Георгий Михайлович Свиридов
Сладкая Плазма Ксандара Бо

© Свиридов Г., текст, 2026

© Оформление. ООО «Издательство „Эксмо“», 2026

Иллюстрация на переплете художницы Sennoma

Gojira
The Art of Dying

Тата вскочила и оглянулась. Отца в хижине не было. Девочку сковал страх. Точно как во сне. Только во сне она могла бежать, а сейчас стояла на остывающих шкурах и смотрела на полог, который отделял ее от ужаса, кипевшего снаружи. Кто напал на них? Почему она не услышала криков и не проснулась? Что делать? Если бы с ней был Том, он бы знал, как поступить. Но старшего брата забрали боги за то, что он нарушил правила. Так сказал отец. И теперь Тата была одна.

Рядом с хижиной кто-то истошно закричал, потом раздался хруст, и голос человека превратился в булькающий хрип. Спина Таты напряглась, ноги налились тяжестью, а ладони покрылись потом. Она будет драться до конца, если только сможет пошевелиться. Полог распахнулся, в хижину ворвалась размытая тень. Тата хотела закричать, но отец зажал ей рот рукой и жестом приказал молчать. Он был ранен. Из страшной раны на лбу текла кровь, заливая глаза, сползая по щекам, путаясь в густой бороде. Отец тяжело дышал и вздрагивал при каждом движении. Тата заметила, что порез на голове – не самая большая его беда. В левом боку торчал наконечник копья с куском древка, похожим на раздробленную кость. В голове у девочки оглушительно загремели барабаны напуганного сердца. Но на страх не было времени. Шаман уже тянул ее за руку к выходу, туда, где в ночном воздухе звучали предсмертные крики её племени.

Выбежав наружу, Тата на секунду ослепла. Пылали хижины. Жар опалил лицо, запах горелой травы смешался с запахом крови и пыли. В отблесках огня метались тени. Они налетали друг на друга, и тогда одни падали, а другие набрасывались на них и били их сверху по головам, выставленным в отчаянии рукам, беспомощным спинам. После нескольких ударов тени на земле переставали шевелиться. Таких мертвых теней Тата увидела много, очень много. Крики доносились со всех сторон, совсем рядом детский плач рвал на кусочки темноту и сердце Таты. Она сделала шаг на его звук, но плач вдруг оборвался. Из-за соседней хижины выскочил человек, сжимающий в руке дубинку, с которой на землю падали тягучие капли. Человек бросился к Тате. Девочка спряталась за зажмуренными веками и не увидела, как шаман шагнул вперед, выставив перед собой обсидиановый нож. Острый камень вошел нападавшему в горло, он схватился руками за рану и повалился на землю, хрипя и скребя ногами. Все произошло за мгновение. Тата снова открыла глаза, чтобы посмотреть, что случилось, но отец уже снова тащил ее в сторону леса, вверх по склону, к горе.

Уже на опушке Тата обернулась и увидела, что у их с отцом хижины столпилось несколько человек. Они нашли убитого шаманом воина и оглядывались по сторонам. В отблесках пламени их лица были кроваво-красными. Один из них заметил шамана и Тату, нырнувших в высокие заросли на краю леса, и отрывисто крикнул. Убийцы бросились в погоню. В деревне уже никто не кричал.

Тата скользила на мокрой земле, то и дело падала на колени, но отец продолжал упорно тянуть ее к святилищу. Кто на них напал? Почему?

Шаман не собирался ничего говорить. У него оставалось слишком мало времени и слишком мало крови. Он чувствовал, что ему не хватит сил на новую схватку, да и оружие он потерял. Оставалось только добраться до святилища и укрыться там, довести Тату до пещеры, а дальше… Боги помогут. Должны помочь.

Крики преследователей остались далеко внизу. Найти в темноте тропу к святилищу мог лишь тот, кто проделывал этот путь сотни раз, поэтому погоня отстала. Шаман остановился перевести дух, а Тата упала на колени и оглянулась на стоянку своего племени. Все хижины горели. Огонь освещал деревья и валуны, отчего казалось, что внизу, у подножия горы, что-то празднуют. Тата всхлипнула. Прятаться в святилище – плохая идея. Оттуда некуда бежать, это лишь отсрочит неминуемую смерть. Гора возвышалась над морем, обрываясь в кипящие волны отвесной стеной, и с той стороны ее покрывал густой лес. Девочка с тяжело раненым отцом не смогла бы уйти далеко. От безысходности хотелось завыть, разорвать кожу на груди и вырвать собственное гремящее как ритуальные барабаны сердце, протянуть его богам, и пускай пустое тело, оболочка духа, скатится к подножию горы. Если бы с ней был Том, все было бы совсем иначе: он бы придумал, что делать.

Шаман знал, что чувствует его дочь. Она молода и боится смерти, не хочет умирать. Совсем как её брат. Он тоже стремился жить, узнать все тайны пути шамана, следовал за отцом повсюду и слушался его во всем. Во всем, кроме одного. Когда его забрали боги, Тата осталась единственной возможностью сохранить знания для всего племени. Но племени больше нет. И всё, чему он научился, уйдёт в небытие вместе с их последними вздохами. Шаман видел: его смерть может дать дочери надежду. Нужно лишь умереть правильно.

Собрав последние силы, он поднялся и потянул дочь за собой. Святилище недалеко, но он слишком ослаб. Лишь бы довести Тату до входа и отвлечь погоню, увести их к морю. Дочь должна уцелеть, должна сохранить и передать знание тем, кто будет готов его принять. Но те, внизу, убьют её, не успеет она и рта раскрыть. Она должна найти других. Неважно, что это будет чужое племя. Племя не имеет значения. Никогда не имело. Важно лишь знание.

Путаясь мыслями, спотыкаясь и падая, шаман брел вверх по склону. Теперь уже не он тянул за собой Тату. Она тянула его. Сзади доносились голоса преследователей, которые решили не дожидаться рассвета, чтобы прикончить врагов.

Тропа разломилась на две. Левая вела к святилищу, большой пещере с узким входом на высоком скальном выступе. Попасть туда можно было только по лестнице из кожаных ремней. Правая тропинка огибала гору и выходила на плоскую площадку над морем.

Тата потянула отца влево, но он помотал головой и махнул рукой. Дочь потянула шамана снова, но тот лишь упал на колени и снова помотал головой. Обеими руками он схватился за торчащий из бока наконечник копья и дернул. Наконечник вышел из плоти с влажным чавкающим звуком, из раны мгновенно потекла кровь. Всего этого Тата не видела, скорее чувствовала кожей. Слышала, как горячий ручеек жизни сбегает вниз по бедру отца, льется с колена на землю. Шаман встал, закрывая рану рукой, погладил дочь по плечу и побрел вправо, вокруг горы, оставляя за собой кровавый след на тропе. К моменту, когда погоня доберется сюда, ночь уйдёт, и следы раненого будут хорошо видны.

Тата понимала, что больше никогда не увидит отца. Она догнала его, положила ему руки на плечи и прикоснулась лбом к его спине. Страх отступил, осталось только чувство единения, понимания, горечи. Тот, кто носил на руках, разводил огонь, учил отличать травы, показывал тропы, смеялся у костра, общался с духами, тот, кто дал ей и брату имя – уходил навсегда по тропе, ведущей к морю. Отец обернулся. Кровь из раны на лбу запеклась черной коркой, он был раздражен и недоволен. Дочь тратила время и испытывала судьбу, но он понимал её боль. Он отнял руку от кровоточащей раны на боку и поднёс пальцы к лицу Таты.

Черта сверху вниз, черта слева направо, точка – эти знаки он оставил на правой щеке дочери. На левой он нарисовал наклонную черту сверху вниз, точку и еще одну точку. Тата замерла, мысленно читая знаки. Тум, Пата, Том, Тата. Пата – так, оказывается, звали её мать. Тата этого не знала, отец никогда не рассказывал ни ей, ни брату об их матери, которая умерла, когда они были совсем маленькими. Пата. Теперь все четыре имени – отца, матери, сына и дочери – сложились в одну фразу, повторяющую бой ритуальных барабанов. Фразу, которую она слышала столько раз, которую повторяла про себя бесконечно, пока погружалась в мир духов. Фразу, от которой скоро останется только одно слово – Тата.

По щекам побежали слёзы, девочка обняла отца крепко-крепко. Шаман вздрогнул от пронизывающей боли в боку, от неожиданности, от осознания скорой смерти. Он еще раз посмотрел в ее полные слез глаза, развернулся и побрел туда, откуда доносился шум волн, бьющихся об острые скалы. Дочь осталась стоять на месте, глядя вслед, пока он, истекающий кровью, не скрылся за поворотом тропы. Шаман не оглянулся. Боги защитят её. Должны защитить.

Горизонт побледнел. По небу издалека потекла прозрачная синева. С моря потянуло холодом, и роса на траве и листьях едва заметно задрожала, превращаясь в туман. Тата почти забралась по лестнице из ремней на выступ перед входом в святилище, когда до нее донеслись голоса. Погоня подошла к развилке и обнаружила след. Но план шамана не сработал. Преследователи разделились. Часть из них отправилась за отцом по кровавой ниточке его следов, а другая часть пошла к святилищу. Тата бросилась наверх, пока ее не заметили, и едва не сорвалась с лестницы. Ухватившись за край скалы, она забралась на выступ и посмотрела вниз. На поляну высыпали люди. Их было больше, чем пальцев на обеих руках. Все мужчины. В руках копья и пращи. Тата схватила лестницу и стала втягивать ее наверх. Люди внизу заметили девочку, но было поздно. Добраться до неё они теперь не могли. Пара крупных камней ударилась в скалу рядом с Татой, и она поспешила скрыться в пещере. Преследователи загомонили и закричали что-то угрожающее, но дочь шамана это мало волновало. Она была в безопасности, по крайней мере – пока, и теперь ей нужно было придумать, как использовать оставшееся время. Скоро преследователи соорудят лестницу, поднимутся за ней, и она не сможет им помешать.

Тата бросилась к задней стене святилища, к небольшому отверстию. Через него можно было рассмотреть площадку над морем, куда отправился отец. Тата хотела видеть, что с ним произойдет, но решиться на это было непросто. Она заставила себя подойти к проёму в стене и выглянуть. На площадке столпились несколько человек, отец стоял к ним лицом, раскинув руки. Он едва держался на ногах. Его худое тело покачивалось из стороны в сторону под налетавшими порывами морского ветра, и в тот момент, когда один из преследователей сделал шаг в сторону шамана, он качнулся назад и полетел в море с огромной высоты. Тата закричала, но ее голос утонул в шуме ветра и реве волн, налетающих на скалы далеко внизу. Люди подошли к краю обрыва, постояли немного, глядя вниз, затем развернулись и скрылись в лесу. Тата осталась одна.

Она видела, как гибли неудачливые охотники, попадая под ноги несущемуся зверю. И это не вызывало у нее страха или грусти. Она видела, как умирали те, в кого вселился дух болезни, и те, кто съел ядовитые ягоды. И это вызывало у нее жалость и печаль. Она видела, как умирали старые и молодые. Она несколько раз видела, как погибали воины в стычках с другими племенами. Это были знакомые смерти, и она знала, что почувствует. Смерть отца была иной. Тата догадалась, что произойдет, в тот самый миг, когда он вошел в хижину с окровавленным лицом и обломком копья в боку. Она поняла это, но не успела осознать. На тропе, взбираясь в гору среди темных зарослей, Тата слышала его тяжелое, срывающееся на хрип дыхание, но все еще не верила в то, что он умрёт совсем скоро. Глядя в спину ковыляющему в сторону моря отцу, она прощалась с ним, но надеялась, что все-таки сможет еще когда-то услышать, как он отбивает ритуальный ритм в святилище, сидя перед стеной с нанесенными на нее знаками духов. Когда отец качнулся назад, ей захотелось придержать его за спину, но она не могла, и он рухнул вниз, навстречу жадному морю, которое проглотило его.

Внутри Таты распустился цветок пустоты. Его корни проросли в сердце и мгновенно выпили из девочки всё: чувства, ощущения, мысли. Черный бутон поднялся на антрацитовом стебле и открылся, упершись в грудную клетку, плечи, спину тонкими лепестками. Их острые края причиняли невыносимую боль, хотелось разорвать плоть и выпустить их на волю, лишь бы они перестали давить изнутри. Но тело было целым, ни царапины, ни ссадины, ни одного пореза. Удивительно, как сильно может болеть то, что не повреждено.

Шаркая по каменному полу, Тата вышла в центр святилища и огляделась. Знаки на стенах не пропали. Пустой древесный ствол для отбивания ритма, палочки, каменные плошки. Звуковые отверстия в стенах были закрыты плоскими камнями, и Тата тут же вытащила их, повинуясь привычке. Время для ритуала совсем не подходящее. Да и для кого его проводить? Для тех, кто сейчас внизу рубил кусты и деревья, чтобы смастерить достаточно высокую лестницу, чтобы убить последнюю из павшего племени? Для всех, кто погиб сегодня ночью и утром у подножия горы? Тата провела рукой по лицу и почувствовала под пальцами корку засохшей крови. Знаки, которые оставил ей на прощание отец, имена, которые он написал, ритм, который он напомнил. Том, Пата, Тум, Тата. Вынимая последний камень-заглушку, Тата начала проговаривать про себя ритуальный ритм. Пока медленно, пока беззвучно. В мыслях она прикасалась пальцами к бревну и палочкам, которыми бьют по нему, слышала звук Громкой Горы. Девочка вышла на каменный выступ у входа в пещеру, чтобы посмотреть, насколько поднялось солнце. В нее тут же полетели камни из пращей, и Тата резко отступила обратно. Люди внизу ее не интересовали, они больше не имели значения. Важно было лишь, что солнце поднялось почти до нужной отметки – тень от круглого камня почти коснулась черты на полу.

Если бы дочь шамана задержалась еще на мгновение, ее, возможно, сбили бы метко запущенным камнем. Но если бы ей повезло уцелеть, она заметила бы, что лестница, над которой трудились ее преследователи, была готова почти наполовину. Охваченные жаждой крови, еще не успевшие остыть после ночной бойни, люди работали быстро. Тата села спиной ко входу в пещеру и достала палочки. Положила перед собой бревно и стала ждать, когда проснется Громкая Гора. Она сжимала палочки, поднимая и опуская их, но не касаясь отполированной ударами поверхности. Девочка закрыла глаза и стала слушать.

Снаружи доносились оживленные голоса, ветер шумел в кронах деревьев, гул морских волн вибрировал в толще горы, безразличные к человеческим распрям птицы подавали голоса из зарослей. Кто-то засмеялся, и Тата улыбнулась в ответ. Смех принадлежал одному из тех, кто убьет ее, но разве это важно? Важен был лишь звук, звонкий смех человека, рассыпавшийся по пещере короткими вспышками эха. И тут ее закрытые глаза услышали Гору. Низкий и протяжный, бесконечный гул полился из звукового отверстия в середине. Он был едва слышен, словно его и не существовало вовсе. Ощутить его можно было разве что волосками на коже, вибрацией сомкнутых век. Постепенно звук становился громче и набирал силу, пока не стал отчетливым. Еще через три удара сердца он достиг такой громкости, что зазвучал снаружи пещеры. Тата подняла палочки и начала отстукивать ритм. Пата-Тум, Тата-Том. Три удара, пауза, три удара, пауза. Голоса снаружи оборвались, но лишь на мгновение, чтобы затем вскипеть с новой силой. Звук Громкой Горы напугал их, но этот же страх придал им решимости поскорее разделаться с последней оставшейся в живых.

Тата играла с закрытыми глазами, а Гора выдыхала низкий тревожный гул не прерываясь. Вскоре к первому звуку и другие – из остальных звуковых отверстий. Они наслаивались друг на друга, сплетались в тугую веревку, которая плотно стягивала сознание Таты, сосредотачивая его на одном лишь ритме. Перед ее мысленным взором проплывали лица убитых ночью, заколотых, забитых насмерть камнями у подножия горы. Лицо отца, залитое кровью, лицо брата с его перекошенными губами, размытое лицо матери, которую она никогда не видела, лицо самой Таты, сидящей в святилище и отбивающей ритм. Дух горы пришел к ней, он показывал ей близких. Тех, с кем она росла, с кем играла и с кем делила пищу на праздниках у костра.

Три удара, пауза, три удара, пауза. Пата-Тум, Тата-Том. В разум хлынули сцены ночного побоища, и Тата едва не сбилась с ритма. Ее руки задрожали, ладони вспотели, и она была готова открыть глаза, отказавшись от видения, но заставила себя продолжать, как ночью заставила себя не удерживать отца, когда он уходил по лесной тропе навстречу смерти. Каждый удар по гладкому бревну отдавался в голове новым образом. Каждый звук делал видение реальным. Пата-Тум, Тата-Том. Теперь она смотрела на гору с невероятной высоты. Она была птицей, пролетавшей над Громкой Горой этим утром и разглядевшей внизу под собой пепелище стоянки. Тени деревьев, окружавших остовы хижин, скрывали черные следы огня, но в них птица-Тата четко разглядела угольки-тела. Они лежали повсюду: у хижин, у леса, у большого очага, у стойки со шкурами, у дороги к горе, у детского шалаша. Среди тел ходили падальщики и тыкали клювами в неподвижные лица, забирая себе глаза мертвых людей. Пата-Тум, Тата-Том. По лицу Таты потекли слезы, но она не открыла глаза. Теперь у нее внутри теснилось что-то новое, что-то, пришедшее на смену пустоте и отчаянию. Глазами птицы она увидела тех, кто собирался ее убить. Лестница была почти готова. Тата протянула Духу Горы осознание того, что это их последняя встреча. Дух принял его, а взамен протянул что-то незнакомое, что-то плотное, но бестелесное. Громкое, но беззвучное. Сильное, но едва способное сдвинуть песчинку, прилипшую к коже. Тата взяла это, и в следующий миг ее губы разомкнулись.

Дух Горы вошел в нее, надавил на сердце, и из ее груди потёк звук, вверх, через гортань в горло, и наружу к сводам пещеры. Тата слышала свой голос, сраставшийся с голосом Громкой Горы. Она видела внутренним взором, как вместе с каждым новым звуком, выходящим из неё, мимо проносятся люди и места, животные и деревья, реки и облака. Если бы она открыла глаза в это мгновение, то она бы увидела, что пещеру заполняет свет. Если бы она могла слышать, она бы услышала, как люди снаружи испуганно закричали и бросились на землю, в страхе зажимая уши. Пата-Тум, Тата-Том. Тата была голосом Громкой Горы, была сильнее её. Стены пещеры перестали существовать. Ветер и море перестали существовать. Остался лишь вкус слез, затекавших в рот, и ощущение отскакивающих от бревна палочек, выбивавших правильный, единственно правильный ритм. Тата не вдыхала воздух, ей не нужно было дышать, чтобы отдавать звук, потому что он шел не из легких. Тата пела, и пространство вокруг нее теряло плотность. Камни, песок, воздух, лес, люди снаружи – всё это осталось за непроницаемой пеленой звука, который постепенно складывался в сияющую спираль. В ней соединялись огромные сферы и невероятные облака самых разных цветов, они сталкивались, сливались и вспыхивали непереносимо жарким огнем, от которого спираль начинала вращаться еще быстрее. Она закручивалась всё туже, пока наконец не сомкнулась в одну крошечную, но очень яркую точку.

Голоса Горы и Таты достигли предела, звуки и образы слились воедино, Тата открыла глаза. Бесконечно плотный луч света капнул вниз с синего безоблачного неба и вонзился в вершину Громкой Горы. Из пещеры наружу брызнул яркий серебряный свет, затмивший сияние утреннего солнца. И еще через миг все прекратилось. Свет и звук, пение горы, голос Таты – все исчезло.

Люди, лежавшие на утоптанной площадке у подножия горы, стали подниматься, как оглушенные птицы. Молча они приставили готовую лестницу к стене. Молча поднялись по ней и молча зашли в пещеру. На полу лежало гладкое бревно, рядом с ним – две длинные палочки толщиной с большой палец на руке. Стена напротив входа была покрыта глубокими трещинами, лопнувшие звуковые отверстия смотрели, как пустые глазницы мертвецов. Было тихо.

Девочки, которую эти люди собирались убить, в пещере не было.

Payday
Big Boy

Когда я решил купить собственное космическое жилище, я догадывался, что это будет проблематично. Но я сильно ошибся, с чем именно возникнут основные сложности.

– Корыто? Это что-то на вергилианском? – кинк-риэлтор уставился на меня немигающими абсолютно черными каплевидными глазами.

– Нет, это на одном из земных языков, который…

– О, вы, оказывается, ценитель земной культуры, – перебил меня риэлтор с интонацией, которая больше подошла бы фразе «у меня иногда бывает изжога». – Корыто – это хорошо?

– Корыто – это корыто. В нем стирали грязную одежду. Неважно. – я сделал глубокий вдох и постарался изобразить улыбку. Собрать достаточно большую коллекцию земной музыки, которую можно обменять на первый взнос по ипотеке, было непросто. Но благодаря тому, что музыка с Земли с каждым днем становилась все популярнее, мне это почти удалось. А вот найти адекватного риэлтора оказалось по-настоящему нерешаемой задачей. Хотя интуиция подсказывала мне, что дело было всего лишь в моей бедности. Кто захочет возиться с поиском подходящей станции для существа, у которого из собственности есть лишь шорты, сандалии и сумка с кучей музыкальных записей на разных земных носителях?

– В своей анкете вы не указали ни одного места работы. – кинк-риэлтор смотрел в свой планшет и чесал подбородок. – Вы и правда нигде никогда не работали?

– Я работал, там должно быть указано: «Специалист по сбору данных, Гелланский экспедиционный флот». Я там очень долго работал.

– А, это Вселенская Каталогизация? Вам ведь не платили за эту «работу», верно? Значит, это считается волонтерской деятельностью. К тому же, насколько мне известно, специалисты по сбору данных на гелланских экспедиционных кораблях большую часть времени просто спят. Их будит корабль для выполнения рутинных задач, так что вы больше спали, чем работали.

Когда черная дыра поглощает вещество, например, от ближайшей звезды, или, если повезет, от целой галактики, она становится массивнее, и радиус ее горизонта событий увеличивается. Вот и улыбка на лице кинка увеличивалась прямо пропорционально количеству поглощенного им чужого самоуважения. Мы дошли до главного отсека, в котором – вот это да – было целое одно окно. К этому моменту я уже понял две вещи. Первая – я не буду покупать эту станцию. Вторая – я не буду покупать эту станцию не потому что она в ужасном состоянии, а потому что, даже если я продам свою музыкальную коллекцию со всеми входящими в нее Муслимом Магомаевым, Нирваной, Мьюзом, Дэвидом Хасельхоффом, Мириам Макебой, Илзе Хендрикс, Битлз, Дрим Театром, Бакетхэдом, Пулсайд и Фэтнотроником, Вульфпеком, Ноуэром, Бьюриалом и остальными моими сокровищами, мне все равно не хватит денег на первый взнос. Я знал это с момента, когда риэлтор объявил мне цену объекта и потащил показывать его жалкие внутренности. И даже несмотря на это, я пошел за ним, чтобы хотя бы просто почувствовать себя на космической станции, пусть и на совершенно убогой. С этими грустными мыслями я уставился в единственное окно на всем этом космическом недоразумении, поэтому услышал только конец фразы:

– … и я покажу вам машинный отсек. – договорил кинк и улыбнулся, отчего я подумал, что он все-таки перестал считать меня ничтожеством. Но тут он продолжил: – Учитывая ваш… скромный… начальный взнос, это максимум, что вы сможете себе позволить. – а, нет, про ничтожество мне почудилось.

– Показывайте, – я махнул крылом, и кинк торопливо засеменил вперед по узкому темному коридору, напоминающему декорации земного фильма про ужасных пришельцев в космосе. Не хватало только самих пришельцев. Хотя, это как посмотреть.

Справа из стены коридора уродливо выпирала грубо заваренная дверь. Риэлтор покосился на нее и заторопился мимо.

– Гибернационная камера… удалена. Но под нее можно переоборудовать один из свободных отсеков! Здесь даже есть все необходимые коммуникации для подключения каскадного узла. – Кажется, мой скептицизм имеет запах, потому что кинк тут же резко обернулся, словно что-то почуял, и, глядя мне прямо в глаза, серьезно сказал:

– Знаете, Ксандар, если приложить небольшие усилия и определенную сумму, из этой станции можно сделать замечательное жилище.

Сказав это, он нажал на кнопку возле двери, ведущей в машинный отсек. Дверь дернулась, приоткрылась, с громким лязгом захлопнулась. Свет в коридоре мигнул, мигнул еще раз, а затем погас. Вместо него тут же зажглись красные лампы аварийного освещения. Из невидимого динамика под потолком зажурчал встревоженный речитатив на кинклане. Станция вздрогнула, в переборках завизжал гнущийся металл, с потолка брызнули искры. Мой проводник сделал вежливый жест, приглашающий меня немедленно броситься бежать по коридору в обратном направлении. Этот жест выглядит точь-в-точь, как спина убегающего по коридору кинка. Я бросился следом за риэлтором, который на бегу крикнул мне:

– Пожалуйста, проследуйте за мной к точке эвакуации! Только без паники-и-и-и!

Все произошло так быстро, что я не успел испугаться. Я просто бежал по коридору в сторону основного отсека, удивляясь, как красиво играет на титан-мельхиоровых стенах красный свет аварийных маяков. Станция дрожала в предсмертной лихорадке, сандалии соскочили с ног и теперь болтались бестолковым балластом на щиколотках, при каждом шаге задевая за мои когти. Коридор оборвался и выплюнул нас с риэлтором в главный отсек. Кинк метнулся к переходному шлюзу, я догнал его, когда он наказывал панель управления отчаянными шлепками. Панель подчинилась, двери шлюза распахнулись, а в противоположной стене отсека разверзлась огромная дыра в открытый космос. Мы с кинком выбрали, конечно, дыру в стене и неуправляемо полетели в сторону маслянистой черноты. Я схватился за поручень шлюза, краем глаза успел заметить кинка, беспомощно летящего к неминуемой смерти и в последний момент цапнул его за руку когтями на ноге. Кинк с огромной благодарностью закричал от боли. Выбирая между травмой руки и смертью от удушья, он предпочел первое. Неприятный тип, но ни один неприятный тип не заслуживает такой неприятной смерти. Даже риэлтор. Я подтянулся к поручню. В ушах завывал улетающий в космос воздух и гремел звук гнущегося металла обшивки станции, который удивительно напоминал скрежет бас-гитары Фли в начале трека Around the World.

Мы выбрались. Я подтянул ноги с болтающимся в когтях обморочным кинком, ударил по кнопке аварийного закрытия шлюза и стал с ужасом оглядываться вокруг в поисках сумки с записями. Она все так же висела у меня через плечо. Сквозь небольшое окошко шлюза я наблюдал, как остатки станции, которую совсем недавно я не собирался покупать, уплывали в космос, навстречу новым приключениям. Кажется, мне придется искать другое жилище, которое будет мне не по карману.

– Ксандар, вы мне нравитесь! – кинк вдруг очнулся и, усевшись на полу, принялся отряхивать обрывки делового костюма от невидимой пыли. – Вы спасли мне жизнь. А это значит, что на следующий объект я готов предоставить вам персональную скидку в десять процентов. – Кинк протянул мне свою тощую руку, сложенную в жест заключения сделки, и я сделал то же самое, чувствуя, что все-таки стал чуточку ближе к своей мечте.

– Какая ваша любимая земная песня? – спросил я, пока мы ждали, когда спасательная команда разблокирует дверь шлюза и поможет нам выбраться.

Кинк задумался на мгновение, а потом улыбнулся так, что я испугался, как бы его голова не переломилась пополам, и ответил:

– Знаете, я обожаю Red Hot Chili Peppers, особенно Around the World. Там такое энергичное начало! Вас куда-нибудь подбросить?

Claude VonStroke
Deep Throat

После самого первого в жизни скачка всегда остается ощущение, что вас вот-вот вырвет, если, конечно, физиология позволяет. Но даже несмотря на тошноту, это очень яркий и впечатляющий опыт, который хочется повторять снова и снова просто так, ради удивительного ощущения, что вот вы тут, а вот вы уже тут, но два этих «тут» разделяют, может быть, миллионы световых лет. А еще ради возможности оказаться в любой точке Вселенной, где поблизости есть хотя бы какая-то жизнь.

Но зато медленные методы транспортировки, которыми пользуются на Земле, позволяют слушать музыку в пути по разбитой автостраде между Калькуттой и Тверью. Так что, если хочешь почувствовать себя землянином и провести в поездке какое-то значительное время, наслаждаясь, например, шоу Сэнто ГИГА, выбирай круизный ковчег Мезойцев или арендуй досветовик, чтобы прогуляться по Внешнему Кольцу. А пока любое путешествие для нас – мгновение. И у меня нет ни малейшего желания отказываться от такого способа передвижения. Я могу взять с собой всё, что пожелаю, если это, конечно, можно держать в руках или надеть на себя. И это очень удобно. Только что я был в офисе риэлторского агентства, где спасенный кинк отчаянно тряс мне руку и обещал сообщить, как только появится нужный вариант, а в следующий миг уже стою на одной из миллионов площадок для каскадных перемещений на легендарной Псай. На мне шорты, все те же сандалии, земная футболка с принтом группы Prodigy, а через плечо висит сумка с моим сокровищем – музыкальными записями на физических носителях. И я нахожусь в одном из самых удивительных мест, какие только можно представить. Давай, я попробую описать тебе величайший орбитальный город Конгломерата Айх-Варап.

Когда пытаешься объяснить, что такое орбитальный город и как он выглядит, постоянно ловишь себя на мысли, что здесь всё самое. Самое большое, самое громкое, самое высокое или самое маленькое, самое страшное и самое смешное, самое красное и самое ароматное, самое вкусное и самое унизительное, самое непонятное и самое бесплатное, самое заурядное и самое самое.

Псай огромна: она занимает почти восемьдесят процентов поверхности планеты. Незанятыми остались лишь несколько внутренних морей и один океан. Всё остальное пространство покрыто городом – титаническим жилым конгломератом, построенным на орбите и приземлившимся на поверхность тысячелетия назад. Сходство с земными городами заключается лишь в том, что здесь тоже есть здания, тоже есть кварталы, улицы и транспорт. Но орбитальные города создаются архитекторами настолько неземного происхождения, что их представления о красоте и удобстве похожи на земные, как красное похоже на неловкость. Многие районы орбитальных городов, особенно те, которые появляются первыми, состоят в основном из космических кораблей, переработанных астероидов и жилых барж.

Еще одно различие с земными представлениями о городах других цивилизаций в далеких галактиках – это музыка. В земном кино в подобных местах почему-то чаще всего звучит либо то, что земляне называют футуристической музыкой, либо какая-то извращенная какофония, которая, видимо, должна изображать, как подходят к созданию музыки внеземные цивилизации. Только хитрость в том, что до недавнего времени во Вселенной про музыку не знали в принципе. Её обнаружили практически одновременно с Землей. И это была очень, очень важная находка. Так что теперь вся Вселенная слушает земную музыку без остановки, и именно поэтому в орбитальных городах звучит точно такая же музыка, которую можно услышать, прогуливаясь по Нью-Йорку, Бреде, Тольятти, Осаке или любому другому городу на планете Земля. С белковых ферм доносятся актуальные рэп-начитки, а рестораны, сальскарии красоты, биоремонтные мастерские для врожденных планеров Джи, хоп-шлоговые закусочные, миграционные капсулы, туристические агентства и вообще любые заведения, куда хотя бы изредка заходят клиенты, подражая Земле, включают для посетителей бестелесный лаундж. Городские сумасшедшие распевают самые свежие хиты из земного репертуара любительских радиостанций Конгломерата Айх-Варап. Так что, если бы по Псай сейчас шел землянин с закрытыми глазами, то он мог бы представить, что находится на Земле. Особенно, если бы мимо него проехала био-рикша, в которой Pet Shop Boys меланхолично завывают о девушках с западных окраин.

Если подняться над городом и оглянуться, то сразу заметишь, что через равные промежутки виднеются космические лифты, упирающиеся в лиловые небеса, словно исполинские иглы. Внутри них вверх-вниз снуют платформы и кабинки с пассажирами и грузами. Эти доисторические средства транспортировки можно встретить на всех орбитальных городах. Они нужны, чтобы сюда могли прибывать представители любых цивилизаций, включая тех, кто не умеет строить корабли, способные перемещаться и в вакууме космоса, и в атмосфере. Так что, если вы прилетели на Псай на световом или досветовом корабле, то добро пожаловать в один из грузовых или пассажирских шлюзов на орбите, из которого вы рано или поздно попадете в орбитальный лифт и сможете наконец спуститься на поверхность. С Каскадным перемещением все немного сложнее. Оно на Псай жестко регулируется и ограничено специальными площадками. Просто так скакать, куда хочется, невозможно. Не будь этого правила, здесь наверняка начался бы хаос, подобный тому, что творится на Большом Базаре.

На Псай, кстати, тоже есть свой Базар. Откровенно говоря, на Псай есть вообще всё, что пожелаешь, причем сразу в миллионе экземпляров. Здесь есть и огромные парки, и зоны дикой природы, в которых Псай самостоятельно воссоздала естественную среду с главных планет цивилизаций Основной Когорты. Есть здесь и реки, и озера, и ледники, и фьорды, и пустыни, и системы подземных пещер, и кварталы, висящие в воздухе на спинах атмосферных левиафанов с Фарлафа-6. А еще кварталы разделяются по степени пригодности для разных биологических видов, так что на самом деле структура Псай все равно слишком запутанная и сложная, чтобы ее запомнить. Поэтому проще пользоваться информационными системами города, то есть – спросить дорогу у самой Псай. Тогда она пошлет вам одного из миллионов своих белковых ботов и просто скажет что-то вроде: «Следуй за вот тем пасемом в белом балахоне».

Каждым орбитальным городом управляет специально созданный искусственный интеллект, и Псай – шедевр разумостроения. Её разработал Эмпо, легендарный архитектор, создавший десятки разумов. Псай была его первым детищем и самым первым орбитальным городом в принципе, поэтому она особенная во всех отношениях. И пусть формально она не является столицей Конгломерата Айх-Варап, но это точно один из центров притяжения в этих краях. Сюда стремятся попасть все, кто способен летать достаточно быстро, и те, кто живет достаточно близко, чтобы путешествие на Псай на световой и досветовой скорости не занимало полжизни. А еще тут живет один персонаж, к которому у меня есть дело. И если дело выгорит, то я наконец смогу успокоиться на какое-то время и перестану мотаться по всему Конгломерату от внутреннего до внешнего кольца, пытаясь найти место, где можно просто спокойно переночевать. При условии, что кинк-риэлтор найдет для меня станцию, которая не развалится при первом же посещении.

Оказавшись на платформе для перемещений, я не задержался ни на секунду, сразу сошел по гладким ступеням к мерцающему проему уличного портала и через мгновение оказался на прямой аллее, заполненной тысячами живых существ всех возможных видов. Не рекомендовал бы оказываться в таких местах, если у тебя агорафобия, потому что и улица, и вообще вся эта часть Псай – бесконечное пространство и бесконечное движение. Уходящие ввысь башни, уходящие вдаль дороги, тротуары, аэротреки, уходящие в глубину под ногами прозрачные лифты – и всё это наполнено пульсирующей, бегущей, ползущей, летящей, скачущей, катящейся толпой, которая сама по себе идет никуда, но у каждого отдельного существа есть вполне конкретная цель. Ни у кого во вселенной не хватит пальцев, чтобы пересчитать по ним, представители скольких цивилизаций спешат по своим делам на улицах Псай. Кваты, кинки, культурианцы, кайеки, кесцайны, кых-арайо, кич дандиганы, кжожуэнти, конли, кйогранцто – и это только первые десять видов на «К», прошедшие мимо меня только что. А ведь есть еще би-мо, сигурниане, фимши, пасемы, даки, туманиане, виксерианцы, гелланы, мезойцы, апарлиап, ферраузы, балеогороги, сиро, шаль-жэдоны, иррэки, мор тан вельды, дак, нойчи и тысячи других потрясающих цивилизаций. И все их можно встретить тут. Кроме, разве что вату, грягзогожантов, ароидов и нотубов. И хотя мы все прекрасно знаем, что последний нотуб уже покинул нашу Вселенную, мне все равно довольно часто приходит в голову мысль о том, как он выглядел. Или она. У них вообще бывает пол? И вот уже я вместо того, чтобы отправиться прямиком к цели своего путешествия, спрашиваю Псай в Каскаде.

– Ты что-нибудь знаешь о нотубах?

– Что-нибудь знаю! – ответила Псай у меня в голове и рассмеялась по-культуриански. Этот смех чем-то похож на звук переключения досветового двигателя в режим торможения. – Ты что-то конкретное о нотубах ищешь или просто решил меня отвлечь забавы ради?

– Тебя нельзя отвлечь, ты и сейчас разговариваешь с миллионами сущностей. Вон, – я указал на небольшой бутик со светящейся вывеской «Шлог-кап» – ты только что продала хоп-шлог вон тому балеогорогу. Короче, давай без кокетства, Псай. У нотубов были мальчики и девочки? Или что посложнее?

– Посложнее? Лично мне любая система размножения, в которой для самовоспроизведения требуется наличие второго сознания, уже кажется странной. Ну, а про нотубов я тебе не скажу, потому что не знаю. Последний нотуб, по легенде, – на этих словах Псай сделала особый акцент, – уже давно покинул нашу Вселенную. И других нотубов последние десять тысяч циклов в округе замечено не было. Короче, нет в Каскаде информации о том, как размножались нотубы. Древняя раса, сам понимаешь.

– Ага… ладно, проехали. Как дела?

– А что у тебя в кармане?

– Бечевка или ничего.

– Ксандар, я знаю, что это.

– Если знаешь, зачем спрашиваешь?

– Я все ещё надеюсь на твоё благоразумие и просто на всякий случай напоминаю: любые сделки купли-продажи, а также обмена, бартера и все такое прочее, – все это здесь могу вести только я. Поэтому тебе стоит рассказать мне, к кому ты направляешься.

Видимо, Псай совсем перестала мне доверять, потому что в следующий миг меня нагнал один из миллиардов ее служебных дронов – устройство размером со спелый куд. Он повисел мгновение прямо перед моим лицом, а потом пристроился у правого плеча.

– Слушай, Псай, я только что чуть не погиб в космической катастрофе. Но все в порядке, мама, – сказал я, сворачивая в не так давно появившийся здесь квартал ночных клубов и танцполов, – ничего противозаконного. Я просто несу небольшой подарок старому другу, и хочу забрать то, что и так уже принадлежит мне. Это даже не сделка.

Обогнув большую белковую ферму, я наконец влился в невероятную толпу из всех представителей разумных (и не очень) рас этой Галактики, втайне надеясь на то, что служебный дрон Псай за мной не последует. В конце концов, тут ему просто не протолкнуться. Но он поступил гораздо проще, взлетев над толпой, и продолжил следовать за мной, не спуская с меня глаз откуда-то сверху.

– Ксандар, я не предлагаю тебе отменить сделку, я просто хочу, чтобы ты не нарушал закон. Понимаю, что ты – свободная птица, но сколько мы с тобой знакомы? Сто пятьдесят? Двести циклов?

– Я не считаю. Но все время, пока мы знакомы, ты просишь меня вести себя хорошо. Все в порядке, мама.

– Не заговаривай мне зубы, у меня их нет. Зачем тебе валиум, Ксандар?

Я решил не отвечать на вопрос, ответ на который Псай и так знала. Вместо этого я зашел в первую попавшуюся дверь и оказался в сальскарии. Ко мне тут же подлетела местная распорядительница и взмахнула своим фиолетово-розовым полем. В мозгу вспыхнул красочный прейскурант услуг салона, где можно было за определенную плату изменить физическую конфигурацию своего тела любым мыслимым и даже парой немыслимых способов. Поверх картинок и видеороликов сияла огромная надпись на общегалактическом: «Зачем тебе валиум, Ксандар?!». Я попятился и вывалился обратно на улицу, в текущую ровным потоком толпу. Дрон Псай ждал меня у двери.

– Ты прекрасно знаешь, что тебе не скрыться.

Ненавижу, когда Псай права, а права она оказывается чересчур часто. Валиум у меня в кармане был припасен для одного дела, к которому я шел несколько долгих циклов. И все самые идиотские препятствия уже, как мне казалось, остались позади. Но я почему-то совсем забыл про нелепые правила торговли в орбитальном городе. Все сделки купли-продажи, обмена, бартера, дарения и всего подобного в любом своде коммерческих законов любой цивилизации внутреннего и внешнего кольца – все подобные операции осуществляет только сам город. Остальные могут рекламировать, предлагать, навязывать, втюхивать, впаривать, убеждать, угрожать и делать всё, что угодно, что гипотетически может привести к тому, что какой-то товар сменит владельца. Но сам факт передачи товара осуществляет только орбитальный город с помощью одного из своих дронов или специально выращенных для таких целей тел. И сейчас, стоя около плывущей мимо тысячеликой толпы, я пытался угадать, кто из этих персонажей настоящий, а кто – всего лишь еще одно воплощение древнего, как Сворайл, города Псай, который забирает себе процент от каждой сделки, который в свою очередь, как несложно догадаться, идет в Фонд Развития и Процветания Орбитального Города, Потому Что Это Важно, кват тебя побери!

– Валиум у меня для личных целей, – почти не соврал я, когда дрон Псай нетерпеливо зажужжал у меня перед самым клювом. – Но до этих целей еще надо добраться.

– И где же они находятся? Дай угадаю, в музыкальном квартале, так ведь?

Псай явно знала, куда и зачем я направляюсь, но мне не хотелось самому говорить ей об этом. Мне хотелось ее пораздражать. Но, с другой стороны, разве могу я предположить, будут ли мои попытки изображать загадочность раздражать искусственный интеллект высшего порядка, созданный тысячи циклов назад с одной единственной целью – стать орбитальным городом. Как такая штуковина в принципе может спокойно и без иронии общаться с нами – обычными белковыми сгустками – мне до сих пор непонятно. Наверное, для неё это что-то сродни общению с задриком – ты чешешь ему основание черепа, а он испускает каскадные волны, от которых тебе смешно.

– Забронируй мне комнату в отеле, я хочу погостить у тебя пару дней.

– У тебя нет денег даже на самую дешевую комнату в самом дешевом отеле, Ксандар. Ты нищий. И меня не интересуют записи из твоей драгоценной сумки. – в голосе Псай сквозит скорее любопытство, чем издевка. В ее шутке есть только доля шутки.

– Записи для другого. Но, может, как-то договоримся?

– Я оплачу твое проживание, если ты обещаешь найти для меня подходящий гимн в ближайшие пару циклов.

– По рукам! – я соглашаюсь, не думая.

– Прекрасно. «Гнездо» подойдет?

– А если бы на моем месте была бы золотая рыбка, ты бы предложила ей аквариум?

– О, Ксандар, я всегда страшно любила твои земные шуточки. Что такое золотая рыбка? Постой… – Псай пропала на миллионную долю мгновения, ровно столько ей нужно, чтобы заглянуть в Каскад и вернуться обратно с новой информацией. – Знаю, теперь знаю. Нет, если бы ты был золотой рыбкой, я бы предложила тебе номер с бассейном в каком-нибудь роскошном месте вроде «Транквилизирующей пещеры». Ну что, «Гнездо» подойдет?

– Нет, Псай, не подойдет. Просто забронируй мне комнату, как обычно, на Первой Площади Безумцев.

– Готово. Приятного отдыха, Ксандар. Я еще вернусь к тебе по поводу той штуки у тебя в кармане. Мне бы очень не хотелось, чтобы ты попал в беду. И не забывай регулярно питаться.

Псай отключилась, не дав мне остроумно ответить на ее непрошенную заботу. Но служебный дрон продолжал лететь за мной, так что, по сути, она просто отвернулась. Из всех орбитальных городов Псай больше всего меня радовала. Наверное, все дело в том, что она была первым орбитальным городом, севшим на планету-носитель. И за бесчисленные циклы, прошедшие с этого момента, успела избавиться от самых неприятных черт, которыми обычно обладают искусственные разумы орбитальных городов. Но сказать, что я ее понимаю или знаю, как с ней правильно общаться, я не мог. Да и никто, пожалуй, не мог бы так сказать. Белковые формы жизни плохо совместимы с виртуалами. Такие отношения никогда нельзя будет назвать дружбой, потому что не могут дружить между собой медленно умирающее белковое тело с Каскадной искрой в мозгу и бессмертная децентрализованная сущность, имеющая миллионы воплощений и выполняющая триллионы операций в секунду.

Напевая себе под нос «That's all right, mama», я продолжал неторопливо идти в медленной части потока по одному из религиозных районов Псай. Архитектуру этого места описывать бессмысленно, потому что здесь собраны церкви всех существующих конфессий конгломерата Айх-Варап. Но вот что меня действительно удивляет: архитектурных стилей здесь намешано едва ли не больше, чем самих религий, и улицы выглядят бесконечным нагромождением углов, куполов, гладких поверхностей, перетекающих в зазубренные или чешуйчатые кожаные стены, но даже при этом голоса проповедников, доносящиеся с каждого порога, распространяются и усиливаются здесь, как в Колодце Эха на Ха-11. От этого постоянного гула, в котором переплетаются тысячи языков, говорящих в общем-то об одном и том же, складывается ощущение, что ты и правда находишься в каком-то святом месте, где молитва не прекращается ни на миг. Сразу хочется поверить в какую-нибудь высшую силу, что в условиях современной Вселенной довольно просто. Особенно, если у тебя есть доступ к Каскаду. Кто-то потянул меня за руку, пытаясь вырвать из потока, и я обернулся в ту сторону, куда меня потащили. В это же мгновение незнакомый голос зазвучал довольно громко, чтобы я мог услышать его в шуме толпы.

– Освободись от страстей. Очисть разум и чувства.

Я бы с большим удовольствием освободился от цепких пальцев на моей руке. Голос настойчиво продолжал.

– Те, кто беден, обретут крепкие убеждения. Те, кто не наделен властью, обретут крепкие убеждения. Те, кто не осенен славой, обретут крепкие убеждения.

Я вздрогнул и перестал вырываться. Воспользовавшись моим замешательством, незнакомец шагнул ко мне, не отпуская руки, и заговорил еще громче.

– Освободись от страстей. Очисть разум и чувства. Освободись от страстей. Очисть разум и чувства. Освободись от страстей. Очисть разум и чувства!

Я стоял на месте, пытаясь понять, почему эти слова так сильно на меня подействовали. Они вызывали к жизни какое-то приятное воспоминание, которое, как на зло, болталось где-то в районе затылка и не хотело вываливаться наружу, как медиатор, упавший внутрь гитары. Уличный проповедник смотрел мне прямо в глаза. Это был среднего роста мор тан вельд. Зеленоватая сухая кожа, две пары суетливых глаз цвета пропавшего моравского стейка, длинные и цепкие руки, предназначенные в основном для того, чтобы ловко управляться с разного рода холодным оружием. Интересно, почему представитель довольно кровожадной цивилизации присоединился к этой церкви? У мор тан вельдов нет собственной религии, кроме военного дела. Проповедник тем временем продолжал:

– Наши возлюбленные бедны, но имеют крепкие убеждения! Наши возлюбленные не обладают властью, но имеют крепкие убеждения! Наши возлюбленные…

И тут я понял. Словно вывалился из шлюза в открытый космос и ощутил всем телом его пронизывающий холод. Слова этой проповеди придумал не тот, кто их произносил. Они родились за миллионы световых лет от этого места. А после перевода на общегалактический их и вовсе с трудом можно было узнать. Но я узнал, и холодок вакуума пробежал у меня под перьями. Это были слова земной песни, превращенные в проповедь новой церкви. И пусть я ни разу не видел ее храмов и не знаю, сколько у них последователей, что-то подсказало мне, что в Конгломерате Айх-Варап религия, построенная на земной музыке, обречена на успех. И трек был подобран просто безупречно. Короткий, легко запоминающийся текст, плотная и энергичная мелодия, не оставляющая пространства для трактовок. Freed From Desire в исполнении Gala. Я очнулся от размышлений, когда понял, что меня тащат в сторону большого сверкающего здания в форме капли с зеркальной поверхностью. Вывернувшись, я освободился из цепких объятий проповедника.

– Святая Гревиллея улыбается тебе из Каскада. – громко и отчетливо произнес я. Подействовало безотказно. Проповедник резко оглянулся, бросил на меня полный презрения и страха взгляд, обозвал еретиком и скрылся в толпе.

Я постоял на месте еще какое-то время, пытаясь осмыслить то, что со мной произошло. Как давно существует эта церковь? Трек, на котором она построена, появился в Конгломерате Айх-Варап довольно давно, но я ни разу не слышал, чтобы на его основе построили религию. Мне стало любопытно, а любопытство, как известно, сгубило шнайку. Я подошел к каплевидному храму Гала-церкви (название скользило по зеркальной поверхности здания и выглядело как отражение, поэтому все время хотелось оглянуться и посмотреть, где же на самом деле находится надпись) и остановился в десятке шагов от входа, который представлял собой идеально круглое отверстие, нижняя грань которого была чуть выше уровня земли. Двери не было, за порогом клубилась непроглядная тьма, словно коридор уходил прямиком в открытый космос. Я был готов к тому, что в любой момент до моего слуха донесутся знакомые аккорды танцевальной мелодии, но вокруг храма словно образовался пузырь тишины. Звуки орбитального города не просто стали тише, они исчезли вовсе. Я знал, что город все еще вокруг меня, это было всё то же пространство, но, поднявшись по ступеням к храму, я, видимо, прошел через какое-то поле, отсекающее внешний шум. Сложно представить, сколько может стоить звукоизолирующее поле на Псай. Наверное, на эти деньги можно было бы спокойно приобрести неплохого размера станцию.

– Освободись от страстей. Очисть разум и чувства.

Снова раздался голос. На этот раз он звучал спокойнее и принадлежал существу, появившемуся в дверном проеме храма. Это был очень старый пасем без единого биомеханического улучшения. Вытянутое тело на трех ногах покачивалось из стороны в сторону при каждом шаге, словно тонкое деревце на ветру. Пасем ковылял вперед, постепенно поднимая руки мне навстречу, и повторяя одну и ту же мантру. В тишине, окружавшей храм, звук его голоса превратился в странную пульсацию, которую я скорее чувствовал, чем слышал. Пасем остановился в двух шагах от меня и стал наклоняться так, чтобы его лицо опустилось на уровень моего. Я почувствовал сладкий запах сандарианского спека – вещества, которое, благодаря галактической маркетинговой кампании, у десятка цивилизаций считается эффективным средством для увлажнения кожи, а затем увидел глаза пасема-проповедника. Точнее, я увидел пустые глазницы, своей глубокой чернотой напоминавшие вход в храм. Между ними была татуировка – наклонная линия. Что-то из иерархической системы пасемской цивилизации.

– Те, кто беден, обретут крепкие убеждения. – практически прошептал пасем мне в лицо. Я не мог пошевелиться. Но не от страха или отвращения. Меня удерживало что-то другое. Я почувствовал, что руки тянутся к сумке с музыкальными записями. Пасем продолжал открывать рот, но из него не доносилось ни звука, хотя я прекрасно понимал все, что он говорит. Слова его незамысловатой молитвы были известны мне уже давно.

– Те, кто не наделен властью, обретут крепкие убеждения. Те, кто не осенен славой, обретут крепкие убеждения. – я услышал собственный голос и вздрогнул, когда увидел, что протягиваю сумку с записями слепому проповеднику. На его лице расцвело некое подобие улыбки, и две из трех тощих рук стали подниматься, чтобы принять мое пожертвование…

– Ксандар! Ксандар Бо! – это был уже совсем другой голос, очень знакомый, но какой-то далекий. Зачем он здесь? Почему отвлекает меня от…

– Ксандар, ты что, решил пожертвовать свои записи этим фанатикам? – голос приблизился и звучал теперь у меня за спиной. Лицо пасема напротив меня перестало улыбаться и заглянуло мне за плечо. Хотя, как сказать – заглянуло. Поднялось, чтобы направить пустые глазницы мне за спину.

– Бо, чего ты стоишь, как кайек после совокупления? Пошли отсюда! – мне на плечо бухнулась увесистая ладонь, и я очнулся от транса.

Пасем напротив меня фыркнул, и я наконец увидел, чем была занята его третья рука. Она сжимала два техноглаза, которые уставились на меня снизу вверх. Чья-то широкая спина вклинилась между мной и проповедником, я отшатнулся и потряс головой.

– Вали в свой зеркальный нужник, глазастик. Да-да, давай, чего вылупился! Иди, освободись от страстей, очисти разум и чувства, и помойся тоже, воняешь, как больной утрехтом моравский пенчекряк!

Пасем попятился, а потом развернулся и проворно засеменил ко входу в храм, где через мгновение и скрылся, предварительно бросив раздраженный взгляд через плечо на того, кто помешал поживиться за мой счёт.

Обладатель широкой спины наконец повернулся ко мне лицом, и я выдохнул с величайшим облегчением.

– Восу-Рай, кват тебя побери, что это…

– О, дорогой, это типичный развод! Заманивают прохожих и принуждают пожертвовать. Пожертвования ведь можно делать в обход Псай. Правда церковь эту я тут вижу впервые, но какая разница, все они действуют одинаково. Забудь об этом, как Бакура хотят забыть про подрыв Плауса. Пошли, выпьем по милкшейку, тебе нужно освежиться!

Восу-Рай – мой старый знакомый балеогорог – схватил меня своей огромной лапищей за плечо и поволок прочь. Когда мы спустились со ступенек храма святой Гала, на меня снова нахлынули звуки орбитального города. Поле тишины осталось позади, а зеркальная капля музыкальной церкви еще долго отбрасывала яркие блики нам в спины. Когда мы отошли на пару сотен шагов, я распахнул сумку и стал копаться в записях.

Восу-Рай хохотнул:

– Что, думаешь, что-то успели стащить?

– Я чуть ему всю сумку не отдал. Как ты тут оказался?

– Псай сказала, что ты неподалеку. Ну что, есть новые сверхценные записи? – иронично улыбнулся Восу-Рай.

– Парочка новых, да, но для первого взноса за станцию недостаточно. Я работаю над этим.

– Ну, желаю удачи! – хохотнул Восу-Рай и хлопнул меня по спине. – А больше ничего ценного у тебя нет? А то, боюсь, милкшейк на музыку не купишь.

Я вздрогнул и от страха на секунду даже зажмурился. Валиум! Я тут же залез в карман своих земных шорт и нащупал тугой сверток, которым так интересовалась Псай.

– Всё на месте. – выдохнул я с облегчением.

– Ох, Ксандар, и чудной же ты стал после работы у гелланов. И чего ты там такого насмотрелся?

– Не насмотрелся, а наслушался. Наслушался земной музыки.

– Да уж… с этой музыкой все у нас стало иначе, и не знаю, в лучшую ли сторону, – Восу-Рай вдруг остановился и поднял руку. Около нас притормозила био-рикша. – А ты сам как считаешь?

– Если честно, я не знаю, – мой ответ удивил меня самого.

То есть, мне нравилась музыка, очень сильно нравилась, я был от нее в восторге. На самом деле, я был от музыки просто без ума, я собирал все записи, до которых мог добраться, даже несмотря на то, что большинство из них я не мог послушать, потому что для этого нужны были бы специальные земные проигрыватели, созданием которых у нас еще никто не занялся. Ретроинженерия – не слишком популярное хобби в наших краях.

А отправиться на Землю, чтобы достать для себя магнитофон, виниловый проигрыватель или еще что-нибудь поэкзотичнее – задача не из самых простых. Конечно, послушать музыку с Земли можно в Каскаде. К нему подключено всё живое, а это значит, что прямо сейчас в Каскаде есть миллиарды землян и очень многие из них слушают или слышат музыку, поэтому музыка есть в Каскаде всегда и практически вся. Главное знать, где и как искать. Но, во-первых, слушать музыку, которую слышит кто-то другой, это как есть еду, которую уже жует кто-то вместо тебя. А во-вторых, земляне не знают ничего про Каскад, поэтому не могут ничего в него умышленно транслировать. Вот и получается, что мы можем только подслушивать то, что уже кто-то слушает, чужими ушами. А мне всегда хотелось слушать музыку именно так, как это делают на Земле, – с помощью устройств, которые были созданы специально и исключительно для того, чтобы воспроизводить музыкальные записи.

Музыка подарила Конгломерату Айх-Варап новое откровение, сравнить которое можно разве что с открытием Каскада. И, как и у Каскада, у нее нашлись побочные эффекты. Как минимум две цивилизации – Аироиды и Грягзогожанты – были почти целиком уничтожены музыкой, еще одна – Вату – выбрала из-за музыки путь частичной изоляции от Каскада, что довольно трагично для вида, который пользовался прелестями вселенской сети уже многие тысячи циклов.

Но все-таки музыка принесла с собой много хорошего. И главное – перемены. Конгломерат Айх-Варап уже давно находился в состоянии спокойного равновесия, которое на самом деле очень напоминало стагнацию.

– Ксандар, ты в порядке? – Восу-Рай наклонился и заглянул мне в глаза. Я вдруг понял, что последние несколько мгновений стою, уставившись в пустоту, и не реагирую на внешний мир. – Задумался?

– Наверное, я все-таки считаю, что музыка – это хорошо, – ответил я. – Потому что нам давно нужны были перемены.

– Ну, посмотрим, куда эти перемены нас приведут.

– Куда-нибудь точно приведут. А пока – ты говорил что-то про милкшейки?

– С радостью угощу тебя этим прекрасным вечером.

– Хорошо, но тогда давай в Вайна-Парайна.

– Да-да, Псай сказала, что ты туда собираешься.

– Но я ей не говорил!

– Она очень догадливая, – Восу-Рай ухмыльнулся и дотронулся до поджидавшей нас био-рикши. Ее кожаное тело разошлось в стороны, пропуская нас внутрь, а затем сомкнулось вокруг плотным теплым объятием. Ментощуп подключился к Восу-Раю, и мы неторопливо покатили по улице в сторону Первой Площади Безумцев, где городские сумасшедшие распевают земные песни волшебными голосами. Я расслабился и спокойно выдохнул, чувствуя, как под живыми колесами рикши, ставшими на время и моими колесами тоже, тихонько шуршат мелкие камешки. Я еще раз проверил карман. Валиум был на месте, это главное.

Red Elvises
Boogie On the Beach

Когда вскрыли его бокс, оказалось, что Гултур Бин был одним из самых богатых артистов конгломерата Айх-Варап. Его творчество оценили миллиарды слушателей – как реальных прохожих на Псай, так и тех, кто слышал о нем и наблюдал за ним в Каскаде. За пять лет его активного безумства на Псай ему пожертвовали сумму, которой хватило бы на то, чтобы заселить целую луну и построить на ней полноценную станцию со всеми удобствами. Но Гултур плевал на деньги; его, судя по всему, интересовал исключительно процесс «выступлений» и его роль первого в Конгломерате Айх-Варап городского сумасшедшего. Короче, все его деньги Псай отправила в специально созданный Фонд Поддержки Городских Сумасшедших, тем самым запустив необратимый процесс. Теперь представители всех подряд цивилизаций следуют по пути Гултура, подключают свой мозг напрямую к Каскаду и поют на улицах орбитальных городов за деньги. Почти никто из них не поддерживает образ жизни Гултура, для них это просто шоу-бизнес, хотя есть и одержимые одиночки, которые позволяют потоку земной музыки из Каскада полностью заменить свое сознание. Их традиционно не пытаются вернуть к нормальной жизни: раз они хотят повторить опыт Гултура – так тому и быть, главное, чтобы музыка не прекращалась.

А спальный бокс самого Гултура остался на своём месте. Вокруг него Псай и создала Первую Площадь Безумцев, а Сон Гултура (как называют спальный бокс паломники) теперь представляет собой главную достопримечательность этого района. Туристов здесь всегда как задриков во влажной лощине, а это значит, что и без того плотная псайская толпа здесь становится исключительно непроходимой. Восу-Рай знает об этом, поэтому рикшу мы бросили, не доезжая самой Площади, и пешком дошли до входа в Вайна-Парайна. Эта каскадная кантина существует на Псай чуть ли не с самого приземления города на планету. Она названа в честь газового гиганта, на котором обитают легендарные атмосферные левиафаны – здоровенные летающие существа с длинными щупальцами, которые на самом деле что-то среднее между руками и воздушными корнями. На их огромных спинах можно посадить довольно большой космический корабль, а еще из выдыхаемого ими газа делают отличный небула-коктейль – напиток, который не надо глотать. Он испаряется у вас в стакане, а вы сидите над ним и вдыхаете его одурманивающие миазмы. Забористая штука. Но я лично предпочитаю жидкости. Хорошо, что Восу-Рай решил меня угостить. Вайна-Парайна – недешевое место.

– У меня сегодня хороший день, – прогудел Восу-Рай, не оборачиваясь, – Надо отметить.

– Очередной балеогорогский национальный праздник? – съязвил я.

– Нет, и не надо так шутить. Первые пару раз было смешно, но теперь надоело. Просто смирись с тем, что наш календарь принципиально отличается от твоего, вот и всё. Ты же не подкалываешь кинков за то, что они коррупционеры и обожают формальности.

– Вообще-то очень даже…

– Ты понял, что я имею в виду! – грохотнул Восу-Рай.

– Ладно-ладно, – я хотел похлопать его по плечу, но достал лишь до лопатки. – Просто никак не привыкну, что у тебя нет времен года.

Календарь балеогорогов строится не привычными циклами на основе, например, движения их родной планеты вокруг светила. Вместо этого он делится на периоды, которые отличаются друг от друга набором знаменательных дат и особых событий. А когда случаются какие-то новые выдающиеся события, достойные того, чтобы о них вспоминать, для них в календаре создают новую дату. Так что на данный момент балеогорогский год – это семьсот один день. А когда-то в нем было четыреста пятьдесят семь дней. Всё это я узнал при первой встрече с Восу-раем, в те времена, когда я был еще совсем новеньким.

– Так что же у тебя такого хорошего сегодня случилось?

– Я нашел покупателя на психо-переводчик. – Восу-Рай похлопал себя по небольшому контейнеру, висевшему на ремне у него через плечо. – За последние двадцать дней я встретился с целой кучей персонажей из разных организаций, религий, кружков, политических объединений и кват знает чего еще. Никому было не интересно до сегодняшнего дня. И теперь девятнадцатый сигурнианский военный улей готов приобрести мой психо-переводчик! Круто?

– Психо-переводчик? – с недоверием спросил я. – Он переводит с языка городских психов на общегалактический?

– Твои шутки могут сойти за орудие убийства – они тупые.

– Знаю… но что ж поделать? – я пожал плечами. Юмор никогда не был моей сильной стороной.

В этот момент мы подошли ко входу в Вайна-Парайна. Он представлял собой крупную вывеску на стене, которая мягко мерцала биолюминесцентным светом.

– Психо-переводчик позволяет слушателю воспринимать любую речь так, словно она звучит на его родном языке. То есть, я буду слышать любую речь в нашей и паре соседних галактик на балео-коне. Пасемы – на лерне. И так далее.

– Если он такой классный, то почему никто так долго не хотел его покупать? Что с ним не так?

– Я думаю – цена. – серьезно сказал Восу-Рай.

Мы вошли в каскадный шлюз, один из сотен, ведущих на Вайна-Парайна, потому что ресторан располагался на газовом гиганте с одноименным названием. Дрон-распорядитель собрал наши данные, деловито потрескивая разрядами тусклого зеленоватого поля.

– Перед перемещением вы должны внести депозит, ажанда.

Я покосился на Восу-Рая. У меня никогда не было столько денег, чтобы ходить в места типа Вайна-Парайна, а вот мой друг не страдал такими недугами, как бедность. Он провел рукой так, чтобы она пересекла считывающее поле дрона, и тот довольно завибрировал.

– Депозит подтверждаю! Готовы к скачку? – спросил дрон. – Побочные эффекты каскадного перемещения включают…

– Мы готовы! – перебил его Восу-Рай, – Не первый раз прыгаем.

– Я обязан был предупредить, так положено. – всё тем же скучающим тоном стал оправдываться дрон. – Не высовывайте руки за пределы каскадного поля, ажанда. На счёт три. Три!

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.