Анна Серсэли
Сквозь время

Часть 1: Жизнь

Глава 1

Стоит только попристальнее вглядеться в настоящее, будущее вдруг выступит само собой.

Гоголь Н.

Судьба и время, как две далекие, и оттого еще более притягательные звезды, освещают наш тернистый и исполненный непредсказуемых поворотов жизненный путь. Как нам хочется повелевать ими, однако этому не суждено сбыться. Мы подобны марионеткам в их спектакле, наш жребий брошен, они дергают за ниточки, заставляя нас играть по их правилам, разрешая нам лишь немного импровизации в предложенном варианте пьесы. Своим выбором мы можем стремительно приблизить развязку, но есть вероятность отсрочить неминуемый конец спектакля, плутая в лабиринтах фабулы и, втайне лелея надежду, что нить сюжета еще довольно длинна. Увы, нам не дано заранее предугадать, к чему приведет выбранная роль, но от этой, едва уловимой интриги, мы, как гончие, распаляемся погоней за призрачным временем и уже не в силах замедлить бег.

Сюжет каждого спектакля неповторим, но концовка едина. Несчастны те, чья пьеса превратилась в драму, насыщенную горечью неисполненной мечты; страдают те, кто претворил мечты, принадлежавшие другим; и лишь немногие испытывают истинное наслаждение, взирая на сыгранный спектакль слезами умиления, осознавая, что их мечта сбылась, и большего желать они уже не в силах. Только они готовы покинуть сцену, оставляя шлейф своей победы над собственной участью, но не над временем, ибо оно непобедимо.

Сидя у окна, я рассуждала над неожиданными зигзагами своей судьбы. Да, они остались позади, но я не уставала благодарить провидение, ниспославшее мне возможность перехитрить коварство времени. Оно безжалостно к нам и никогда не дает второго шанса, но жестоко карает, коли из множества вариантов мы выбрали ложные иллюзии. Цепляясь за них, как за спасительную соломинку, мы заставляем утихнуть голос сердца, обрекая себя на ад разочарования. В конце пути большинству из нас остается горький осадок раскаяния да напрасно потраченные безвозвратно ушедшие годы. Однако стоит лишь внимательнее прислушаться к словам, пусть даже мимолетно брошенным вслед, и призрачный намек на тот самый единственный путь промелькнет вдали и поманит за собой.

Разорвать кольцо обмана, плотно окутавшего своим белым саваном, и найти в тумане неизвестности тот самый едва различимый поворот на извилистом пути жизни – мне помог поистине удивительный случай. Сейчас я все чаще вспоминаю моменты прошлого, на которые не обращала внимания раньше, но теперь я смакую эти воспоминания, словно неповторимый букет ароматного вина, наслаждаюсь каждой каплей, стараюсь оттянуть удовольствие, чтобы послевкусие осталось подольше и постепенно приятно таяло на языке.

Эта история, не дает о себе забыть, она принадлежит нам обеим – мне и моей бабушке, Елене, как она просила себя называть. Я обожала Елену и боготворила ее. Еще бы, ведь не каждый может похвастать, что он является родственником выдающегося композитора, виртуозно владеющего скрипкой. Я пыталась пойти по ее стопам и поступила в музыкальную школу, но, похоже, мне на ухо умудрился-таки наступить медведь: я играла фальшиво, словно пилила на лесопилке. Уважая слух моих домашних и бабушкины чувства, я оставила это занятие и нашла свое призвание в другом, не менее тонком ремесле: настройке струн человеческой души. Я поступила на факультет психологии, окончив его с отличием. Психология оказалась именно тем направлением, в котором я стала таким же виртуозом, как Елена в музыке.

Но я отклонилась от описания того памятного осеннего дня две тысячи семнадцатого года. Именно он стал крутым виражом, навсегда изменившим мое представление о необратимости будущего. В тот год Елена сильно простудилась, но на простуду мы, порой, не обращаем никакого внимания, ведь есть верные способы вылечить ее за считанные минуты. Однако для моей бабушки лекарства оказались бесполезны, и ее простуда переросла в сильнейшее осложнение на сердце, надолго прописав в больнице. Наш семейный врач категорически запретил ей покидать стены палаты, поэтому я специально выпросила внеплановую практику на учебе, чтобы навещать ее почти ежедневно. Так вот, в тот день она попросила меня приехать.

– Кира, дорогая, я так рада, что ты приехала так скоро! Подойди, милая, садись вот тут, поближе, – бабушка указала на уютное кресло подле себя. Елена всегда с нетерпением ждала моего прихода, чтобы поделиться радостью нового дня и потолковать о трудностях, возникавших на моем жизненном пути. С ней я забывала о всяких неурядицах, и любая сложность, омрачавшая мое существование, немедленно исчезала с лица земли, стоило бабушке дать свой мудрый совет. Но сегодня я слышала волнение в ее голосе: «Я чувствую, что настала пора передать новому поколению традицию, которую я чтила все эти годы. Мне хочется, Кира, чтобы мои внуки и правнуки, а также их дети и внуки помнили каждое поколение, давшее жизнь нашему роду. Я воссоздала наше генеалогическое древо, а также постаралась описать все события своей жизни как можно подробнее: раскрыть будущим поколениям нашей семьи свою жизнь такой, какой сама воспринимала ее. Я хочу, чтобы ты стала хранительницей истории нашей семьи.

– Хранительницей истории? – Заинтригованная едва уловимой тайной, сквозившей в ее словах, я присела на край кресла, с интересом глядя на шкатулку у нее в руках. Елена с любовью погладила миниатюрную вещицу, словно та живая, и перевела взгляд на меня. Я была ее любимицей, бабушка говорила, что видит во мне себя в молодости. Такой же дерзко вздернутый нос, глаза цвета сочной летней травы на лугу, с необыкновенной способностью изменяться, подобно хамелеону, в дождливую погоду. Правда, волосы у Елены всегда были темно-каштановые, а мне достался цвет волос матери – льняной с рыжими переливами.

– Именно! Ты знаешь, что я всегда старалась относиться к вам с Ларисой одинаково, но нас с тобой связывает нечто большее, чем родственные узы. Я постоянно ощущала невидимую нить, словно мы близнецы, рожденные хоть и в разное время, но тонко чувствующие настроение друг друга. Ты пошла по моим стопам, хоть и не стала музыкантом, но нашла в себе другой, похожий дар, приносить людям умиротворение. Я решила, что ты отнесешься к моему увлечению со всей серьезностью, в отличие от сестры. Лариса совсем другая… – Елена задумалась, ее взгляд стал отрешенным, она продолжала смотреть на меня, но я видела, что взор ее устремлен внутрь своей памяти, туда, где хранятся дорогие сердцу воспоминания. – Когда родилась Лариса, – сделала отступление Елена, – дрязги между мною и Светланой, наконец, завершились миром и согласием. Я, как и всякая вновь испеченная свекровь, ревностно следила за каждым шагом невестки, раздувая скандал по любой, даже мелкой оплошности. Однако добилась лишь того, что мои козни испортили отношения между твоими родителями. Моя любовь, мой Алешенька не раз помогал мне образумиться, как ангел-хранитель, он берег хрупкое счастье нашей семьи. – Елена вздохнула, – да, как жизнь скоротечна, и нужно ценить ее неповторимые мгновенья. Как только я узнала, что твоя мать ждет Ларочку, обиды и ревность навсегда остались за дверьми нашего дома. Невзирая на мой закоренелый материнский эгоизм, Светлана дала мне шанс принять участие в вашей жизни, за что я буду вечно ее благодарить. Твоя мама – очень мудрая женщина, и я счастлива, что мой сын нашел себе такую достойную жену. – Бабушка задумчиво посмотрела в окно; там шелестел клен, и веткой легонько стучал в стекло.

Я знала, что Елена всегда помогала маме и защищала, когда отец, бывало, журил ее за слишком фанатичное увлечение своей работой; она могла готовиться к выставке в галерее и не замечать скоротечности времени. Возвращаясь за полночь, мама безропотно выслушивала монолог отца, а затем поднималась к нам, убедиться, что в пылу детских сновидений мы не раскрылись, скинув одеяло на пол. Но вместе с тем мама не позволяла работе затмить семью и вскоре, поддавшись на уговоры отца, оставила галерею, полностью посвятив себя нам. Однако частенько я замечала грусть в ее глазах. От бабушки тоже не укрылась хандра мамы, и однажды она предложила ей поработать у своего хорошего друга в магазине антиквариата.

Я всегда удивлялась природному чутью Елены: она, словно музыку, слышала неуловимые вибрации человеческих эмоций и могла так точно предложить идеальный вариант решения любой, казалось бы, самой неразрешимой проблемы. И кому, как ни ей, знать, что семья – главное в жизни, и надо ценить каждый миг, прожитый с любимыми и дорогими сердцу людьми. Все может негаданно оборваться, и ты не успеешь сказать им самые важные слова. Но она успела и хотела, чтобы я сохранила и передала следующим поколениям ее разноцветный букет осени, хранившийся в массивной шкатулке из червленого серебра.

– Я закончила свои главы жизни, перенеся воспоминания на бумагу. Они наполнены моими чувствами и переживаниями, я хочу, чтобы ты знала, какой я была. Надеюсь, ты продолжишь мою традицию и дополнишь дневник своими собственными мыслями и воспоминаниями, рассказывая будущим поколениям о себе и дорогих тебе людях.

– Так там твой дневник? – Я была удивлена. Елена никогда об этом не упоминала, даже вскользь, и мне казалось, что дневник – удел детских забав.

– Дневник – это слишком узкое слово для того, что заключено на страницах этой тетради, но коли тебе так удобно, назовем его так. Думаю, что ты откроешь для себя много интересного, ведь мне есть что поведать о себе. – Бабушка слабой рукой подняла шкатулку, но та оказалась слишком тяжелой и выскользнула. Я успела подхватить ее на лету. Шкатулка больше походила на небольшой сундучок с изящными ножками и такой же резной ручкой. Червленое серебро, украшенное рисунком с тонко очерченными линиями какого-то искусно выгравированного мотива, словно скрывало тайну, оберегаемую маленьким замочком с серебряным ключиком, головка которого повторяла мотив сундучка. Елена всегда носила ключик на шее, но лишь теперь я поняла, что это вовсе не украшение.

– Так вот для чего этот изысканный ключик, теперь я понимаю, почему он всегда при тебе.

– Да, – улыбнулась Елена, дотрагиваясь до него, – я сделала сундучок и ключик на заказ, попросив выгравировать символ вселенской силы Рода под названием Родимич. Он означает закон преемственности познания мудрости Рода, от предков к потомкам. Смерть неискоренима. Благодаря ей, мы понимаем, как быстротечны мгновения жизни. Мы учимся дорожить нашим прошлым и настоящим, только они представляют высшую ценность для души. Воспоминания, что может быть важнее! Опыт, основанный на чувствах и переживаниях, что прекраснее этого! – Бабушка задумалась, глядя в окно. День середины осени выдался на славу солнечным, листья меняли цвет, а некоторые уже медленно опадали, шурша под ногами. Елена называла эту пору мудростью природы, когда зелень лета сменяется пестрым нарядом цыганки осени. Столь красочный и прекрасный сон, может дарить только она, вздорная, непредсказуемая пора, но этот сон запомнится до самой весны: разнообразный букет красок в прозрачном, холодном воздухе.

– Вот и облетели деревья, скоро зима… – задумчиво проговорила бабушка.

– Да, – согласилась я и тоже посмотрела на улицу. Я не могла найти в осени хоть каплю прелести, даже несмотря на ее краски. Для меня она означала только одно: неизбежность холодов. Мы надеялись, что Елену к тому времени выпишут. Семен Маркович, наш семейный врач, давал обнадеживающий прогноз состояния бабушки. Ей прописали лучшие лекарства и ревностно следили за соблюдением режима. А раз ее выздоровление не за горами, зачем она передает мне свои воспоминания, ведь ей будет что написать еще добрый десяток лет, а то и больше. Но мне подумалось, что Елена хочет посвятить меня в пору веселых университетских лет, когда они с дедушкой познакомились. Мне она рассказывала истории разных лет жизни, но не углублялась в детали. Елена прервала затянувшуюся паузу: «Детка, ты прочтешь в дневнике много интересного о моей молодости, но все же, пока есть время, я хочу рассказать тебе самые важные для меня моменты!»

– Конечно, бабушка, мне очень интересно услышать от тебя твою историю, дневник – это… – Я осеклась, потому что не могла найти подходящего слова, не хотелось говорить, что он подобен мемуарам или реквиему по давно минувшим годам юности. Но она поняла меня и грустно улыбнулась. Сняв цепочку с ключиком с шеи, она поднесла его к замочной скважине. Замочек легонько щелкнул, и шкатулка распахнулась. Внутри лежала тетрадь, похожая на книгу, в старинном кожаном переплете. Осторожно вытащив ее, Елена открыла первую страницу. На ней я увидела портрет мужчины с пронзительными глазами, словно глядевшими тебе в душу.

– Какие глаза! – Вырвалось у меня, на что бабушка согласно закивала головой.

– И, правда, но вот что удивительно: я его не знаю! – Она рассеянно глянула на меня, как бы спрашивая: «Разве такое может быть?»

Я наморщила лоб, удивляясь ее растерянности: «Как же тогда этот портрет очутился в твоем дневнике?»

– Я сама положила его сюда, – просто ответила Елена, проведя пальцем по контуру лица. – Я попросила твою маму нарисовать его лицо, и вышло весьма недурно.

Во мне проснулся дремавший до поры психолог: «Так ты запомнила его лицо так детально!?»

– Значит, так, – подтвердила она и перевернула страницу. Портрет так и остался загадочной тайной, будоражившей мое воображение. Мне непременно нужно было узнать историю его появления, но как?

Между тем бабушка передала тетрадь мне и попросила прочесть. «Первое августа», – было выведено правильным каллиграфическим почерком.

– Да-да, я помню, в этот день состоялся мой дебют, в честь которого я сделала первую запись в своем дневнике. Решила, что начну составлять хронологию самых памятных моментов, но, постепенно увлекаясь, писала уже обо всем, что происходило со мной почти каждый день, – засмеялась Елена. – Тогда, первого августа, я так волновалась, стоя за кулисами и глядя, как другие дебютанты выходят один за другим в сияющие лучи прожекторов. Я слишком серьезно воспринимала свое первое выступление. Подумать только, кажется, вчера я взяла скрипку в руки впервые, но мы с ней уже отметили наш пятидесятилетний юбилей совместного творчества. Тогда, в первый раз, стало неописуемо страшно: в зале собралось столько людей, я даже боялась выглядывать за занавес. Когда подошла моя очередь, я зажмурилась, чтобы не видеть тысячи глаз, устремленных на меня, и сыграть этюд от начала и до конца без ошибок. «Боже, объявили мой выход, я с ума сойду от страха сейчас!» – прочитала я запись в дневнике, и Елена улыбнулась: какой неопытной и наивной я была. Триумф или провал! Видишь, как неотвратимо!» – И мы вместе тихо засмеялись.

Я обожала слушать записи бабушкиных концертов, жаль, что мне не пришлось слышать их вживую. Ко времени моего рождения она совсем перестала выступать и ездить на гастроли, скорбела по умершему мужу. Я видела на ее тумбочке в спальне фотографии дедушки, наши семейные фото, где они сначала вчетвером, затем впятером с мамой и моей старшей сестрой Ларой, но меня ему увидеть не пришлось. Он умер за неделю до моего рождения. И лишь изредка Елена брала в руки скрипку, только когда за круглым столом собиралась вся наша дружная семья, и нам удавалось уговорить ее сыграть одно из своих сочинений. Тогда для меня наступала высшая степень блаженства: инструмент в руках Елены оживал, словно смычок касался потаенных струн человеческой души, трепетавших от его легких прикосновений, рождая музыку, пронизанную настолько сильными чувствами, что никто не оставался равнодушен. Мама в этот момент не могла сдержать слез и поспешно утирала рукой упавшую на щеку слезинку; отец опускал глаза, чтобы не выдать своей «слабости»; о нас с Ларой и говорить не приходится. Даже суровое лицо мужа сестры, всегда такое непроницаемое, добрело и приобретало подобие детской наивности, с чуть приподнятыми бровями и округлившимися глазами. Но последнее время Елена совсем не играла, и даже уговоры не оказывали на нее никакого влияния. Я очнулась от своей задумчивости, услышав, что бабушка попросила продолжить чтение.

«Когда я вышла на сцену и увидела всех этих людей, то просто впала в транс. Даже не могла поднять скрипку, стояла и, с выпученными глазами, смотрела на полный зал. Неужели у меня страх перед публикой!? Наступила неловкая пауза, я ощущала растущее напряжение внутри.

И вдруг! Наши глаза встретились, и все остальное исчезло, все, кроме Него! Его глаза обволакивали меня нежностью, убаюкивали, и страх отступил, уступив место полету к безмятежному счастью, словно за спиной выросли крылья.

Глубокий вдох, и, словно в гипнозе, глядя в его бездонные глаза, я подняла скрипку и провела смычком по струнам. Скрипка издала высокий звук, потом еще один, и… полилась музыка. Она плакала и пела, рассказывая о любви, несчастной и неразделенной, но я не понимала глубину этюда, ведь я не знала горечи несчастной любви. Я была обескуражена собственными чувствами, такими неизведанными, но всеобъемлющими, как космос.

Я старалась считать такты, чувствовать переломные моменты музыки, но тщетно. Все, что я слышала, это стук собственного сердца, отдававшийся звоном в ушах. Наконец, последние аккорды утихли под сводом концертного зала.

Публика аплодировала стоя. Оказалось, я сыграла превосходно о чьей-то неразделенной любви. Но моя любовь только начала пробиваться робкими ростками внутри, заставляя меня пульсировать потоком нового вдохновения».

Я оторвалась от чтения и увидела, как Елена мечтательно улыбается, – он поднялся ко мне на сцену. – Сказала она, и лицо ее просияло.

– Дедушка? – выдохнула я.

– Да… Это был он. Алешенька робко протянул мне букет из орхидей. Мой первый букет, подаренный любимым, я, наверное, тогда стала краснее, чем бардовый занавес, опустившийся так некстати между нами. Лучезарно улыбаясь, он отодвинул край тяжелой бархатной ткани, подходя ко мне, и мы остались наедине, скрытые от сотен любопытных глаз. Алеша был старше меня на пару лет, поэтому мое смущение рассмешило его, но он старался не подавать вида. Он просто протянул мне открытку и сказал: «Я буду ждать твоего ответа».

– Ответа? – переспросила я, встрепенувшись.

– Да, – счастливо засмеялась бабушка, – ведь на открытке он написал, что хочет пригласить меня на свидание. Мое первое свидание! Открытка все еще в шкатулке. Я сохранила ее, как и все, что мне дарил мой ненаглядный!

Я заглянула в шкатулку и увидела на дне бледно-желтую блестящую открытку. Внутри красивым каллиграфическим почерком было написано: «С нетерпением жду нашего первого свидания. Я позвоню, чтобы услышать твое согласие».

«Как смело», – я бережно положила открытку в шкатулку, еще раз взглянув на нежный букетик на открытке, так искусно нарисованный умелой рукой художника.

– Да… Узнав у моей подруги Кати домашний номер моего телефона, он позвонил, чтобы услышать «да», – смеясь, сказала бабушка.

– Как красиво, – я мечтательно закрыла глаза. – Дедушка оказался настоящим романтиком. Вот Денис бы даже не догадался о такой возможности, ему и в голову такое не пришло бы! – Я даже надулась, подумав о его неуклюжих жестах внимания. Денис стал частью моей жизни два года назад, и наши рутинные отношения на корню убили всякие робкие ростки романтики, оставляя голый бетон обыденности. Я была слишком старомодной для нынешнего века, может, потому он охладел…

– Он позвонил… – Голос Елены отвлек меня от грустных размышлений. – Я взяла трубку и потеряла дар речи. Не могла вымолвить ни слова, просто молча стояла и слушала, а внутри бушевал огонь! Лишь когда в трубке раздался смех, я очнулась, но что я пропустила? Собственно, все!

«Привет, – сказал он мне уже в который раз, – ты там?» – «Да», – еле выдавила я из себя.

«Значит, ты согласна, вот и отлично!» – «Я согласна со всем, что ты скажешь!» – кричало все мое существо, но вслух я лишь промямлила снова еле слышное: «Да» – и услышала в трубке тихий смех.

«Я зайду за тобой, скажем, в пять». – «Хорошо», – согласилась я.

«Вот и договорились. Диктуй адрес». – «Какой?» – Глупый вопрос, конечно, мой. Но я не успела опередить его смех.

«Твой адрес, извини, мне не удалось выведать его у твоей подруги». Смеясь, он добавил: «я решил, что ты можешь сама мне его продиктовать, как считаешь?»

«Записывай», я смущенно продиктовала адрес. Я с нетерпением ожидала нашего первого свидания, перебирая свой гардероб вместе с Катей.

– А откуда он знал твою подругу? – спросила я, изнывая от любопытства.

– В том-то и вопрос, – загадочно улыбнулась бабушка. – У Кати был старший брат Петр, и они с Алешей с детства дружили, можно сказать, были не разлей вода. В один прекрасный день я пришла в гости к Кате, опередив его всего на полчаса. Он пришел позже, вот я его и не заметила. Мы с подругой в тот день репетировали этюд, который собирались играть дуэтом. Зато он прекрасно видел меня и слышал мою игру на скрипке, после чего потерял покой и сон, – добавила бабушка. – Однако познакомиться нам удалось лишь спустя три месяца. Все это время твой будущий дедушка исправно ходил в консерваторию на показательные концерты, где однажды состоялся наконец и мой дебют. Так он и приобщился к классической музыке.

С моим любимым Лешенькой я могла оставаться беспомощной, плутающей в зачарованном лесу принцессой, которой требуется надежная защита и твердое плечо храброго и доблестного рыцаря. – Я представила себе картину: Елена, плутая в чаще, не может найти дороги домой, но вот вдали показался силуэт всадника на, разумеется, белом коне. Он спешился и, подхватив уставшую деву, склонившую голову ему на плечо, усадил ее на коня. Вскоре они достигли замка, где зажили долго и счастливо. Да, сказки не мое призвание!

«Несмотря на свой возраст, а это уже второй курс консерватории, я все еще витала в облаках и, по словам мамы, совершенно была неприспособленна к жизни. Алеша, в отличие от меня, определил для себя цели далеко на …дцать лет вперед и шел строго намеченным путем к претворению их в жизнь.

Но недаром говорится, что противоположности найдут друг друга, – бабушка снова улыбнулась. Мне стало тепло на душе при мысли о том, что она улыбается, и в этом есть и моя заслуга. – Вот мы и нашлись», – закончила она свой рассказ.

Внезапно по стеклу забарабанил дождь, мы обе вздрогнули и посмотрели в окно. С минуту Елена молчала, затем вдруг промолвила: «Она плачет вместе с моим сердцем». Я не нашлась, что ответить. Казалось, откуда-то издалека, а может, из самого прошлого, раздавались звуки музыки. Смычок парил, едва касаясь струн. Очертания зала, публика ловит каждое движение музыканта, стараясь не дышать, чтобы не нарушить робкое волшебство, пробуждающее в сердце и душе каждого трепетные ростки надежды и любви. Вот смолкли последние аккорды, зал, словно очнувшись от пленительных чар, взорвался овациями. Но по-настоящему Елена начала принимать аплодисменты лишь, когда исполняла собственные сочинения.

– Моя любовь окрылила меня, подарила мне неиссякаемый источник вдохновения. Мой ненаглядный друг, мой Лешенька, стал моей музой, я написала много этюдов, колыбельных, пару десятков рондо, – но каждый раз, заканчивая очередное произведение, я, словно ревностный критик, искала в нем изъяны, все они казались мне неидеальными, хотя мой учитель была иного мнения.

Она постоянно записывала меня на различные конкурсы и выступления молодых композиторов. Не без удовольствия она сообщала всем вокруг, что оное юное дарование взращено ее неусыпными заботами и хлопотами. Тем не менее, я уважала ее мнение, она помогала мне совершенствовать мастерство, а греться в лучах славы желает каждый, и, если есть малейший намек на одаренность, то почему бы ни использовать его на общее благо.

Зазвонил телефон, я взяла трубку. Тревожный голос мамы спрашивал, когда меня ждать домой. Удивительно, как трепетно она продолжает заботиться обо мне и Ларисе, хотя мы оставили далеко позади рубеж беззаботного детства. Глянув на часы, я поняла, почему она так волнуется, время действительно стремительно улетало. Елена тоже заволновалась, что я так засиделась.

– Я буду тебя ждать завтра, – с надеждой сказала бабушка, сжимая мою руку.

– Я обязательно приду, – пообещала я и на прощание поцеловала ее в щеку. – Оставить дневник?

– Возьми, прочтешь дома, самое важное не в нем. Оно здесь, – Елена коснулась сердца. – Моя память и любовь, все чувства к самым близким людям впитались каждой клеточкой сердца. Ступай, не станем заставлять Свету волноваться, но я буду ждать тебя.

Глава 2

Я вышла под промозглый осенний дождь. Как разительно холодные, мелкие капли осенней сырости отличаются от стремительного и теплого летнего ливня! Летом под ливнем, иной раз, хочется просто стоять и наслаждаться его искрящейся мощью. И напротив, осенний дождь больше напоминает слезы, щемящей тоской отдающие в душе. Плотнее закутавшись в пальто, я устремилась к машине, на бегу думая, какими живыми и детальными предстали передо мной воссозданные Еленой картины прошлых лет. Мне хотелось с головой окунуться в море ее яркой жизни, познать глубину переживаний, увековеченную простыми чернилами на пожелтевших страницах дневника. То и дело, касаясь свободной рукой шкатулки, зажатой под мышкой, я убеждалась в ее сохранности, будто боялась, что она непостижимым образом растворится в воздухе, оставляя мои вопросы без ответов.

Немало страниц в жизни Елены до сих пор оставались загадкой для меня. Одной из волнительных тайн можно было назвать чудесно сотворенный эликсир, исцеливший бабушку от смертельного недуга. Как дедушка изобрел формулу его состава, никто до сих пор не знает!

Патент на поистине волшебный эликсир унаследовал мой отец; лекарство приносило нашей семье весьма существенный доход и, невзирая на простоту состава, производило неоспоримый исцеляющий эффект, который тщательным образом анализировали ученые из корпорации «Футура». Но, как они ни бились над усовершенствованием лечебного влияния столь простых ингредиентов, видоизменяя состав формулы, добавляя более сложные элементы, неизменно возвращались к первоисточнику, убеждаясь, что любое вмешательство убивает лечебные свойства лекарства.

Незаметно я доехала до дома. Родители сидели за столом и о чем-то тихо шептались. Когда входная дверь хлопнула, мама, оглянувшись на меня, сказала: «Кира, милая, ужин стынет, быстрее переодевайся и к столу».

– Я не голодна, я перекусила по дороге, – солгала я и поднялась в свою комнату. Мне хотелось поскорее приступить к познанию неизведанного мира Елены и дедушки, которого мне не довелось никогда узнать. Прежде чем открыть бабушкины воспоминания, я долго сидела в темноте и размышляла над тем, что знала о них обоих, об их любви, жизни, какую часть моего сердца они оба занимали? Еще я думала о своих родителях, сестре, Денисе и о себе самой. Я вспомнила слова Елены, сказанные перед моим уходом. Она права: самое ценное, что остается у человека в конце жизни – его воспоминания. Если ему есть что вспомнить, о чем погрустить, чему порадоваться, значит, его жизнь не прошла мимо него самого.

Медленно я открыла дневник, и снова пронзительный взгляд незнакомца загипнотизировал меня. Я, как зачарованная, вглядывалась в его черты, стараясь угадать в них хоть призрачный намек на отца или дедушку, но тщетно. Ни одна их фотография не имела сходства с этим портретом, разве что… глаза. Выразительность его взгляда слишком походила на глаза дедушки, но больше ничего общего.

«Кто же ты, таинственный незнакомец?» – спросила я портрет. – «Я обязательно узнаю, даю тебе слово!» – Он по-прежнему невозмутимо взирал на меня своим глубоким, загадочным взором, молчаливо принимая мое обещание. Я перевернула страницу и прочла дату.

«Восьмое августа». – Это же день рождения Елены! Удивительно читать о том, что произошло пятьдесят шесть лет назад, так, словно то было вчера. Я продолжила чтение. – «Наконец-то наступил этот день. Никогда не ждала его так, как сейчас. Утром, как обычно, я отправилась на занятия с Таисией Кирилловной. Она внимательно прослушала мой новый этюд и изменила две ноты, понизив их высоту на полутон. Если бы она знала, что это за этюд!

Это произведение о моей любви, о том трепетном чувстве, что можно испытать лишь однажды. Оно еще слишком хрупкое, чтобы кричать о нем во всеуслышание. Сначала я подумала, что готова объявить всем, что люблю, но любима ли?

Нет, я была уверена во взаимности, иначе зачем все эти знаки внимания? Но змеи сомнения пустили свой яд, и я решила, что сыграю ему одному. Жаль, что уже приглашено столько людей! Сейчас все они мне безразличны, хотя они – мои самые лучшие друзья. Еще пару недель назад я бы радовалась встрече с ними, все – такие разные но вместе с тем у нас столько общего.

Некоторые, в особенности, весьма интригующие личности, за которыми так любопытно наблюдать со стороны: например, Лиза и Соня. Они, словно близнецы, всегда вместе, хотя абсолютно разные. Зря говорят, что женской дружбы не бывает! Те, кто утверждали подобное, просто не встречали этих редких подружек.

Лиза жеманно и плавно двигается, никогда никуда не торопится, но всегда везде успевает. Соня, напротив, постоянно суетится, бежит, все роняя на ходу, и всегда оказывается последней. Но вместе они создали тот неповторимый тандем, когда одна гармонично дополняет другую. Постепенно Лизе удалось приучить Соню к плавности походки и чувству времени, а та, в свою очередь, помогла подруге оценить, как порой быстрое принятие важного решения может повлиять на последующие события жизни.

А Сицилия! При упоминании ее имени сразу представляешь знойный, утопающий в солнечных лучах остров. Сицилия под стать своему имени: смуглая, теплая, как жаркое солнце Италии, с копной кудрявых каштановых волос и задорными веснушками на лице. Она неизменно становится душой любой компании, с ее веселыми шутками и заливистым смехом, заражая всех своим искристым весельем.

Катя! Мы с ней точно близнецы, настолько общими оказываются наши интересы и фантазии. Мы делимся самым порой сокровенным, тихо смеемся над воздушными замками своих грез или утешаем друг друга в момент горестного разочарования. Я настолько доверяю своей подруге, что ей одной могу раскрыть свои мысли, не страшась быть осужденной или непонятой. Как часто мы с ней мечтали о любви, искренней, сильной, всепоглощающей! Любовь не просто окрыляет, она дает силы творить, мечтать, парить, – как-то сказала мне она. Катя все поняла без слов, только взглянув на меня.

Я изумляюсь ее мудрости, ведь мы одногодки, но она для меня – кладезь знаний, всегда помогает советом. Однако в этот вечер для меня существовал только мой Алексей. Ему предстояло познакомиться с моими родителями, и я очень переживала, как они его встретят. Моя тревога электрическим разрядом пронзила его, и он долго и тщательно подбирал сначала рубашку к событию, потом галстук к рубашке, затем звонил мне и подробно описывал фасон и цвет наряда. Я нервно хихикала в трубку, сравнивая его с девчонкой, отчего он терял терпение и со вздохом говорил, что ему даже некому помочь с выбором.

Когда он появился на пороге нашего дома, я заметила, что букет, который он слишком сильно сжимал в руке, еле заметно подрагивал. Но мы оба зря так волновались. Маме он понравился сразу, она так и объявила мне на кухне. Папа молчал, он разделял мнение мамы во всем, что касалось меня и моего будущего.»

«Да, времена меняются, а родители остаются прежними», – подумала я с нежностью. Так странно читать и находить схожие черты в том, что происходило столько лет назад. Еще я задумалась над словами Елены о дружбе и почти сестринской привязанности к своей лучшей подруге Катерине. Я видела ее на всех студенческих фотографиях рядом с бабушкой. Точеная фигура, тонкие, аристократические черты лица; в контрасте с черными, как смоль, волосами, ее кожа отливала фарфоровой белизной. Она так и осталась навечно молодой и прекрасной, словно хрупкая статуэтка, безжалостно разбитая неосторожным касанием шаловливого ребенка; Атропос беспощадно перерезала нить ее жизни, предрешив ее участь. Когда бабушка упоминала о ней, я слышала в ее голосе такую мучительную тоску, что не решалась расспрашивать подробности гибели Катерины. Такие верные друзья, как чистейший алмаз, редко встречаются и оттого бесценны.

Их дружба – дар, который согревал в лютую стужу и давал огонек надежды, когда свеча веры уже истлела. Чем больше я размышляла об этом, тем очевиднее для меня становился эгоизм моего желания обладать такой дружбой, ничего не давая взамен. А ведь сей дар должен стать обоюдным, но коли человек не нашел в себе сил делиться им с другим, то не разглядеть ему чистейшего алмаза, ибо растворится он среди людей, как кристалл в воде. Столь очевидный факт заставил меня поморщиться, будто мне дали горькую микстуру; я не могла быть настолько эгоистичной, чтобы мой порок скрывал от меня подобный алмаз.

«Просто в моем окружении нет таких людей, которым можно было раскрыть душу, не страшась удара в спину. Но, как только я встречу человека, способного к преданной дружбе, я со своей стороны сделаю все возможное, чтобы ответить на его дружбу такой же преданностью и искренностью!» Уверившись в своих чистых помыслах, я с иступленным рвением продолжила чтение дневника, с каждой страницей, как это ни покажется странным, открывая себе себя саму. Однако, понимала ли я это…

«Когда мы остались, наконец, наедине, я, вся такая загадочная, объявила моему дорогому Алексею о своем сюрпризе! Я страшилась только одного, что он не ответит взаимностью на мое признание, а просто промолчит. Признаваться первой – мужчине! Это смело, и вместе с тем безрассудно!

От этой мысли я задрожала. Когда я взяла смычок, то осознала, что от этой нервной дрожи совсем не смогу играть!

Алексей не сводил с меня глаз, мурашки побежали по спине, и волна всепоглощающей нежности захлестнула меня с головой. Ноги стали ватными, боже! Собрав остатки воли в кулак, я взмахнула смычком, и струны ожили. Мне так хотелось, чтобы он услышал музыку моего сердца, чтобы понял, ведь сказать словами у меня не выйдет. Я всегда чувствовала и воспринимала мир через вибрацию звуков, гармонию легких, почти неуловимых колебаний, плавно перетекавших в очертания человека или дыхание природы, прекраснее которых я не встречала.

Легкий ветерок, ласкающий крону деревьев, приносил тихий, упоительный звук умиротворения; однако стоило ветру набрать силу, как мощь звука нарастала, сокрушая тихую песнь листов, срывая и разметая их во все стороны. Отовсюду раздавался стон и плач гнущихся веток, треск вывороченных с корнями деревьев; но даже в этом урагане слышалась гармония, она вторила нарастающему вою бури, заставляя человеческое сердце замирать от благоговейного трепета.

Сверкала молния, и гулом проносился по небу гром; музыка стихии крепла, и вот я уже слышала целый оркестр, слившийся воедино в творческом порыве сотворения живой песни самой природы.

Порой мне хотелось обрести такую же чудесную способность творить, не повторяясь ни в одном звуке, выдерживая паузы и умело расставляя акценты. Я же только подслушивала неповторимые переливы мелодий и усердно записывала их в нотной тетради; мой талант заключался в том, чтобы воссоздать услышанные мотивы, идеально вымеренные тактами на бумаге. Но я хотела научиться у самой гармонии передавать свои чувства окружающему миру так же изящно, как и мой великий Учитель. И сейчас мой первый урок настал. Я перечеркнула полностью свой черновой этюд, грамотно, но совершенно бездушно исправленный Таисией Кирилловной.

Нет, я безмерно благодарна ей за ее ценные советы и наставления в игре, ведь ее стараниями я стала искусным скрипачом, но настоящая музыка должна рождаться внутри и быть уже изначально идеальной, подобно сотворению Вселенной. Поэтому я готовилась сыграть мелодию, рожденную в моей душе; я не внесла ни единого изменения в изначальный вариант. И скрипка запела…

Я словно улетела, растворилась, стала воздухом, внимая волнам мелодии; я потеряла из вида Алексея и слилась с инструментом, будто была единым целым со смычком и струнами. Я потеряла счет времени, живя лишь звуками. Когда наступила тишина, то она оглушила нас обоих. Я решилась, наконец, взглянуть на того, кому посвящала свой этюд и свое сердце. Что скажет он, как отнесется к такому признанию?

Я была уверена, что он поймет, но вместе с тем меня охватил страх, не знаю отчего. Он молчал, не в силах произнести ни слова. Только сейчас я заметила в саду всех своих гостей, а возле нашей любимой ели стояла мама, и беззвучные слезы текли по ее щекам. Я смутилась, ощущая, что краснею, как будто я стою нагая перед всеми. Так и есть, моя душа была обнажена. Не в силах выдержать устремленные на меня взгляды, я, закрыв пылающее лицо руками, убежала прочь».

Дочитав страницу, я долго сидела не шелохнувшись, настолько мое воображение захватили строки из дневника. Подумать только, как необыкновенно человек может видеть самые заурядные вещи, подмечая в скучной детали, на которую обычно не обратишь внимания, ее первородную красоту. Медленно я закрыла глаза и откинулась на подушку. Сон туманом окутал веки, мне снилось, как бабушка играет свой первый этюд Любви. Как мне хотелось бы научиться выражать чувства так же неподражаемо, как умеет только она одна!

Стук в дверь разбудил меня, я резко вскочила и непонимающе огляделась. Затем глянула на будильник. Девять, о нет, опоздала! Я уже было сорвалась в ванную, но, покосившись на календарь, заметила, что сегодня суббота. Отдышавшись, я буркнула хриплым заспанным голосом: «Войдите».

В приоткрытую дверь протиснулась мама, виновато улыбаясь: «Разбудила?»

– Вовсе нет.

– Кира, милая, мы с отцом собираемся к Ларисе, ты поедешь с нами?

– Нет, поезжайте без меня. Я останусь дома.

– Ты в порядке?

– Да мам, все хорошо. Передавайте племяшкам от меня привет. Я обещала сегодня навестить бабушку, поэтому не смогу поехать с вами. Но я приеду к Ларисе в другой раз.

– Как себя чувствует Елена?

– По ее словам, лучше, а по заключению Семена Марковича, ее оставят в больнице еще недели на две. – Я постаралась говорить как можно спокойнее.

– Мы навестим ее завтра, передай ей привет от нас, хорошо?

– Конечно, мам.

– До вечера, дорогая, если что, звони.

– Хорошо.

Мама вышла и бесшумно прикрыла дверь. За окном опять лил дождь, было темно и клонило в сон. Постепенно я снова погрузилась в дремоту.

Бабушка смогла бы найти в монотонной дроби дождя свое безупречное звучание благородной грусти, но я, увы, видела в каплях, стекавших по стеклу, лишь воду и ничего больше. Однако что-то шевельнулось в душе, невнятные мотивы, возможно, из ее концерта; трудно заставить дремлющий мозг думать. Сколько прошло с первого пробуждения, я смутно помнила, но сейчас на часах было одиннадцать. По-прежнему по стеклу барабанили мелкие капли. Я медленно встала и побрела на кухню. Где-то стоял кофе, его надлежало сварить, иначе сон не одолеть. Наконец я нашла и кофе, и турку, и поставила все на плиту. Пока бодрящий эликсир варился, распространяя волшебный аромат, я взяла дневник и присела за стол.

«Двенадцатое августа, – прочитала я и, с недоверием, перелистала предыдущие страницы. Но после дня рождения сразу стояло двенадцатое число. Интересно, почему бабушка пропустила целых три дня?

«Ничего примечательного в этом дне, пожалуй, нет, ведь Алексей уехал. Он позвонил и сказал, что поедет навестить свою бабушку. Мой милый друг, он долго умолял меня отправиться с ним, и я всей душой была за его предложение, но мне не удалось отпроситься у Таисии Кирилловны, словно у меня не каникулы, а рабский труд! Я начинаю тихо ненавидеть скрипку и своего черствого учителя! Как может человек искусства быть столь эгоистичным, не считаясь с мнением других людей? Ведь это моя жизнь и моя любовь!

Как ни странно, я все еще не призналась словами Алексею в своих чувствах. Сердце готово вырваться из груди, стоит только подумать о подобном признании! Я так жажду этого признания, но что сказать?! Я ЛЮБЛЮ ТЕБЯ!!! Так просто, но так СЛОЖНО!

Но, собственно, признание уже имело место быть в тот вечер восьмого августа, в моем саду. И даже прилюдно, ведь я упустила из виду, что звуки скрипки не скроешь от слуха, ведь это не запись концерта, где можно убавить громкость.

Я так и не решилась поговорить с Алексеем о том выступлении, словно наложила на него табу, каждый раз переводя тему, как только она приближалась к запретной черте. Видя мое смущение, он тоже оставил попытки завести разговор о том вечере, внешне соглашаясь с моими правилами, но, в душе, как мне казалось, желая объясниться. Может, этот страх признаться вслух о моей любви и послужил главным предлогом отказа поехать с ним. Мне очень грустно. Сегодня я пребываю в меланхолии, мне хочется, чтобы Алексей проявил инициативу и настоял на откровенной беседе о наших чувствах друг к другу. Но, наверное, он также смущен, как и я.

С утра позвонила Таисия Кирилловна и перенесла наш урок на послеобеденное время. Она утверждает, что меня ждет приятный сюрприз, но мне, честно говоря, все равно.

Алеша пообещал звонить, я уже сожалею, что не поехала с ним. Он так живописно расписывал места, где живет его бабушка. Какие там холмы, покрытые сочной зеленью, река с ледяной и оттого прозрачной, как слеза, водой. А когда восходит солнце, его ласковые лучи согревают душу своим желтым теплом, и становится так светло на душе. Мне так захотелось там побывать и нарисовать с натуры волнующие душу музыкальные пейзажи. Может, красота настроит струны наших душ на звучание в унисон, и мы осмелимся поговорить. Но, видимо, не в этот раз…»

Я задумалась над этими строками, ведь они в точности передавали мое жгучее желание услышать от Дениса хоть малейший намек на чувство волнения от ожидания нашей встречи. Мне хотелось, чтобы он смотрел на меня так же, как и тогда, в наши первые свидания в парке, под сенью раскидистого дуба. Наше тайное место знали только мы вдвоем, ведь оно нас и сблизило, когда, не сговариваясь, мы постоянно натыкались друг на друга у изящной небольшой скамейки под дубом.

Как оказалось, и он, и я обожали этот тихий и уютный уголок парка, где можно было отрешиться от суеты и сосредоточиться на увлекательном чтении или в умиротворяющей тишине думать обо всем на свете.

Тогда мы с легкостью находили множество общих интересов, могли часами беседовать, делясь своими впечатлениями обо всем на свете. Для меня Денис был моей маленькой вселенной, я могла с открытым ртом слушать его часами, не дыша и не моргая. Он казался мне звездой, до которой хочется дотянуться, и я старалась изо всех сил: читала, изучала, постигала, писала диссертацию, поступила в аспирантуру. Все это, чтобы стоять рядом с ним на одной ступени и гордиться нашим союзом! Но сейчас то общее, что сплело нити наших судеб, исчезло, мы удалялись, не стараясь что-либо изменить.

«Может, узнать у Елены, где это место, и съездить туда с Денисом. А лучше даже поехать всем вместе, после выздоровления бабушки. Это поможет ей обрести силы после столь продолжительной болезни». – Пейзажи возникли в воображении сами собой, мне захотелось поехать туда и полюбоваться на холмы под утренними лучами восходящего солнца. Рассеянным взглядом я блуждала по стене, когда наткнулась на часы. Половина первого. – «Бабушка! Пора навестить ее, как и обещала». – Пока доеду, уже будет два часа. На бегу отхлебнув кофе, я схватила кофту, сумку вместе с ключами от машины.

Дождь стих, и почти выглянуло солнце, но сразу же стыдливо спряталось за новую тучу. Зонт я взяла машинально, хотя в современном мире мы перестали уповать на милость стихии, а загнали ее в суровые рамки человеческой воли. Природа, словно шаловливое дитя, категорически отказывалась действовать по установленным правилам. Она каждый раз доказывала, что логика бессильна перед законами мироздания. Дождь нагнал меня по дороге, настойчиво забарабанив тяжелыми каплями по машине. Дворники включились автоматически – это та единственная часть автомобиля, которой было дозволено работать без моего вмешательства.

Дорога до больницы прошла под барабанную дробь дождя. Заехав на стоянку, я замешкалась, и ближайшее ко входу место заняла юркая машина-робот. Закусив с досады нижнюю губу, я направилась в единственно свободный дальний угол открытой стоянки, не желая плутать в огромном парковочном гараже. Выйдя под пронизывающий ветер, я поняла, что открывать зонт бесполезно. Холодные, колючие капли безжалостно жалили лицо и руки, залетая даже под поднятый воротник. Не оставалось ни малейшего шанса дойти до входа, не промокнув насквозь. Поежившись от холода, я трусливо юркнула обратно в теплый и комфортный салон, надеясь, что операторы погоды вскоре смогут таки обуздать этот непокорный дождь. Пережидая непогоду, я достала из сумки дневник и развернула на странице с надписью тринадцатое августа, решив не терять времени зря.

«Сюрприз оказался неожиданным, – прочла я, – Таисия Кирилловна добилась разрешения у своего бывшего ученика, а нынче известного скрипача-виртуоза Льва Амбросова, включить меня, как подающее большие надежды юное дарование, в его мировое турне по Европе.

Он всегда снисходительно относился к юным талантам, особенно если это протеже Таисии Кирилловны, ибо она плохого не посоветует. Она пригласила его на мое прослушивание, где мы долго выслушивали его длинный монолог о важной миссии, возложенной на творческие личности, а в особенности гениев мира музыки (разумеется, речь шла о нем, единственном и неповторимом).

После многочасовой лекции о самом великом гении в мире музыки и не только, мне благосклонно дозволили исполнить свое произведение. Таисия Кирилловна настояла на моем любимом и трепетно оберегаемом этюде, посвященном Моему Единственному! Мое сопротивление было сломлено коварной фразой: «Мир нуждается в красоте и искренних чувствах. Если бы Моцарт, или Бетховен скрывали свои эмоции, смогли бы они вдохновить миллионы своей музыкой!»

Разумеется, мне до них также далеко, как далека земля от неба, но ее слова подкупали своей лестью. Я заметила хищный огонь в глазах Амбросова, когда он услышал мое звучание. Мне стало не по себе, и я открыла было рот, чтобы под любым предлогом отказаться, но согласие Таисии Кирилловны, данное от моего имени, лишило меня шанса возразить.

Выезжать надлежало через три дня, а до тех пор Таисия Кирилловна взялась за меня мертвой хваткой. Она решила, что заниматься по двенадцать часов в сутки недостаточно, и давала гигантские задания на дом, отнимавшие остальные двенадцать часов моей свободы. Спать мне, видимо, не полагалось, а со мной вместе бодрствовали и родители, которые в душе молились, чтобы день отъезда приблизился поскорее. Я их не винила за это».

«Четырнадцатое августа.

Алексей примчался сразу же, как я сообщила ему дату отъезда. Он не желал прощаться со мной по телефону, а хотел проводить до самолета. Я была счастлива видеть его, потому что эти два дня показались мне вечностью без него!

Тогда, сидя на качелях, в нашем саду, мы молча смотрели друг на друга. Никто не решался прервать затянувшуюся паузу. Он незаметно взял меня за руку и, слегка наклонив голову, что-то изучал на моей ладони. Потом медленно поднял глаза. Я только сейчас увидела, что они такие солнечные и вместе с тем безумно глубокие. Я не могла оторвать взгляда от его лица.

Это был волшебный миг, так хотелось продлить его, утонуть в омуте его глаз и слышать только стук своего влюбленного сердца. Он подарил мне бесценные минуты волшебства признания. Теперь я знаю, что любима и люблю. Боже, как же это одухотворяет!

– Л-лена, нет, Леночка, нет, не то! Любовь моя! – начал он, тщательно подбирая слова. Я затаила дыхание. – Я знал, что наша с тобой встреча предрешена судьбой, еще в первый раз, когда увидел тебя у Кати, а потом снова, в лучах прожекторов, словно в ореоле света, там, на сцене… – он замолчал на минуту, глядя мне прямо в душу своими лучистыми глазами. – Я, как никогда, уверен в своих чувствах, и время не властно над ними. Будучи у бабушки, я все время думал о тебе, не находил себе места и понял, что хочу быть с тобой навсегда! Я люблю тебя! – Его слова, произнесенные дрожащим голосом здесь и сейчас, были превыше всего на свете. Он смутился и перевел взгляд на свои руки, словно пытаясь разглядеть на них что-то, видное лишь ему одному.

Между тем я чувствовала, что лицо мое пылает жаром, даже уши, наверное, стали пунцовыми, во всяком случае, они горели огнем. Кровь бешено пульсировала в висках. Такой подъем сил! Хотелось петь, танцевать и писать пленительные переливы ангельской музыки прямо здесь и сейчас, ибо она, словно сама любовь, рождалась во мне!

Моя любовная лихорадка вылилась в волнующую смесь танго и вальса в исполнении скрипки, обильно сдобренного энергией счастья, ведь я слышала учащенный стук своего сердца. Такого любовного коктейля я никогда бы не написала раньше. Творческий подъем просто захлестнул, и мне нужно было выплеснуть бешеный, пульсирующий поток в музыку, отразившую всю гамму переполнявших меня чувств! Произведение вышло волнующе страстным и гораздо сильнее по исполнению, даже чем написанный первый любовный этюд».

Я задумалась, перебирая в памяти те скрипичные бабушкины концерты, которые мне довелось услышать. Одно ритмичное и такое завораживающее своим звучанием произведение само прорезалось в памяти неповторимой гаммой переплетающихся аккордов скрипки.

Я точно помню, что записала его на диск в подборке избранных сочинений бабушки, которые постоянно слушала в машине. Так и есть: насыщенное и стремительно уносящее в страну, по имени любовь, – это произведение, как огненно-красный рубин, горело в короне творчества Елены, ярким мерцанием переливающихся звуков, притягивая к себе слушателя. Нарастающая кульминация мелодии, словно бурлящий водопад, раскаты которого оглушают по мере приближения к нему; внезапно мелодия обрывается… Ты срываешься вниз с неистовым потоком воды, а впереди ждет спокойное русло. Нет, ты не захлебываешься, течение само выносит тебя на мелководье и оставляет приходить в себя от внезапного и такого стремительного путешествия.

Я продолжала сидеть в тишине, мелодия стихла, постепенно сознание вернулось в реальность, и я заметила, что чего-то недоставало. Так и есть: дождь закончился и больше не стучал монотонно по стеклу. Я вышла из машины и направилась в больницу, в палату, где лежала моя милая Елена. По пути меня не оставляло чувство, что я слышу то самое произведение – ее ответное признание дедушке. Она смогла выразить свое чувство таким непревзойденным образом!

«Интересно, что почувствовал дедушка?» – подумала я и решила, что умру от любопытства, если не узнаю об этом. Вот и палата, дверь привычно распахнулась, и я вошла. Бабушка повернулась ко мне и приветливо улыбнулась, она выглядела гораздо лучше сегодня.

– Кира, милая, я заждалась!

– Прости, бабушка, если бы не дождь, я пришла бы раньше. Родители передавали тебе огромный привет и просили извинить, что не смогли приехать сегодня. Но они обязательно искупят вину и навестят тебя завтра.

– Ничего, я рада, что меня приехала проведать ты. Я смотрю, что дневник ты носишь при себе! – Удивленно воскликнула Елена, заметив под мышкой у меня знакомый кожаный переплет.

– Да, – призналась я, – ни на минуту не могу оторваться, так он меня заинтриговал!

– Жизнь – всегда интереснее и гораздо сложнее, чем о ней пишут. Я вижу по твоим глазам, что ты хочешь меня о чем-то спросить. Я слушаю тебя. – В который раз я удивилась ее проницательности. – Я прочитала о твоем признании, посвященном дедушке. Помнишь, когда он заговорил с тобой в саду…

– Да, я помню, – выдохнула Елена и закрыла глаза. В памяти сам собою возник тот момент, когда она услышала от него трепетные слова любви. – Неповторимое мгновение, мне тогда хотелось летать от счастья!

– И поэтому родилась такая музыка! – Подхватила я восторженно.

– Именно! Я просто не могла выразить это иначе, словами не передать таких переживаний! Он слушал молча, но выражение лица выдавало его эмоции. Его слова, произнесенные после стихания последнего аккорда… Для меня они стали превыше всех похвал. Он сказал, что я – ангел во плоти, он рисовал мой образ в своих мечтах! «Мои мечты о тебе стали явью, и я знаю, ради чего я живу! Ты помогла мне обрести смысл и цель моего существования!» – Эта его фраза до сих пор эхом звучит в моем сердце. Такие молодые мы оба были, такие романтичные. – Она засмеялась. – Нынешнее поколение не такое. – Посмотрев на меня, она виновато добавила: Не обижайся, девочка моя.

– Конечно, я не обижаюсь. Ты права, – мне стало как-то грустно от правдивости этого утверждения. Я вспомнила Дениса, наши с ним чувства были пресными в сравнении с Еленой и Алексеем. Не было волнения от предчувствия встречи, не хотелось писать и творить. Даже написанные стихи не подходили под наши отношения, во всяком случае, так мне казалось. Иногда он совершенно забывал о моем существовании. Подумать только, я ревновала его к работе!

Наука для него стала всем: любимой женщиной, подругой и советчиком, а я отошла на второй план. Не стоит сейчас об этом вспоминать, мне хотелось задержать ту частичку романтики, которой навеяны бабушкины воспоминания. Но внезапный укол зависти застал меня врасплох: почему у меня не так!

Словно прочитав мои мысли, Елена произнесла: «Кира, ты поймешь, что такое настоящее чувство, когда встретишь того единственного. Хотя, может, ты его уже встретила, но просто пытаешься уверить себя в обратном».

– Что? – Я не поняла ее намека. – Я не пытаюсь ни в чем себя уверить или разуверить! – Я надулась, словно обиженный ребенок.

– Просто присмотрись, и ты увидишь, ведь вспышка озарения у каждого происходит по-разному. Когда мы сидели тогда в саду, держась за руки, и слова были уже ни к чему, я вдруг увидела в нем свой идеал, который продолжала неосознанно искать, хотя он уже был рядом! Понимаешь, Кира!

– Не совсем, но, может, так и есть, во всяком случае, я не теряю надежды. Я готова ждать и не торопиться с выводами. – Я лукавила. Я никогда не умела ждать, уж такой я была, мне нужно было знать обо всем наперед. Даже книги я читала именно так: начало, середина и конец, а иногда просто конец. Насладиться романом или рассказом не удавалось из-за какой-то непостижимой торопливости. Поэтому сейчас я даже рада была, что Елена заставляет меня задуматься над таким сложным миром человеческих отношений, а то ведь я так и не смогу ощутить радость от жизни! Люди, которые умеют наслаждаться каждым прожитым моментом, своими ощущениями и эмоциями! У меня ни того, ни другого не получалось, но я заставлю себя измениться!

– Ну что, почитаешь мне? – прервала бабушка поток моих мыслей. – Где ты остановилась?

– Да, конечно, – рассеянно проговорила я и открыла на странице, где лежала закладка. – Пятнадцатое августа. Сегодня я иду знакомиться с его родителями. Боже, я так волнуюсь, вдруг я им не понравлюсь. – Прочла я и остановилась.

– Да, тогда выдался дождливый день, – продолжила Елена за меня, удивительно, как она помнила такие подробности, прошло уже более полувека. Но ее память хранила многие секреты. – Я весь день готовилась, мысленно произносила раз сто, не меньше, приветственную речь. Алеша вскользь упомянул как-то раз в разговоре, что его отец много путешествует по роду деятельности, а мама всюду его сопровождает. Мне так хотелось познакомиться с его близкими, я всегда представляла их себе удивительными людьми, глубоко мыслящими и очень начитанными. Его отец виделся мне человеком основательным, эдаким капитаном семейной бригантины, летящей, едва касаясь воды, на белоснежных, развевающихся парусах, за горизонт.

Его мама, напротив, представлялась мне такой утонченной и женственной; вот она стоит на палубе корабля-мечты вместе с отцом, и ветер играет в их волосах, а они уверенно смотрят вперед и видят вдали ясное небо их безоблачного будущего. Помню, Алексей засмеялся после моего живописного монолога и сказал, что я большая выдумщица. «Но ты же ничего мне о них не рассказываешь, вот и приходится рисовать их портреты вслепую», – возражала я, шутливо сердившись.

«Я преклоняюсь перед твоим умением видеть прекрасные черты, скрытые за отвратительной маской», – ответил он мне тогда и грустно улыбнулся. Я не понимала, отчего он так странно ведет себя; мне даже порой казалось, что он не жаждет знакомить меня с родителями, и лишь моя настойчивость заставляет его сделать это. Они ненадолго приехали проведать его, и я упросила моего любимого познакомить нас до их очередного отъезда. Он долго отмалчивался на все мои мольбы, но в конце концов согласился. Я так и не выведала, кем является его отец, где он работает, что вынужден так часто уезжать. Свое детство и юность Лешенька провел с бабушкой. С ней он решил меня познакомить уже после моего возвращения с турне. На самом деле, сначала он хотел, чтобы я встретилась с его бабушкой, а уж потом с родителями, но судьба все распланировала по-другому. – Елена замолчала, и я, затаив дыхание, ожидала продолжения. Спустя какое-то время, словно собираясь с мыслями, она продолжила: Вечером, точно в назначенный час, мой милый заехал за мной, и мы отправились на ужин с его родителями. – По тому, как она говорила, было видно, что ей не приносило радости вспоминать об этом.

– Тебе они не понравились? – осторожно поинтересовалась я.

– Как тебе сказать, Кира. Скорее я не понравилась им, – ответила бабушка. – Но такое случается, что родители остаются недовольны выбором своего ребенка. Его маму звали Элеонора Сергеевна; ее жесты и поведение выказывали женщину с утонченными манерами, способную, как это говорят, преподнести себя в обществе. Она прекрасно знала себе цену, и те, кто не соответствовал ее представлению об утонченном мире богемы, не удостаивались даже ее взгляда, не то что внимания. Она ясно давала понять таким изгоям, что общение с ними является ниже ее достоинства.

– Она дала тебе это понять?! – не поверила я.

– Именно. Я видела, что Лешу передернуло от ее циничного замечания в адрес моих родителей. Он не мог найти себе места и все время порывался уйти, но легким кивком головы я дала ему понять, что все хорошо и волноваться не о чем. Но ты бы знала, чего мне стоило сохранять «железное» спокойствие.

– А что же его отец?

– А что он? Он молчал и предоставлял возможность вести «светскую беседу» своей второй половине. Лишь изредка поглядывал на нее, но даже если и осуждал, то не осмелился высказать замечание вслух.

– Хм, да уж…

– Я не виню их, но я в душе была рада, что мне не придется часто их видеть. А главное, я впервые в жизни возблагодарила судьбу за то, что воспитанием Алексея занималась бабушка, а не его мать, иначе, возможно, наши пути не пересеклись бы. Или пересеклись, но ненадолго, – усмехнулась бабушка. – Потом он часто извинялся за черствость своих родителей. А я каждый раз уверяла, что его вины в этом нет, но в душе радовалась, что моим родным не придется перенести такое унижение! Не будь так, нам пришлось бы, наверняка, расстаться, и хотя мои домашние любили Алешу, но они могли изменить мнение после встречи с его родителями.

– А как же свадьба? Его родителей на ней не было? – удивилась я.

– Нет, отец Леши, как выяснилось на том злополучном ужине, служил дипломатом, поэтому долг для него оказался превыше всего, да и не очень они жаждали этой свадьбы. Они ограничились подарком. Для меня важнее было присутствие его бабушки. Но о встрече с ней я тебе еще расскажу, – пообещала Елена. – Так вот, с неприятным осадком покинула я их дом в тот вечер. Лешенька очень переживал по этому поводу. Но я уверила его, что все в порядке, и мне нисколько не обидно. «Все прошло замечательно», – лгала я ему. На деле, стоило мне перешагнуть порог своей комнаты, как я зарылась в подушку и проплакала полночи. Перед своими родителями я тоже исполнила роль стойкого оловянного солдатика, насколько хватило сил. Мама, как мне показалось, что-то заподозрила, но расспрашивать не решилась. В некотором роде я даже радовалась своему отъезду, чтобы мысли прояснились, обиды забылись. По возвращении я уже буду сильно скучать и ждать с нетерпением нашей встречи. Такой настрой помог мне перенести разлуку и «не висеть» ежеминутно на телефоне, – засмеялась бабушка.

– А как вы расстались в аэропорту? – не унималась я.

– О, я всю жилетку залила ему слезами, а поскольку слезы на этом не закончились, то досталось и маме с отцом. Но они держались «молодцом». Сама не понимаю сейчас, что было так плакать, ведь мы практически не расставались, всего-то на пару недель. Мелочи по сравнению с вечностью. Я иной раз думаю, что бег жизни нам видится таким скоротечным именно из-за нас самих. Мы ускоряем его, порой нарочно, а иногда необдуманно, потому что не можем в полной мере оценить его неповторимость!

– Может и так… – рассеянно отозвалась я.

Мне бег жизни не казался столь уж быстротечным, наверное, из-за юности. Я отгоняла от себя раздумья о неуклонной старости, мне хотелось продлить свою молодость, пресекая любые поползновения на разговоры о возрасте или неумолимой дряхлости тела. А сейчас я видела в речи Елены именно такие нотки. Это интуитивно заставляло меня возвести высоченную стену, отгородив свое сознание от восприятия неизбежности. Я изо всех сил стремилась задержаться в этом прекрасном возрасте полета фантазии, когда можно без груза проблем одухотворенно парить в розовых мечтах на кружевных крыльях беспечности. – Мы остановились на самолете… – перевела я разговор в нейтральное русло.

– И турне, – подтвердила бабушка, внимательно поглядев на меня, – нам повезло выступать в Вигмор-Холл, уютном маленьком концертном зале, построенном еще в 1901 году. Как жеманно заметил Амбросов, этот зал был одним из лучших в Лондоне, ведь на его веку выпало повидать многих музыкантов и теноров, поэтому нам представилась великая честь выступить именно здесь.

Я не спорила, ибо не имела возможности сравнить; вообще, я легко верила в чистоту людских помыслов и речей. Впоследствии, зал действительно очень впечатлил меня, может, из-за того, что меня во время поездки все впечатляло, это же был мой первый выезд за границу. А может, из-за отсутствия опыта, сравнивать было не с чем, и я внимала всему с широко открытым ртом и глазами и каждый раз боялась, что мне в рот залетит муха.

Турне дало мне шанс увидеть разную культуру и историю появления той или иной страны, но неизменно душа звала домой, тоска по родным не проходила. Хотелось поделиться с ними своими впечатлениями, радостью от искусно исполненного произведения, чтобы они разделили мой успех. Но мне приходилось довольствоваться лишь своими коллегами по выступлениям, с которыми мы вечером иногда выбирались посмотреть окрестности. Я мало что запомнила, по большей части, наш автобусный тур и только один Лондонский концертный зал. Видимо, остальные залы не произвели на меня какого-либо впечатления. Трудно сказать… Когда, наконец, наступил день нашего возвращения, для меня настал истинный момент счастья! Я весь день просто сияла от удовольствия, предвкушая встречу с родителями и Алексеем, пока, наконец, снова не увидела их всех в аэропорту. Лешенька, мои родители, и даже Таисия Кирилловна – все встречали меня. Вот это был сюрприз! Тогда Лев Амбросов подарил мне первую запись моего концерта. Он настаивал на продолжении нашего сотрудничества, пытаясь перевести деловые отношения в иное русло, но со мной этот номер не прошел! Все мои мысли были заняты лишь моим милым Лешенькой, и никакой Амбросов не смог бы затмить его! Я объяснила ему это сразу же, чтобы избежать недосказанности и ложных иллюзий на мой счет. А я умела ставить людей на место! – Бабушка сказала это таким решительным голосом, что не оставляло никаких сомнений. Внезапно она продолжила: – Этого не описать словами! Не успела я вернуться домой, как девчонки закатили вечеринку в честь моего возвращения. Все готовилось втайне от меня, но мне проболтался кто-то из друзей. Твой дедушка потом выпытывал, кто открыл мне страшную тайну, но я молчала, как партизан. Катя, Сицилия, Лиза и Соня, с группой поддержки потрудились на славу, праздник вышел шикарный, я даже не ожидала такого грандиозного веселья. И тем более в мою честь. – Елена на мгновение замолчала. Я смотрела на бабушку и не решалась прервать возникшей паузы. Также внезапно Елена вышла из оцепенения и задала неожиданный вопрос: А Денис работает все там же?

– Да, – неуверенно ответила я, – А причем тут он и его работа?

– Кажется, это «Футура» производит лекарство, изобретенное твоим дедушкой, правильно? – продолжила Елена, игнорируя мой вопрос.

– Да, он там сейчас работает над проектом по созданию искусственного интеллекта, точно не знаю, но что-то с клетками и ДНК, у них первые испытания неудачно прошли. А почему ты спрашиваешь? – Не унималась я.

– Неудачно, значит, говоришь, – затягивала с ответом Елена. – Когда-то твой отец продал право на выпуск лекарства, что изобрел твой дедушка, корпорации, получив возможность постоянного дохода от патента и двадцать процентов акций «Футуры».

А ведь много лет назад не было никакой корпорации, а лишь дышала на ладан маленькая фирма по производству витаминов. Тогда-то туда и пришел работать твой дедушка, он проводил исследования сразу в нескольких областях науки, подняв престиж компании, а также вытребовал у руководства лабораторию. Ведь раньше ее просто не существовало, а сейчас аж целых три, если мне не изменяет память.

– Уже пять, бабушка, – поправила я Елену. – Четвертую присоединили к корпорации в результате слияния в прошлом году, а пятую создали месяца три назад. Так мне Денис сказал.

– Уже пять, – повторила Елена и покачала головой. – «Футура» стала могущественной, она начинает навязывать людям свои правила. Кругом только и делают, что говорят о вечной молодости, да жизни до ста, а то и больше, лет. А их девиз: мы создаем здоровье для вас и ваших детей. Как можно создать здоровье! Нажиться на этом, другое дело.

– Почему ты так говоришь? На сегодняшний день корпорация это наша возможность избавиться от многих болезней, в том числе и врожденных. Столько детей страдают недугами, а в лабораториях «Футуры» создается возможность спасти или продлить их жизни.

– Я думаю, не от болезней нужно избавляться, а стоит задуматься, откуда они появились и к чему приведут нас. Я была против сделки с продажей права на выпуск лекарства «Футуре», но Игорь не послушал меня. Конечно, ему предложили один из лучших на тот момент вариантов, чтобы он мог вести праздную жизнь за игрой в гольф по воскресеньям. «Отличная сделка, – усмехнулась Елена, – надеюсь, Денис окажется прозорливее твоего отца. Кстати, что он думает о своем проекте?»

– Ну, как он говорит, а он так любит говорить о своей работе, ее важности для будущего человечества, – Я услышала нотки обиды в своем голосе и поспешила изменить тон. – Так вот, по его словам, создание «искусственного» человека уже не за горами, но поскольку клонирование запрещено, то отследить процесс мыслительной активности сейчас невозможно в том объеме, который требуется для исследования. Им приходится создавать нейронные связи, или что-то подобное, не имея шанса видеть живой человеческий мозг в действии. То, что было собрано в ходе наблюдений за деятельностью разных областей мозга сотен тысяч людей, лишь иголка в стоге сена, поэтому оставляет много нерешенных дилемм.

– Дилемм, говоришь. – Елена поморщилась, – главная дилемма для любого ныне живущего – это возможность достойно прожить отведенное время на земле и ни о чем не сожалеть, когда придет час проститься с земным бытием.

– Да, но Елена, представь, если бы сейчас тебе дали шанс жить вечно, полностью обновили твое тело…

– А зачем? Все, что я для себя в этой жизни планировала, уже реализовано. Наступает новый век, где мне не найти своего места, я не хочу жить вечно.

– Но ты бы могла столько еще сделать…

– Детка, поверь мне, в грядущем не будет ничего хорошего, пока мы сами не переосмыслим свои жизненные ценности. А игры в «великого создателя» приведут нас лишь к разочарованию и, может, даже гибели. Все эти опыты по созданию биологических машин, вечной молодости и прочей чепухи, в конечном счете, принесут человеку только горе.

– Но ведь, благодаря науке, ты выжила. – Я не разделяла мнение бабушки относительно одних лишь бед и несчастий от века технологий, почему она так скептически настроена. Если бы не лекарство, изобретенное дедом, она не сидела бы здесь и сейчас, не разговаривала бы со мной, да и вообще не увидела бы нас с Ларисой! – Мне все время хотелось узнать, как дедушка получил состав лекарства?

– Он не говорил мне, да я, впрочем, не спрашивала. Хотя, однажды я заметила, как он нервничал, записывая формулу, и все время глядел в микроскоп. На вопрос, что он изучает, он ответил, что исследует мою кровь.

– Твою кровь? – Я нахмурилась. – Но ведь он сам ввел тебе сыворотку, может, он изучал изменения в клетках твоей крови?

– Возможно, что так, но после своего исцеления я уже больше не страдала от недуга. Разумеется, я благодарна ему за вакцину и свое спасение, но не все лекарства создаются во благо, дитя. Я хочу показать тебе то, что приближается и неотвратимо поглотит тебя, Дениса, частично твоих родителей и полностью твоих детей и внуков. Оглядись вокруг, всюду стоят сканеры и камеры движения, ты, даже входя в больницу, уже полностью идентифицирована, за твоим передвижением неусыпно следят. Они наперед знают, куда ты пойдешь, где тебя найти. Разве это жизнь?

– Не знаю, а собственно, что здесь такого, – Я искренне недоумевала.

– Кира, я понимаю, ты – представитель современного общества, и твое мировоззрение – это неотъемлемая его часть. Но знаешь что, я не стану тебя переубеждать, я лишь хочу указать тебе на то, что было раньше и что будет после нас. – Подытожила Елена, неосознанно влияя на мою дальнейшую судьбу. – Спустя пару месяцев после вечеринки я впервые почувствовала недомогание, но списала это на перелет и акклиматизацию после долгого турне. Леша тогда насторожился, как практикующий врач, он уже сталкивался с болезнями и видел смерть. Поэтому он незамедлительно пытался назначить мне кучу каких-то анализов и тщательных обследований. Но я все не находила времени на свое здоровье. Сама понимаешь, молодость требует динамики, мы все время спешим жить и успеть максимум за минимум времени.

– Это точно, – согласно кивнула я. Это картина моей жизни, все время бежала, торопилась и опаздывала.

– Но, однажды все изменилось. – Елена склонила голову на грудь и тяжело вздохнула, – все изменилось, почти так же как сейчас, когда я поняла, что у меня больше нет времени, и я не успею то, что так тщательно планировала. Судьба распорядилась иначе. Мое тело меня подвело, – грустно улыбнулась она, – оно устало раньше, чем душа. И мне ничего не оставалось, как смириться и прожить отведенные мгновенья так, чтобы не было мучительно горько за оставшиеся нетронутыми мечты, которые так хотелось претворить в жизнь. Но твой дедушка не согласился с диагнозом. Помню как сейчас, я играла свой известный вальс, не было свободных мест, на первом ряду неизменно присутствовали мои родители и мой милый Лешенька с бабушкой. Мне удалось завершить последний аккорд, но выдержать, когда закроют занавес, не удалось, я рухнула на пол, прямо на сцене. Сама не понимаю: в глазах вдруг потемнело, и я провалилась в темноту. Очнулась уже в больнице. Рядом стоял Алеша, вид у него был еще бледнее, чем у меня. Затем масса анализов, постоянный постельный режим, которые совсем меня вымотали. Тогда, на рубеже семидесятых и восьмидесятых лейкемия могла лечиться лишь стандартным набором средств: химиотерапия и лекарства. У меня обнаружили хроническую форму, а значит, запущенную, ведь я не обращала внимания на постоянную усталость, относя ее на свой плотный график концертов и учебы. Но после потери сознания все и обнаружилось. Алексей просто рвал на себе волосы и сетовал на свою слепоту, что сразу не потребовал у меня пройти анализы. Родители стойко переносили все заключения врачей, но лишь в моем присутствии, судя по заплаканным маминым глазам. Я поняла, что для меня это смертельный приговор, я подписалась в бессилии повлиять на свою жизнь. Мне оставалось готовиться к неизбежному исходу.

– Боже, не представляю, как можно жить дальше, узнав о таком?! – прошептала я.

– Ты права, абсолютно никак. Но впадать в истерику, рвать на себе остатки волос после химиотерапии, знаешь, тоже не выход из положения, поэтому я решила отвлечься или даже забыть о скорой смерти, поджидающей меня, и посвятить тот краткий миг, отпущенного мне времени, себе и своим родным людям. Наступила зима, и бабушка Леши пригласила нас к себе погостить. Я с радостью согласилась. И в начале января, после встречи Нового года, мы отправились в ее усадьбу, так она называла свой загородный дом. Представляешь, стоило нам съехать с главной дороги, как я оказалась в сказке, если не считать того, что мы ехали на машине, а не на санях. Кругом плотные белоснежные сугробы, снег не тронут ни сапогами человека, ни колесами машины, не считая дорогу, по которой мы добирались до ее дома. Кое-где я заметила следы то ли лося, а может, лошади. Лес весь заснежен, ели стояли так величественно под белым покрывалом снега, их пушистые лапы лишь иногда легко подрагивали, когда неосторожно вспорхнет птица, слегка осыпая снег. Ни ветерка, ни шороха, тишина и покой. «Вот, где нет лишней суеты и беспокойной жизни города, где настоящее умиротворение и легкость», – подумала я тогда. Мне вдруг так захотелось передать это состояние в музыке, стало даже интересно, получится ли написать нотами покой и тишину умиротворенного леса. Когда мы подъехали к дому Ирины Тимофеевны, я просто не могла не восхититься гармоничным сочетанием заснеженного леса и дома, прямо копии усадьбы Тургенева, с резными ставнями и крыльцом. Сама Ирина Тимофеевна в платье и пуховом платке, какие носили еще в старину, выглядела как барыня из той же эпохи.

– Усадьба, подобно Тургеневской, как интересно! – Я относила этого писателя к своим любимым, но возможность узнать его произведения мне подарила бабушка, которая собирала старинные книги. У нас дома библиотека занимала целую комнату, и в ней хранились тома разных изданий и даже редчайшие рукописные сочинения. Елена строжайше запретила отцу заменять бумажные издания электронными вариантами; по ее мнению, читать книгу в переплете гораздо большее удовольствие, нежели смотреть на буквы на экране монитора. «Книга», – всегда говорила она, – «это источник не только знания, но и истории! Так приятно вдыхать аромат старых книг, если, конечно, они не отсырели от неправильного хранения». Поэтому в библиотеке были созданы идеальные условия содержания бесценной сокровищницы истории.

– Да, именно. А представь себе, что этого всего не существует. Нет книг, нет музыки, а самое трагичное то, что нет леса, зимы или лета, осени, ни весны. Судя по тому, что вижу я сейчас, именно к такому исходу мир и придет…

– Отчего ты так скептически настроена против прогресса? – Я недоумевала, ведь в ее словах не было смысла.

– Прогресса? – Бабушка горько усмехнулась. – Детка, то, что мы пытаемся заменить себя машинами, скорее регресс…– Елена выглядела уставшей. Я заметила это только сейчас и поспешила завершить наш спор, чтобы дать ей отдохнуть. – Бабушка, я вижу, что ты утомилась. Давай я приду завтра, и мы продолжим беседу.

– Да, Кира, ты права, я действительно немного устала.

– Отдыхай, Елена. До завтра. – Я бесшумно удалилась. В коридоре было пусто, я глянула на часы. Довольно поздно для посещений, я действительно засиделась. Но ее слова взволновали мой разум. Я не могла понять, зачем она завела речь о сканерах, об искусственном интеллекте.

В отличие от современных машин, моя не содержала сканеры настроения, погоды, движения и прочих показателей. Некоторые инновационные модели могли управляться при помощи датчика, который сконструирован в виде обода и одевался на голову. Водителю стоило лишь наблюдать, куда он едет, а машина сама контролировала ситуацию, плавно объезжая препятствия, которые видел глаз водителя. Гармоничный симбиоз металла и живого организма.

Но я презирала такие нововведения, предпочитая старый, но верный ручной стиль вождения. Хотя, по смутным слухам, скоро предполагалось запретить такие автомобили как небезопасные. Считалось, что водитель может отвлечься или проявить невнимательность, в то время как компьютерный центр машины всегда в полной готовности ко всем неожиданным переменам. Даже если водитель отвлекся, включается автопилот, который может распознать любые препятствия. Но меня не убедили такие доводы, ведь любой механизм может выйти из строя.