, и в её голосе впервые прозвучала не профессиональная строгость, а что-то похожее на человеческую теплоту. – Миру нужны не только артефакты. Ему нужны и те, кто может их доставить.

Через десять минут «Ползун» с рёвом вырвался из чрева «Дедала» обратно в мир ржавых руин и бесконечного ветра. Серж не оглядывался. Его мысли уже были на восточном склоне Хребта, где в тишине, нарушаемой лишь шелестом изменяющегося металла, ждал его дрон. И его цена.