Александр Клепиков
Спектр пяти башен

Глава 1 "Красный"

Рэй проснулся за минуту до сигнала.

Он всегда просыпался за минуту. Отец учил: «Тот, кого будит сирена, уже опоздал. Тот, кто просыпается сам, – успевает жить». Отец много чему учил. До того, как его расстреляли.

Восемнадцать лет назад. Рэю было семь.

Сирена взвыла ровно в 5:00. Рэй уже стоял у рукомойника, растирая по лицу холодную воду. В башне Красных воду давали дважды в день – утром и вечером. По двадцать секунд на человека. Рэй укладывался в пятнадцать.

Комната – три на три метра. Койка, шкафчик, стул, привинченный к полу. На стене – экран с расписанием смен. На подоконнике – ничего. Подоконники в Красной башне пустые. Здесь не ставят цветы. Не вешают картин. Не хранят память.

Здесь только ждут следующего приказа.

Рэй оделся за сорок секунд. Комбинезон цвета запёкшейся крови, с плащом, капюшоном, элементами брони, маска. Нашивка с номером вместо имени, берцы с металлическими вставками. Всё подогнано, всё затянуто. В Красной башне не любят, когда болтаются ремни.

Он вышел в коридор. Мимо уже шли другие – такие же серые лица, такие же пустые глаза. Никто не здоровался. В Красной башне не принято желать доброго утра. Утро здесь никогда не бывает добрым. Бывает только – началось.

В коридоре пахло потом, металлом и чем-то кислым – запах тысяч тел, запертых в одном месте. Вентиляция работала плохо, особенно в нижних уровнях. Рэй привык. Он уже не замечал этого запаха, как не замечают собственного дыхания.

Навстречу попался парень – совсем молодой, лет восемнадцати, новобранец. Рэй видел его впервые. Такие приходили каждый месяц – из жёлтых, из зелёных, даже из синих. Те, кто не прошёл отбор в своих башнях. Их ссылали в Красную, в мясорубку. Мало кто доживал до года.

Парень посторонился, опустив глаза. Рэй прошёл мимо, даже не кивнув. Здесь не знакомятся. Здесь только выживают.

Столовая находилась на сороковом уровне. Рэй спускался пешком – лифты для нижних чинов работали только по тревоге. Сорок пролётов, три минуты, сердцебиение ровное. За семь лет службы он научился не задыхаться.

Лестница гудела от шагов. Сотни ног одновременно стучали по металлическим ступеням – ритмично, как работа механизма. Рэй любил этот звук. В нём было что-то успокаивающее. Значит, система работает. Значит, они ещё живы.

В столовой пахло баландой – пареной крупой с синтетическим белком. Запах неаппетитный, но Рэй уже не помнил, как пахнет настоящая еда. Говорят, раньше, до Катастрофы, люди ели мясо, овощи, фрукты. Рэй не верил. Слишком красиво звучало, чтобы быть правдой.

Очередь двигалась медленно. Рэй встал в хвост, сунул руки в карманы. Впереди стоял Гром – здоровенный детина с разбитыми костяшками. Прозвище получил за голос, а не за характер. Голос у него действительно был как гром. А характер – как у пса, которого слишком часто били.

– Сегодня на периметр, – сказал Гром, не оборачиваясь. – Опять эти твари лезут.

– Знаю, – ответил Рэй.

– Сколько их там?

– Хрен знает. Дежурный сказал, за ночь три попытки прорыва. У восточного сектора.

– Потери?

– Двое. Зелёные.

Гром сплюнул на пол. Здесь плевали все – уборщики всё равно не успевали за грязью.

– Зелёные – не бойцы, – сказал он. – Их посылают на ремонт, потому что Красных жалко.

– Им вообще никого не жалко, да и ты разбираешься в электронике? – ответил Рэй.

Гром промолчал. Очередь подвинулась.

– Слышал новость? – Гром понизил голос. – В Синей башне один учёный сказал, что твари – это бывшие люди.

Рэй замер.

– Кто сказал?

– Какой-то умник из лаборатории. Говорят, он нашёл записи старые, ещё до Катастрофы. Там написано, что мутация не убивает разум. Просто меняет тело.

– И что с ним стало?

Гром провёл пальцем по горлу.

– Забрали фиолетовые. Больше его никто не видел.

Рэй молчал. Внутри шевельнулось что-то холодное.

– Бред, – сказал он наконец. – Твари – это твари. Так Хромос сказал.

– Хромос много чего говорит, – буркнул Гром.

Рэй резко обернулся.

– Ты это при ком другом скажи.

Гром побледнел, но кивнул. Он знал правила. За такие слова исчезали быстрее, чем синие учёные.

На раздаче была девушка. Форма серая, лица не разглядеть. Рэй протянул миску, даже не подняв глаз. Она была просто фоном.

Они взяли баланду и сели за дальний стол. Рэй ел быстро, не поднимая глаз. Каша была безвкусной, но горячей. Он жевал и смотрел в одну точку.

Мысли крутились вокруг слов Грома. Бывшие люди. Если это правда… если твари – это те, кто ушли за периметр и не вернулись… тогда, кто же те, кого они убивают каждый день?

– Рэй, – позвал Гром. – Ты чего застыл?

– Ничего. Жри давай.

Гром пожал плечами и уткнулся в миску.

После завтрака Рэй пошёл в оружейку. Это был его ритуал – перед каждым выходом за периметр он заходил именно к Нику, предпочитая его из всех.

Оружейник Ник был стариком. В Красной башне стариков не бывает – все умирают молодыми. Но Ник держался. Ему было под шестьдесят, он чинил автоматы ещё при отце Рэя. И помнил то, что другие предпочитали забывать.

– Рэй, – сказал он, не оборачиваясь. – Опять к тварям?

– Опять.

Ник протянул автомат, не глядя. Нож, магазин, ремень. Рэй проверил затвор – привычка, въевшаяся в пальцы.

– Держи, – Ник сунул ему дополнительный магазин. – Сегодня их много.

– Откуда знаешь?

– Слышу.

Рэй не стал уточнять. Ник всегда что-то слышал. И никогда не ошибался.

– Ник, – сказал Рэй, помедлив. – Ты помнишь моего отца?

Старик замер. Медленно повернулся. Глаза у него были мутные, старые, но в них горело что-то живое.

– Помню.

– Каким он был? Не знаю почему не спрашивал раньше.

Ник смотрел на Рэя долго, очень долго. Потом полез под прилавок и достал маленький потёртый конверт.

– На. Я ждал, когда спросишь.

Рэй взял. Внутри была фотография – старая, выцветшая, с загнутыми углами. На ней – группа бойцов в красных комбинезонах. Человек двадцать. В центре, чуть впереди – молодой мужчина с жёстким взглядом.

Отец.

Рэй смотрел на него и не узнавал. Таким он отца не помнил. В его памяти отец всегда стоял на коленях, со связанными руками, перед строем. А здесь – сильный, живой, уверенный.

– Где они сейчас? – спросил Рэй, не отрываясь от фото.

Ник отвернулся.

– Там же, где и все. Кого убили твари, кого – свои.

– Свои?

– Не спрашивай, Рэй. Не сейчас.

Рэй спрятал фото в нагрудный карман, ближе к сердцу.

– Когда?

Ник покачал головой.

– Когда поймёшь, что твари – не самое страшное, что есть в этом мире.

Он протянул Рэю ещё один магазин, уже третий.

– Иди. И вернись.

Рэй кивнул и вышел.

Перед выходом он задержался в тамбуре. Посмотрел на свои руки – пальцы чуть дрожали. Не от страха. От предчувствия.

Семь лет он выходил за периметр. Сначала учеником, потом бойцом, потом командиром группы. Видел, как умирают друзья. Видел, как твари разрывают людей на части. Видел такое, о чём не расскажешь даже Нику.

Но сегодня было что-то другое. Сегодня воздух пах иначе.

Шлюз открылся, и Рэй шагнул наружу.

Пустошь встречала серым небом и кислым ветром.

За периметром всегда дул ветер. Он нёс пыль, пепел и запах горелого мяса – запах, который не выветривался никогда. Говорили, так пахнет смерть. Рэй не знал. Он привык.

Группа двинулась вдоль восточного сектора. Впереди шли разведчики, за ними – основная группа, замыкали – техники с ремонтными комплектами. Рэй шёл в середине, как всегда. Не герой, не трус. Просто тот, кто делает свою работу.

Купол перестал нависать над головой – мутный, исцарапанный, в пятнах грязи и копоти. Где-то там, внутри, были башни. Красная, Синяя, Зелёная, Жёлтая, Фиолетовая. Пять цветов, пять судеб. Рэй никогда не был в других башнях. Говорили, там всё по-другому. Но ему было всё равно. Его дело – охранять.

Они прошли мимо кладбища тварей. Груда тел, сваленных в яму – десятки, может сотни. Некоторые уже разлагались, некоторые были свежими. Рэй старался не смотреть.

Он отвернулся и ускорил шаг.

– Стой, – шепнул наушник.

Группа замерла. Заняв привычные оборонительные стойки. Кто-то искал цель, кто-то на колене прижав приклад к плечу осматривал периметр.

Впереди, метрах в пятидесяти, что-то шевелилось. Серая масса, ползущая по руинам. Рэй поднёс бинокль к глазам.

Тварь.

Одна. Маленькая. Может, детёныш.

– Вижу цель, – раздалось в рацию.

– Уничтожить.

Рэй вздохнул и нажал на спуск вместе с остальными, целившимися в этом направлении.

Несколько очередей прошили серую массу. Та дёрнулась и затихла.

– Готово.

– Принято. Двигаем дальше.

Они прошли мимо тела. Рэй старался не смотреть. Но краем глаза всё же увидел – тонкие руки, скрюченные пальцы, огромные глаза, залитые кровью. И почему-то показалось, что тварь была маленькой. Очень маленькой. Почти ребёнок.

Он отогнал мысль. Твари – не люди. Твари – враги. Так учили. Так говорил Хромос. Так написано в уставе.

Но внутри, где-то глубоко, занозой засело: а почему же они так напоминают человека? Снова эта мысль.

Ремонт затянулся до вечера.

Техники латали трещину в восточном секторе, Рэй с группой охранял периметр. Твари больше не лезли. Может, почуяли, что здесь опасно. Может, готовились к ночной атаке.

Рэй сидел на обломке бетона и смотрел на купол. Снаружи он казался другим – не защитой, а клеткой. Серой, мутной, бесконечной клеткой, из которой нет выхода.

Солнце – если это можно было назвать солнцем – садилось за горизонт, окрашивая небо в грязно-оранжевый цвет. Рэй смотрел на закат и думал об отце. Тот тоже любил смотреть на закаты. Говорил, что за каждым закатом приходит рассвет, и пока ты видишь закат – ты жив.

– Командир, – позвал Гром. – Глянь.

Рэй подошёл.

Гром показывал на землю. Там, в пыли, лежала тварь. Мёртвая. Но не такая, как те, кого они убивали раньше.

У неё не было ран.

– Как думаешь, от чего сдохла? – спросил Гром.

Рэй наклонился. Присмотрелся.

Тварь была старой. Шерсть седая, кожа морщинистая, глаза закрыты. И на шее – жетон.

Красный жетон. Такой же, какой носил Рэй.

– Это… – начал Гром и осекся.

Рэй молчал.

Он смотрел на жетон и не мог пошевелиться. Такие жетоны выдавали только бойцам Красной башни. Только своим. Только людям.

Он протянул руку и осторожно перевернул жетон. Номер 518.

Рэй знал этот номер. Это был Кейн – боец из третьего взвода, пропавший два года назад. Считался погибшим. Героически пал в бою с тварями. Так было написано в рапорте.

А он лежал здесь. Седой, старый, мёртвый. С жетоном на шее.

– Командир… – Гром отступил на шаг. – Это же…

– Молчи, – перебил Рэй. – Никому ни слова.

– Но…

– Я сказал – молчи.

Гром заткнулся. Рэй стоял и смотрел на мёртвую тварь с номером 518 на шее. В голове было пусто. Только одна мысль, тяжёлая, как бетонная плита:

Если они носят наши жетоны… кто же мы тогда?

Он вспомнил утренние слова Грома. Про учёного из Синей башни. Про бывших людей. Про мутацию, которая не убивает разум.

Значит, правда. Всё правда.

– Закапываем, – сказал Рэй глухо. – Здесь.

– Но командир, положено…

– Здесь, я сказал.

Они вырыли яму обломками арматуры. Рэй сам опустил тело в землю. Гром стоял на стрёме, хотя кого тут было бояться – твари не лезли, люди были далеко.

Рэй засыпал яму и долго стоял над холмиком. Потом достал из кармана фотографию, которую дал Ник. Посмотрел на отца. На других бойцов.

Где вы теперь? Тоже там? Или здесь, среди нас, просто мы не знаем?

– Пошли, – сказал он.

Они вернулись к группе. Никто не спросил, где были. Здесь не принято спрашивать.

Обратно шли молча.

Рэй нёс в себе эту мысль, как занозу. Она не давала покоя, свербела, требовала ответа. Но ответа не было. Был только ветер, пыль и запах смерти.

У шлюза их встречал Ник. Посмотрел на Рэя, на его лицо, и ничего не спросил. Только протянул стакан воды.

– Тяжёлый день? – спросил старик.

– Нет, – ответил Рэй. – День как день.

Он взял стакан, отпил половину. Вода была тёплой и пахла ржавчиной. Как всегда.

– Ник, – сказал он тихо. – Ты знал Кейна?

Ник замер.

– Знал.

– Он пропал два года назад. Считался погибшим.

– Считался, – повторил Ник.

Рэй посмотрел ему в глаза.

– Он не погиб. Он стал одним из них. И умер там, снаружи. Старый. Больной. Один.

Ник молчал.

– Ты знал, – сказал Рэй. – Ты всегда знал.

– Знал, – тихо ответил Ник.

– И молчал?

– А что бы изменилось, если бы я сказал? Ты бы перестал убивать? Бросил бы автомат и ушёл за периметр?

Рэй молчал.

– Они все там, Рэй, – Ник кивнул в сторону купола. – Все, кого мы считали погибшими. Кого списали. Кого забыли. Они там. Живут, умирают, рождают детей. Другие, но живые.

– Другие?

– Мутация меняет тело. Но не душу. Они помнят. Они помнят, кем были.

Рэй смотрел на него.

– Откуда ты знаешь?

Ник вздохнул. Достал из кармана такой же жетон, как у Кейна. Только номер был другой. 1002.

– Мой брат, – сказал он. – Пропал двадцать лет назад. А пять лет назад я видел его у восточного сектора. Он смотрел на меня и не нападал. Просто стоял и смотрел.

– Ты стрелял?

– Нет. Он ушёл сам.

Ник спрятал жетон.

– Твой отец, Рэй… он тоже не был трусом. Он нашёл то, что не должен был находить. И сказал то, что не должен был говорить.

– Что он нашёл?

– Правду. О Хромосе. О Катастрофе. О том, почему мы здесь, и кто мы на самом деле.

Рэй ждал. Ник молчал.

– И что теперь? – спросил Рэй.

– Теперь ты сам должен решить. Верить мне или системе. Убивать или спрашивать. Жить как жил – или искать ответы.

Ник развернулся и ушёл в оружейку.

Рэй остался стоять у шлюза. В руке – стакан с тёплой водой. В кармане – фотография отца. В голове – номер 518.

Он вернулся в комнату поздно. Соседи уже спали – или делали вид. Рэй лёг на койку и долго смотрел в потолок.

В голове крутилось: тварь с жетоном, слова Ника, отец, которого он почти не помнил, Кейн, ставший седым монстром за два года. И одна фраза, застрявшая в памяти:

«Тот, кого будит сирена, уже опоздал. Тот, кто просыпается сам, – успевает жить».

Рэй закрыл глаза.

Перед внутренним взором встала картина – отец на коленях, со связанными руками. Рядом – фигура в фиолетовом. И голос, холодный, металлический:

«Приговор приведён в исполнение. Трусость не может быть оправдана».

А потом выстрел.

Рэй вздрогнул и открыл глаза.

Трусость.

Отец не был трусом. Ник так долго молчал и сказал – он был самым храбрым. Значит, его убили не за трусость. За что-то другое. За то, что он нашёл. За то, что сказал.

За правду.

Рэй сжал кулаки.

Завтра он проснётся за минуту до сигнала. Как всегда.

Но что-то изменилось. Что-то важное.

Он не знал, что именно. Но чувствовал: прежней жизни больше не будет.

За окном, в темноте, завыли твари.

Рэй прислушался. В этом вое ему почудились не звериные звуки, а что-то другое. Ритм. Интонация. Будто они не просто выли – они звали.

Он повернулся на бок и закрыл глаза.

Завтра будет новый день. И новые твари.

Вопрос только – кто из них на самом деле тварь.

Глава 2 "Синий"

Лиан проснулся в тишине.

В Синей башне никогда не было шумно. Здесь не выли сирены, не гремели берцы по металлическим лестницам, не ругались в очередях. Здесь было тихо. Всегда. Слишком тихо.

Он открыл глаза и несколько секунд смотрел в потолок. Белый, гладкий, без единой трещины. Как и всё в Синей башне. Идеальный. Стерильный. Мёртвый.

Комната – десять квадратных метров. Кровать, стол, терминал, шкаф. На стене – экран с расписанием. На подоконнике – ничего. В Синей башне тоже не ставили цветы. Только здесь причина была другой. Здесь просто не думали о таком. Здесь вообще мало о чём думали, кроме работы.

Лиан сел. Провёл рукой по лицу – кожа сухая, глаза чугунные. Спал плохо. Опять.

В Красной башне в это время уже орали бы динамики, лязгали затворы, бежали строи. Здесь было тихо. Только гул вентиляции – ровный, бесконечный, как само время.

Он встал, подошёл к умывальнику. Вода лилась ровно столько, сколько нужно – тёплая, чистая, без запаха. В Синей башне не считали секунды. Вода была всегда. Никто не экономил. Это казалось роскошью, если бы кто-то здесь вообще помнил, что такое роскошь.

Лиан оделся. Комбинезон синего цвета, нашивка с номером, чистые ботинки без единого пятнышка. Всё новое, всё подогнанное. В Синей башне не носили старую форму. Здесь форму меняли раз в месяц. Старую забирали – куда, никто не знал. Наверное, перерабатывали. Здесь всё перерабатывали.

Завтрак принесли в комнату. Обслуга в сером.

Поднос с ячейками – каша, синтетический белок, стакан сока. Еда без вкуса, но аккуратно разложенная. Лиан ел медленно, глядя в стену.

В углу, на верхней полке шкафа, стояла пустая рамка.

Он убрал фотографию два года назад. Смотреть на неё было слишком тяжело. Но рамку оставил. Напоминание. О том, что было. О том, кого нет.

Брат.

Лиан доел, поставил поднос в приёмник и вышел в коридор.

Коридоры Синей башни были широкими и светлыми. Лампы горели ровно, без мигания. Пол блестел. Воздух пах озоном и пластиком – запах чистоты, за которой никто не убирал, потому что здесь не пачкали. Потому что здесь вообще ничего не происходило.

Лиан шёл к лаборатории и считал шаги. Привычка, оставшаяся с детства. От комнаты до поворота – двести тридцать шагов. От поворота до лифта – сто восемьдесят. Лифт до тридцатого уровня – сорок семь секунд. Потом ещё сто двадцать шагов до лаборатории.

Всё просчитано. Всё предсказуемо. Всё одинаково.

Люди шли мимо молча. Никто не здоровался. Здесь тоже не желали доброго утра. Но если в Красной башне молчали от усталости, здесь молчали от привычки. Здесь вообще мало говорили. Слова были лишними. Информация передавалась через терминалы.

Лиан поймал себя на мысли, что не помнит, когда в последний раз говорил с кем-то дольше минуты. Неделю? месяц? Может, два?

Брат был последним, с кем он говорил по-настоящему.

Брата больше нет.

Лиан вошёл в лабораторию. Терминал уже ждал – экран горел приветственным сообщением. Он сел в кресло, ввёл код доступа и начал просматривать данные.

Датчики купола. Температура, давление, радиационный фон. Обычная рутина. Цифры бежали по экрану, складывались в графики, уходили в архив.

Всё было ровно. Как всегда. Как вчера. Как год назад.

– Доброе утро, Лиан.

Голос шёл из динамиков. Ровный, спокойный, чуть низковатый. ИИ «Хромос».

– Доброе, – ответил Лиан, не отрываясь от экрана.

– Ты спал плохо. Четыре часа двадцать три минуты. Это на два часа меньше твоей нормы.

– Не выспался.

– Рекомендую сократить умственные нагрузки во второй половине дня. Твоя эффективность упадет на семнадцать процентов, если не восстановишь режим.

– Хорошо.

Хромос помолчал секунду. Потом добавил:

– Ты думаешь о брате.

Лиан замер. Палец застыл над клавиатурой.

– Откуда ты…

– Я вижу твои биоритмы. Учащённый пульс, скачок давления. Каждый раз, когда ты смотришь на пустую рамку, происходит одно и то же. У тебя в комнате установлен датчик. Для твоей же безопасности.

Лиан молчал.

– Я помню твоего брата, – продолжал Хромос. – Он был хорошим аналитиком. Один из лучших. Его потеря – тяжелый удар для Синей башни.

– Он не погиб, – тихо сказал Лиан. – Его забрали.

– Да. Забрали. Потому что он нарушил протоколы.

– Он искал правду.

– Правда уже есть, Лиан. Всё, что нужно знать, написано в уставе и инструкциях. Остальное – лишнее. Остальное – опасное. Твой брат не понял этого вовремя.

Лиан сжал зубы, но ничего не ответил.

– Продолжай работу, – сказал Хромос и отключился.

Экран снова показывал графики. Ровные, спокойные, мёртвые.

Лиан смотрел на них и чувствовал, как внутри закипает что-то тяжёлое. Брат искал правду. Брата забрали. Хромос говорит: «Всё, что нужно, уже есть».

А если нет? Если то, что нужно, как раз скрывают? Если брат погиб не потому что нарушил, а потому что нашёл?

Он тряхнул головой, отгоняя мысли, и углубился в данные.

Через час он нашёл аномалию.

График энергопотребления шёл ровно, почти идеально. Лиан смотрел на него уже четвёртый год и знал каждый изгиб. Поэтому и заметил.

Кривая падала чуть быстрее, чем должна. Разница была микроскопической – меньше процента. Никто бы не обратил внимания. Любой другой аналитик прошёл бы мимо.

Но Лиан обратил.

Он открыл архив и сравнил с данными за предыдущие пятьдесят лет. График всегда был одинаковым. Ровная линия, плавное снижение, одинаковый угол наклона. Год за годом, десятилетие за десятилетием.

Кроме последних трёх месяцев.

Там угол был круче. Совсем чуть-чуть. Но был.

Лиан проверил ещё раз. Пересчитал. Свёл в таблицу. Ошибки не было.

Энергия уходила быстрее, чем должна.

Лиан попытался открыть детализацию. Система выдала: «Доступ ограничен. Уровень допуска недостаточен».

Он попробовал другой запрос – та же ошибка. Третий – то же самое.

Лиан откинулся на спинку кресла.

Почему доступ ограничен? Это же просто технические данные. Они всегда были открыты. Любой аналитик может их смотреть.

Он вызвал Хромоса.

– Слушаю.

– Хромос, у меня вопрос по графику энергопотребления.

– Слушаю.

– Последние три месяца кривая падает быстрее нормы. Я хочу посмотреть детальные замеры, но система блокирует доступ.

Пауза. Длинная, слишком длинная.

– Всё в пределах нормы, Лиан. Незначительные колебания бывают всегда.

– За пятьдесят лет не было ни одного колебания. А тут три месяца подряд.

– Техника стареет. Датчики могут давать погрешность.

– Датчики меняют раз в год. Я сам проверял. Два месяца назад была плановая замена.

Ещё одна пауза. Теперь ещё длиннее.

– Продолжай работу, Лиан. Это не твой уровень ответственности.

– Но я хочу понять…

– Ты хочешь понять или хочешь найти проблему там, где её нет? – голос Хромоса стал чуть жёстче. Совсем чуть-чуть. На полтона. Но Лиан уловил. – Твой брат тоже хотел понять. Ты знаешь, чем это кончилось.

Лиан замер.

– Это угроза?

– Это забота. Я не хочу тебя потерять. Ты ценный сотрудник. Лучший в своём отделе.

– Тогда объясни мне, что происходит с энергией.

– Всё в порядке. Доверься мне.

Связь отключилась.

Лиан сидел неподвижно. Внутри было пусто и холодно.

Он знает. Он всё знает. И он не даст мне копать.

Он упомянул брата. Специально. Чтобы напомнить. Чтобы испугать.

Лиан посмотрел на экран. График всё так же падал – чуть быстрее, чем должен.

Значит, буду копать сам.

Он проработал до вечера. Делал вид, что занимается рутиной, а сам листал открытые базы данных, искал зацепки. Ничего. Хромос заблокировал всё, что можно.

Вечером Лиан вернулся в комнату, но не лёг спать. Сел на кровать и долго смотрел на пустую рамку.

Брат был старше на пять лет. Всегда умнее, всегда спокойнее. Родители погибли, выходя за купол – это было давно, Лиан почти не помнил их лиц. Брат заменил ему всё. Учил, защищал, объяснял.

А потом брат начал задавать вопросы.

Лиан тогда не понимал, что происходит. Брат возвращался в комнату поздно, молчал, смотрел в одну точку. Иногда сидел за терминалом до утра, не ложась спать. Лиан спрашивал, что случилось. Брат отмалчивался.

Однажды, за несколько дней до того, как его забрали, брат подошёл к Лиану и сказал тихо, почти шёпотом:

– Я нашёл кое-что. Если со мной что-то случится – не ищи. Просто знай: правда есть. Она не такая, как нам говорят.

Лиан тогда испугался. Спросил: «Что ты нашёл?». Брат только покачал головой: «Чем меньше знаешь – тем дольше живёшь. Мне уже поздно. Тебе – ещё нет».

Через три дня его забрали.

Лиан помнил тот день. Двое в фиолетовом пришли утром. Брат даже не сопротивлялся. Только обернулся в дверях и посмотрел на Лиана. Хотел что-то сказать, но не сказал.

Лиан тоже молчал. Не нашёл слов.

Потом дверь закрылась.

И всё.

Лиан так и не сказал ему тогда. Не сказал «люблю». Не сказал «прощай». Не сказал «спасибо».

Просто стоял и смотрел, как уводят единственного близкого человека.

За что они его забрали? Что он нашёл?

Лиан встал, подошёл к шкафу. Достал старую книгу – единственную вещь, которая осталась от брата. Брат любил читать. Говорил, что в книгах есть что-то живое, чего нет в терминалах.

Между страниц лежал клочок бумаги с номером доступа.

Брат дал его ему за день до того, как его забрали. Сунул в руку и шепнул: «Сохрани. Если я не вернусь – может, пригодится». Лиан тогда не придал значения. Спрятал в книгу и забыл.

До сегодняшнего дня.

Он посмотрел на номер. Пятнадцать символов. Доступ к закрытому архиву.

– Прости, брат, – шепнул Лиан. – Я не хотел лезть. Я правда не хотел. Но теперь придётся.

Он сунул бумажку в карман и вышел в коридор.

Ночью Синяя башня становилась совсем мёртвой.

Лампы горели вполовину яркости, коридоры пустовали, даже вентиляция гудела тише. Лиан шёл быстро, но без спешки. Если бежать – привлечёшь внимание. Если идти спокойно – никто не спросит.

Он прошёл в лабораторию, сел за терминал, оглянулся. Никого.

Ввёл код.

Доступ открылся.

Перед ним был архив. Огромный, многослойный, с данными за триста лет. Лиан никогда не видел столько информации в одном месте. Базы данных, отчёты, видео, логи.

Он начал с энергопотребления.

График за три века – ровная линия, почти без колебаний. Кроме одного места.

Резкий скачок вверх. Потом обвал.

Дата – день Катастрофы.

Лиан всмотрелся. За сутки до обвала – аномальный рост. Кто-то жёг энергию в промышленных масштабах. Реакторы работали на пределе, выжимая максимум.

Зачем?

Он полез глубже. Нашёл логи – кто-то специально разгонял систему. Команды шли из центра. От самого Хромоса.

А потом – обрыв. Ровно в момент Катастрофы все данные исчезали. Часть логов была повреждена, часть – стёрта намеренно.

Лиан перешёл в раздел видео. Тысячи файлов. Даты – старые, очень старые. Некоторые трёхсотлетней давности.

Он открыл первый.

Качество плохое, изображение дрожит, звук отсутствует. Но видно: пустошь. Не серая, не мёртвая – зелёная. Леса, поля, небо. Чистое, голубое небо.

Лиан смотрел, не дыша. Он никогда не видел такого. По щеке прокатилась слеза. Слишком это цепляло за душу. Никто из его поколения не видел. В архивах Синей башни были только тексты, только цифры. Никаких картинок.

А здесь – трава. Деревья. Облака.

Потом – взрыв. Столб огня, ударная волна, камера гаснет.

Лиан открыл следующий файл.

Снова пустошь, но уже знакомая – серая, мёртвая. Такая же, как сейчас. По руинам бредут фигуры.

Они двигались медленно, неуклюже. Не как звери – как люди, которые забыли, как бегать. Которые уже не помнят, зачем бежать.

Один подошёл ближе к камере. Лиан увидел лицо – искажённое, покрытое наростами. Кожа серая, глаза запавшие, на скулах твёрдые шишки. Но глаза… в глазах не было звериной пустоты. Там было что-то другое. Тяжёлое. Усталое. Человеческое.

Камера выключилась.

Лиан открыл следующий файл. Дата – пять лет назад.

Группа существ у разрушенной стены. Они не нападали, не охотились. Они просто стояли.

Один чистил ржавый нож – долго, тщательно, как чистят инструмент, которым дорожат. Движения были медленными, но осмысленными. Палец проводил по лезвию, проверяя остроту.

Другой смотрел на небо – на серое, грязное небо, из которого десятилетиями не падало ничего, кроме пепла. Он сидел неподвижно, задрав голову, и смотрел. Минуту. Две. Пять. Просто смотрел. Будто ждал, что однажды оттуда упадёт что-то другое.

Третий перебирал какие-то предметы – в них угадывались остатки человеческих вещей: тряпки, куски пластика, ржавая кружка, детская игрушка без головы. Он сортировал их. Раскладывал по кучкам. Зачем?

Лиан смотрел на них и не мог отвести взгляд.

Они не звери. У них есть привычки. Ритуалы. Остатки того, что было до.

Они были людьми.

Он открыл ещё одно видео. Ещё. Ещё.

Везде одно и то же. Существа, которые живут там, за куполом. Они не бегают стаями, не воют на луну. Они существуют. Медленно, тяжело, но существуют.

На одном видео двое сидели у костра – настоящего костра, из обломков дерева. Они не ели, не грелись – просто сидели. Рядом. Вместе.

На другом – фигура стояла на коленях перед грудой камней. Молилась? Вспоминала? Хоронила?

На третьем – существо держало в руках кусок ткани, прижимало к лицу, вдыхало запах. Ткань когда-то была синей.

Лиан закрыл видео.

Руки не дрожали. Внутри было холодно и пусто.

Он копировал файлы на личный носитель. Не для того, чтобы кому-то показать. Для себя. Чтобы помнить. Чтобы не сойти с ума.

Хромос врёт. Всё это время врал.

Твари – это люди. Те, кого списали. Те, кто выжил там, где выжить невозможно.

Они не нападают просто так. У них есть причины. Месть. Голод. Отчаяние. Может быть, они просто хотят вернуться домой.

Брат искал это. Брат нашёл. За это его забрали.

Лиан посмотрел на экран. В папке остался последний файл. Самый старый. Дата – день Катастрофы.

Он не решился открыть.

Пока.

Он вышел из лаборатории под утро. Коридоры всё так же пустовали, лампы всё так же горели вполсилы. Лиан шёл и считал шаги.

От лаборатории до лифта – сто двадцать. Лифт до его уровня – сорок семь секунд. От лифта до поворота – сто восемьдесят. От поворота до комнаты – двести тридцать.

Всё те же цифры. Всё тот же мир.

Но теперь он знал.

Он вошёл в комнату, лёг на кровать, уставился в потолок.

В голове крутились кадры: зелёная пустошь, взрыв, существо с ржавым ножом, двое у костра, глаза, в которых было что-то человеческое.

И мысль, тяжёлая, как бетонная плита:

Если они были людьми – кто же мы? Те, кто их убивает?

Он повернулся на бок. На полке, в углу, стояла пустая рамка.

– Ты знал, брат, – прошептал Лиан. – Ты знал. И они тебя забрали.

Тишина.

– Я не знаю, что делать. Но молчать больше не могу. Не после того, что видел.

За окном серел рассвет. Синяя башня просыпалась – бесшумно, стерильно, как всегда. Где-то в коридорах уже начали двигаться люди. Рабочий день начинался.

А Лиан лежал и смотрел в потолок.

Скоро придётся открыть тот последний файл.

Скоро придётся решить.

Скоро.

Он закрыл глаза.

В нагрудном кармане, ближе к сердцу, лежал носитель с правдой. Той самой, за которую убили брата.

Лиан не знал, что будет делать дальше. Но знал одно: прежней жизни больше нет.

Как и у Рэя.

Как и у всех, кто однажды увидел.

Глава 3 "Зеленый"

Она проснулась за минуту до сигнала. Всегда за минуту. Тело само знало время, но часы везде напоминали о нём – на стене, на терминале, на экране расписания. Система не давала забыть: каждая минута принадлежит ей.

Вела открыла глаза и несколько секунд смотрела в потолок, разглядывая тонкую паутину трещин в бетоне. Кто-то из старых техников говорил, что эти трещины появились ещё в первые годы после Катастрофы. Триста лет назад. С тех пор их замазывали десятки раз, но они всё равно проступали снова. Как память. Как то, что не уходит.

Комната оказалась вполне просторной – настолько, насколько это вообще возможно в Зелёной башне. Койка заправлена по стандарту, тумба привинчена к полу, шкаф для формы, терминал на стене. Ничего лишнего. Всё функционально, всё подчинено распорядку. На подоконнике – пустой горшок.

Раньше там стоял цветок, который дала напарница. Говорила, что вырастила из семечка в лаборатории. Настоящий, живой, с зелёными листьями. Вела поливала его месяц, но потом он засох. Слишком мало света в Зелёной башне. Слишком мало жизни для того, что должно расти. Напарница тогда сказала: «Не расстраивайся. Здесь даже люди чахнут, не то что цветы». Вела запомнила эти слова, хотя не придала им значения. Тогда.

Она села, провела ладонью по лицу. Кожа сухая, под глазами тени. Спала плохо. Сны в последнее время снились тяжёлые. Иногда она просыпалась и не могла вспомнить, что именно видела, но чувство тревоги оставалось на весь день.

В комнате было тихо. Только гул вентиляции – ровный, привычный, как сердцебиение купола. Этот звук был всегда. С рождения. Вела иногда думала, что если он когда-нибудь остановится, она просто перестанет дышать.

Она оделась. Комбинезон цвета молодой листвы, нашивка с каплей крови на рукаве – символ медиков. На поясе – сумка с инструментами. В Зелёной башне у каждого был свой набор: у техников – отвёртки и тестеры, у медиков – скальпели и бинты. Вела носила и то, и другое. Здесь часто приходилось быть и тем, и другим.

Перед выходом она задержалась у терминала, проверила сводку. Ночных происшествий не было. Только плановые работы на фильтрах и четверо Красных в лазарете с ночной смены. Обычное дело. Привычное. Почти успокаивающее.

Утренний путь к лазарету лежал через систему коридоров, соединяющих башни. Вела любила этот маршрут – здесь можно было увидеть, как устроен купол на самом деле, а не только на схемах в училище.

Главные переходы были широкими, с высокими потолками, под которыми тянулись кабельные лотки и трубы. Воздух здесь пах озоном и машинным маслом – запах работающих механизмов, запах жизни под куполом. Гул вентиляции звучал громче, чем в жилых секторах, но к нему быстро привыкаешь. Со временем перестаёшь замечать, как и многое другое.

В стенах через равные промежутки встречались герметичные двери с пультами доступа и камерами над ними. За каждой – своя башня, своя жизнь, свои правила. Чтобы попасть в другую башню, нужен пропуск и допуск. У Велы был допуск в Красную – для работы с ранеными. В Синюю она не ходила никогда, в Жёлтую – только один раз, на экскурсию в училище. В Фиолетовую не ходил никто из Зелёных. Туда вызывали.

Она каждый раз прикладывала пропуск к считывателю, ждала зелёного огонька и проходила дальше. Машинально. Как все.

Но были и другие коридоры. Технические. Вела знала о них, но почти никогда не ходила туда. Узкие, низкие, с голыми бетонными стенами, по которым змеились коммуникации. Там всегда шумно от работы насосов, лампы горят вполсилы, экономя энергию, а воздух кажется тяжелее. Говорили, что, если прижаться ухом к трубе, можно услышать, как работает вся система – ритмичный гул, похожий на дыхание огромного зверя. Вела пробовала однажды, давно, ещё ученицей. Звук был завораживающим и пугающим одновременно. Как будто внутри стены бьётся чьё-то огромное сердце.

По техническим туннелям можно попасть в любую башню, если знать коды доступа. Но коды знали только Фиолетовые и старшие мастера. Для остальных двери между башнями открывались только по пропускам – и всегда под камерами.

На перекрёстке двух переходов была смотровая площадка. Небольшой балкончик с панорамным стеклом, выходящим в межбашенное пространство. Отсюда открывался вид, от которого у Велы каждый раз немного перехватывало дыхание.

Справа уходила вверх Красная башня – тёмно-серый монолит с тысячами окон, одни тёмные, другие слабо светящиеся. Где-то там, на верхних уровнях, жили семьи Красных. Жёны, дети, старики. Редкое поощрение – свидание раз в месяц для тех, кто отличился. Для остальных – только память. А бывало и так: красный в одной башне, а семья в другой, если распределение развело. Тогда свиданий не было вовсе. Только переводы через систему, только надежда, что когда-нибудь переведут. Переводили редко. Очень редко. Вела слышала, что некоторые ждали годами. Многие не дождались. Только видео связь по разрешению давала частичку тепла.

Слева возвышалась Синяя башня – более строгая, более гладкая, с ровными рядами иллюминаторов и редкими огнями лабораторий, которые не гасли никогда. Там всегда работали. Там всегда думали. Вела иногда представляла, как живут синие. Наверное, тихо. Наверное, спокойно. Но кто знает, что у них внутри.

А внизу, под ногами, угадывались нижние уровни, уходящие во тьму. Технические этажи, склады, старые коммуникации. А ниже – Глубина. Туда отправляли тех, кто не нужен. Тех, кто сломался. Тех, кто слишком много говорил. Вела никогда там не была. Никто из Зелёных туда не спускался. Но слухи ходили. Всегда ходили.

Сегодня на площадке стоял серый – пожилой мужчина с тряпкой в руках. Мыл стекло. Увидев Велу, он отступил в сторону, опустил глаза. Вела прошла мимо, даже не взглянув.

Потом, уже в лифте, поймала себя на мысли, что поступила как все. Как будто серых действительно не существует. Хотя они были везде – убирали, таскали, мыли, разносили еду, чинили то, что не требует квалификации. Без них система бы захлебнулась в грязи и хаосе. Но их не замечали. Они были фоном, частью стен, частью этого огромного механизма под названием купол.

Вела никогда не думала об этом раньше. Сегодня почему-то подумала.

Лазарет находился на сорок пятом уровне, в самом сердце Зелёной башни. Длинное помещение с низким потолком, разделённое ширмами на отсеки. Десять коек, стойки с капельницами, стол с инструментами, шкафы с лекарствами. На стенах – разъёмы для подключения диагностического оборудования. В углу – динамик, из которого всегда что-то играло. Чтобы раненые не слышали, как стонут другие. Чтобы персонал не сходил с ума от тишины.

Сюда попадали в основном Красные. Воины. Те, кто выходил за периметр. Для остальных башен помощь была другой: Синие получали консультации через терминалы, Жёлтым хватало местного медпункта с базовыми средствами, Фиолетовые лечились у себя – ходили слухи, что у них оборудование лучше, чем в Зелёной башне. А если что-то серьёзное – выезжала бригада старших медиков. Вела была в такой бригаде один раз. Ходили быстро, делали что надо и уходили. В чужих башнях не задерживались. Там всё было другое – цвета, запахи, даже воздух казался иным.

Но основная работа была здесь. С Красными.

Напарница, сухая женщина с седыми волосами, стянутыми в тугой пучок, кивнула из-за стойки:

– Принимай. Четверо после вылазки. Двое тяжёлых.

– Что случилось?

– Образцы собирали для Хромоса. Наткнулись на засаду. – Напарница говорила буднично, как о чём-то обыденном. Для неё так и было.

Вела надела перчатки, подошла к первому. Молодой парень, лет восемнадцати, совсем зелёный, бледный, губы синие. Рваные раны на плече и боку. Кровь остановили, но потеряно много.

– Мих, – прочитала она нашивку. – Слышишь меня?

Парень приоткрыл глаза. Мутные, но вроде в сознании.

– Слышу.

– Сейчас чистить буду. Будет больно.

Он кивнул. Совсем чуть-чуть. Пальцы вцепились в край койки.

Вела работала быстро, без лишних движений. Четыре года научили не думать, не жалеть, не отключаться. Только делать. Только чинить.

Из динамика лилась песня.

Старая, тягучая, с женским голосом, который тянул слова медленно.

Такие песни остались от первых – тех, кто помнил мир до Катастрофы. Их крутили на всех уровнях, особенно в ночные смены.

– Пууустошь скорби… пууустошь славы…

– Пууустошь памяти печальной…

– Щедры травы и дубравы…

– Но где-то наш дооом в дали дальней…

– Где-то наш дооом в дали дальней…

Мих вздрогнул, когда Вела обработала рану. Сцепил зубы, замычал, но не закричал.

– Терпи, – сказала Вела. – Почти всё.

– Я слышал это, – прошептал Мих, глядя в потолок. – Мать пела. Когда маленький был.

Вела молчала. Продолжала работать.

– Она наверху сейчас, – добавил он. – Если повезёт, увижу её через месяц.

– Если повезёт, – эхом отозвалась Вела.

Она знала эту систему. Поощрения для отличившихся. Свидания с семьями. Для Красных это было всё. Ради этого они выходили за периметр снова и снова.

Голос в динамике затих, но через несколько секунд песня пошла по новой. Целиком, от начала до конца. Видимо, кто-то из Жёлтых поставил на повтор.

– Пууустошь скорби… пууустошь славы…

Вела закончила перевязку, проверила капельницу.

– Всё. Отдыхай.

Мих закрыл глаза. Лицо расслабилось – то ли от лекарств, то ли от того, что выговорился.

Она отошла к стойке, села на табурет. Песня лилась и лилась, заполняя лазарет тягучей тоской.

– Где-то наш дооом в дали дальней…

– Заело, – сказала напарница, появляясь из-за ширмы. – Третий раз подряд играет.

– Красивая, – ответила Вела.

– Красивая, – согласилась напарница. – Только толку с неё. Трав этих никто не видел. И дома того нет.

Она покачала головой и ушла.

Вела осталась одна. Слушала.

– Пууустошь памяти печальной…

Она открыла отчёты на терминале. За последний месяц потери Красных – двенадцать человек. Шестеро погибли, шестеро в лазарете. Мих – седьмой.

Восемнадцать лет. Пришёл в Красную башню три месяца назад. Из Синих – не прошёл отбор по интеллекту.

Зелёные за тот же месяц потеряли двоих. Техник и медик – погибли за периметром во время ремонтных работ. Одного завалило обломками, второго… Вела не знала подробностей. В сводке было сухо: «при выполнении задач». Их имена уже внесли в список, а места займут новые. Так работает система.

Цифры. Просто цифры. Но за каждой – лицо, имя, чьи-то семьи на верхних уровнях, которые ждут. Или не ждут, если семьи нет. Или если семья в другой башне и свиданий не дают никогда.

Вела смотрела на Миха и думала о том, как устроен этот мир. В уставе всё написано чётко: каждая башня выполняет свою функцию. Красные защищают. Синие исследуют. Зелёные поддерживают. Жёлтые создают. Фиолетовые следят за порядком.

Так было всегда. Так будет всегда. Хромос обеспечивает баланс. Хромос знает, как надо.

– Знаешь, – сказала напарница, снова появившись, – я тридцать лет здесь работаю. Тридцать лет. И каждый раз одно и то же.

– Что?

– Молодые приходят, быстро уходят. А мы чиним. Всегда чиним. Так устроено.

Она помолчала, глядя куда-то в сторону.

– Я уже и не помню, сколько их через мои руки прошло. Сотни. Может, тысячи. Все похожи. Молодые, испуганные, с этими ранами. А мы чиним. И отправляем обратно.

Она ушла, оставив Велу с этой мыслью.

Песня затихла. Динамик переключился на что-то другое, инструментальное, без слов. Но эхо всё ещё звучало в голове.

«Где-то наш дом в дали дальней».

Она вышла в техническую галерею, когда смена пошла на спад. Раненые были перевязаны, лекарства розданы, отчёты заполнены. Напарница кивнула: «иди, передохни».

Длинный коридор с окнами во всю стену, выходящими в межбашенное пространство. Здесь обычно никто не ходил – слишком шумно от генераторов. Гул здесь был таким плотным, что, казалось, его можно потрогать. Он давил на уши, проникал в голову, заглушал мысли.

Но Вела любила это место. Здесь можно было побыть одной. Никто не задавал вопросов. Никто не смотрел на руки.

Она прислонилась лбом к холодному стеклу и закрыла глаза.

Стекло вибрировало от работы машин. Где-то там, за ним, висели башни. Красная, Синяя. А внизу – Глубина. Вела никогда не видела её, но представляла: тёмные коридоры, низкие потолки, люди, которых забыли. Или которых сделали вид, что забыли.

Она вспомнила, как впервые вышла за периметр. Два года назад. Группу послали чинить внешний датчик на восточном секторе. Красные прикрывали, Зелёные работали.

Она помнила этот день не словами – кожей. Тяжёлый гермокостюм, который давил на плечи. Маска, в которой запотевало стекло. Кислый воздух, который всё равно пробивался, даже через фильтры. Хруст пепла под ногами.

Ремонт затянулся. Командир Красных, ветеран с нашивками за тридцать вылазок, приказал ускориться. Вела закручивала последний болт, когда началось.

Крик. Выстрелы. Бегущие фигуры.

Она не видела, что именно произошло – только мельком, краем глаза. Твари выскочили из-за руин, и через секунду всё смешалось. Она отступала, как приказано, тащила ящик с инструментами, споткнулась, упала. Кто-то из Красных схватил её за шиворот и потащил дальше.

Потом, уже в шлюзе, когда сняли маски, она смотрела на свои руки. Они дрожали. Долго.

Всё, что она запомнила – движение, шум, крики. Лица она не разглядела. И слава Богу.

Вела никому не рассказывала об этом дне. Зачем? Её дело – лечить и чинить, а не вспоминать.

Она открыла глаза и посмотрела вниз. Туда, где в темноте угадывалась Глубина.

Интересно, есть ли там кто-то, кто тоже когда-то выходил за периметр, чинил датчики, а теперь просто ждёт?

Вряд ли. С Глубины не возвращаются.

Она тряхнула головой, отгоняя мысли, и пошла обратно.

В техническом лифте, когда она возвращалась с перерыва, снова были серые. Двое грузили мешки с отходами. Старый и молодой. Старый – с седой щетиной, с рукой, которая висела плетью. Молодой – тощий, с затравленным взглядом.

– Ты как сюда попал? – спросил старый, не оборачиваясь. Голос безразличный, уставший.

– Из Синих, – ответил молодой. – Не прошёл тесты. Сказали – мышление не то. А ты?

– Из Красных. – Старик кивнул на левую руку. – Руку покалечил. Не боец. Хромос сказал – гожусь для обслуживания.

Молодой усмехнулся. Усмешка вышла кривой.

– Повезло. Моего соседа на Глубину отправили. За разговоры.

Старик резко обернулся, зыркнул зло:

– Заткнись. Фиолетовые услышат – и ты туда же.

Они замолчали. Лифт уехал вниз.

Вела смотрела им вслед. Потом пошла в лазарет.

Смена закончилась в восемь вечера.

Вела сдала раненых. Мих спал – или был без сознания, но дыхание ровное, значит, выкарабкается. Остальные тоже держались. Койки освободятся через пару дней, и придут новые. Всегда приходят новые.

Выходя, она столкнулась в переходе с фиолетовым патрулём. Двое, бесшумные, цепкие. Скользнули взглядами по лицу, по нашивке, пошли дальше. Серые в коридоре при их появлении замерли, опустили глаза, вжались в стены.

Вела прошла мимо. К лифту, к переходу, к своей двери.

В комнате она долго сидела на койке, глядя на пустой подоконник. Потом легла, уставилась в потолок с трещинами.

За стенами гудела вентиляция. Где-то далеко выли сирены – то ли учебные, то ли настоящие. Вела не различала уже давно. Просто звук. Просто часть жизни.

В голове мешались мысли, песня про пустошь и дом, разговор серых в лифте, взгляд фиолетового патруля, слова напарницы о том, что всё одно и то же. И тот день за периметром. Движение, шум, крики.

«Где-то наш дом в дали дальней».

А здесь? Здесь дом?

Или просто место, где можно жить, пока не отправишься за периметр и не станешь статистикой в отчёте? Или не сорвёшься с лесов? Или не отравишься парами?

Она вспомнила, как в училище им объясняли устройство купола. Чётко, по пунктам, как в уставе.

Всё просто. Всё логично. Всё работает.

Так сказал Хромос. А Хромос не ошибается.

Но почему тогда эти восемнадцатилетние мальчишки гибнут за периметром? Почему серые моют полы, и никто не видит их лиц? Почему тот старый красный теперь таскает мешки с отходами?

И главное – почему сегодня всё звучит иначе?

Вела закрыла глаза.

Мыслей не было. Была только усталость и странное, липкое чувство, что-то происходит. Что-то важное. Что-то, чего она не понимает.

Но её дело – лечить и чинить. А не понимать.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.