Антон Крамер
Алматинский разлом

Все персонажи, события и организации, описанные в данном произведении, являются вымышленными. Любые совпадения с реальными людьми, живыми или умершими, а также с реальными событиями или организациями являются случайными.

ПРОЛОГ

Подземный воздух был сухим и охлаждённым. Даже воздух здесь подчинялся регламенту. За гермодверями гудели серверные и системы охлаждения. Этот звук сливался в ровный фон – как дыхание большого спящего механизма.

В центре зала висела главная карта. Алматинский узел. Тонкие линии повторяли геометрию разломов, долин и хребтов. Несколько точек мигали зелёным. Одна – янтарным, две – приглушённым белым.

Над ними отдельным слоем шёл спутниковый снимок облачности. На нём выделялись только структуры, которые система относила к ОСТИ – облачным сейсмотектоническим индикаторам.

Над предгорьями тянулась длинная облачная линия – слишком ровная для случайности. Ближе к хребту висело сгущение, которое алгоритм уже обвёл красной рамкой. Под изображением шли строки расчётов:

ОСТИ: ЛИНЕЙНАЯ СТРУКТУРА

ДЛИНА: 642 КМ

ОРИЕНТАЦИЯ: ЗАПАД-ВОСТОК (WSW–ENE)

ГАЗОГЕОХИМИЯ: РОСТ ВОДОРОДА

ПОРОВОЕ ДАВЛЕНИЕ: ПОЛОЖИТЕЛЬНЫЙ ТРЕНД

ОЦЕНКА ПОТЕНЦИАЛЬНОГО СОБЫТИЯ: M6.2-6.7

ПРОГНОЗИРУЕМОЕ ОКНО СОБЫТИЯ ПО ОСТИ: 12-72 ЧАСА

У дальней консоли сидели двое операторов. Третий стоял у карты, сложив руки за спиной. Никто из них не разговаривал без необходимости. Из потолочного динамика раздался голос. Спокойный, сухой, лишённый возраста голос.

– Подтверждение по облачным индикаторам.

Оператор в наушнике коснулся сенсора.

– Три совпадения из четырёх. Линейная структура, прямоугольная аномалия, локальная ионизация по верхнему профилю. Газовый контур растёт четвёртые сутки.

– Повторите оценку окна.

– Узел входит в критическую фазу, – ответил оператор. – Без разгрузки – две–четыре недели до события выше M6.

Короткая пауза.

– По ОСТИ окно ближнее. От двенадцати до семидесяти двух часов.

– Без разгрузки?

– Без разгрузки – да.

Голос из динамика ничего не ответил сразу.

На карте одна из линий стала ярче, как будто кто-то невидимый провёл по экрану пальцем.

– Выводим точки в готовность, – сказал голос. – Алматинский узел. Протокол дневной разгрузки. Работать мягко. Городу не нужен лишний страх.

Система не создавала землетрясение. Она лишь снимала часть накопленного напряжения раньше, чем разлом делал это сам.

Оператор повернул голову к соседу. Тот уже открыл канал общей связи.

– Всем точкам – общий канал. Подготовка к циклу. Подтвердить готовность.

Динамики, встроенные в пульт, ожили один за другим.

– Горизонт-1 на линии. Готовность первая.

– Горизонт-2. Канал чистый. Готовность первая.

– Горизонт-3. Режим ожидания. Контур давления стабилен.

– Горизонт-4. Питание штатное. Готовность первая.

Голос из динамика снова вмешался. И теперь уже не было сомнений, что именно он здесь главный. Центр. Его так и называли. Без имени, без звания, без фамилии. Просто Центр – как если бы человек и место в какой-то момент окончательно слились.

– Горизонт-2, – сказал он. – Внимание к амплитуде. Не повторять март.

На секунду линия связи зашумела.

– Принял, – ответил чужой мужской голос. – Ограничение по фронту. Без резкого подъёма.

– Город ещё не забыл четвёртое марта, – сказал Центр. – И не должен ничего вспомнить сейчас после нескольких лет спокойствия.

Оператор, сидевший слева, быстро открыл архив. На экране появился старый график. Короткий, почти вертикальный импульс. Быстрый выброс энергии. Толчок был не разрушительным, но слишком резким. Тогда люди выбежали из домов, и ещё несколько месяцев город жил в нервной тишине, когда разговоры становятся чуть тише, а взгляд сам собой поднимается к люстре.

Центр, будто читая его мысли, произнёс:

– Нам не нужен страх. Нам нужна разгрузка.

На карте вспыхнули три контурные зоны. Зелёные точки сменились янтарными.

– Начать по протоколу, – сказал Центр.

И подземный зал стал ещё тише.

На одной из точек, далеко от зала, но внутри той же системы, реле переключились с сухим металлическим щелчком. Насосы подняли давление в контуре. Система начинала управляемый отбор глубинных флюидов – воды и газа, которые удерживали напряжение в трещинах разлома. В скважине, уходящей под горный склон, началось медленное, почти деликатное изменение режима. Не удар. Не взлом. Не насилие. Скорее осторожный нажим на дверь, которую давно подпирали изнутри.

Где-то в толще породы на глубине нескольких километров флюидное давление медленно снижалось. Разлом, сжатый десятилетиями, отвечал на это почти незаметным движением – как будто гигантская дверь внутри горы приоткрылась на долю миллиметра.

Горизонт-1 вошёл в цикл первым. Остальные точки входили в цикл с фазовой задержкой, чтобы напряжение уходило вдоль разлома, а не концентрировалось в одной точке.

На карте линии побежали одна за другой. Там, где мигали точки, система показывала комплексный процесс простыми цветами: изменение флюидного давления, изъятие газа и воды, запуск импульса, контроль обратной связи.

– Пошёл ответ, – сказал оператор.

На одном из экранов пошла мелкая дрожь сигнала. Сначала почти ровная, потом – характерный излом. Как если бы гигантская, невидимая плита внутри горы вдруг не сдвинулась ещё, а только задумалась об этом.

– Горизонт-2, удерживайте, – произнёс Центр. – Не поднимать фронт.

– Держим, – ответили ему.

Над картой всплыли новые цифры. Вероятность основного события начала медленно снижаться.

0.78… 0.74… 0.69

Но затем по одному из боковых каналов пошёл побочный рост.

– Западный контур реагирует быстрее модели, – сказал оператор. – Видим связанный отклик. Похоже, напряжение уходит не так, как мы рассчитывали.

– В пределах допуска? – спросил Центр.

– Пока да.

Слово «пока» повисло в зале тяжелее любой тревоги.

В городе стоял обычный июльский зной. Воздух над асфальтом дрожал от жары. Не особенный. Не зловещий день. Один из обычных дней Алматы.

Внизу у широких проспектов сигналили машины. На остановках стояли люди с пакетами и рюкзаками. В кофейнях звенела посуда. Кто-то торговался на Зелёном базаре. Кто-то снимал сторис у фонтана «Неделька».

Жизнь шла спокойно. Сначала пришло ощущение. Едва заметное, на границе между вниманием и телом. Будто пол под ногами на долю секунды перестал быть абсолютно надёжным. В чашке на столе тихо звякнула чайная ложка. Под потолком качнулся плафон. На книжной полке несколько книг медленно сдвинулись вперёд.

Потом город качнуло – короткий плотный толчок снизу. Стёкла дрогнули. Зашевелились жалюзи. На парковках завыли сигнализации.

– Землетрясение! – закричал кто-то.

И слово понеслось по улицам. Люди выбегали из зданий. Кто-то снимал на телефон. Кто-то уверял окружающих, что «это максимум четыре балла».

Высотки мягко, страшно раскачивались на верхних этажах. Люстры описывали широкие дуги. В старых домах трескалась штукатурка. С верхних полок падали бутылки. В одной подземной парковке лопнула труба, и вода полилась с потолка. Через минуту всё стихло. Город снова учился стоять на месте.

Но над предгорьями всё ещё висела облачная линия. Тонкая. Невыносимо ровная.

Под землёй в зале не было ни криков, ни сирен. Только цифры. На экране появилась итоговая оценка.

ИНТЕНСИВНОСТЬ В ГОРОДЕ АЛМАТЫ: ДО 6 БАЛЛОВ

ГЛУБИНА ОЧАГА: 8–10 КМ

СТРУКТУРНЫЕ ПОВРЕЖДЕНИЯ: ОГРАНИЧЕННЫЕ

ОЖИДАЕМАЯ ПАНИКА: КРАТКОСРОЧНАЯ

СНЯТИЕ ВЕРОЯТНОСТИ СОБЫТИЯ M6.2+: ПОДТВЕРЖДЕНО

– Основная масса энергии ушла, – тихо сказал оператор.

– Подтвердить по всем точкам, – приказал Центр.

– Горизонт-1: цикл завершён.

– Горизонт-2: цикл завершён.

– Горизонт-3: резерв не активирован.

– Горизонт-4: цикл завершён.

На главном экране появилась новая строка:

РИСК СОБЫТИЯ M6+ В БЛИЖАЙШИЕ 14 СУТОК: РЕЗКО СНИЖЕН

– Зафиксировать, – сказал Центр.

Оператор занёс запись.

– Что ставим в комментарий?

– Плановая профилактическая разгрузка. Выполнено.

Пауза.

– Город это ощутил сильнее, чем хотелось бы, – осторожно сказал оператор.

– Да, – спокойно ответил Центр.

Снова тишина.

– Но через две–четыре недели город лёг бы под руинами.

Никто в зале не ответил.

Сверху город звонил близким и выбегал на улицы. А внизу карта уже гасла. Точки разгрузки возвращались из янтарного в зелёный. Только над предгорьями система всё ещё держала одну красную метку. Как напоминание о том, что разгруженный разлом – не значит побеждённый.

Центр смотрел на экран. Спутниковая карта медленно обновилась. Огни Алматы горели спокойно, как будто ничего не произошло.

И тихо сказал:

– Архивируйте цикл. Подготовьте город к благодарности, которую он никогда не выскажет.

ГЛАВА 1. ПЕРВЫЙ ТОЛЧОК

В столовой Национального сейсмологического центра в обеденное время всегда было немного тесно. За окнами лежал июльский Алматы – сухой и перегретый. Даже деревья у ботанического сада стояли неподвижно.

Галымжан Касымов сидел у окна, ел суп и машинально просматривал в телефоне ленту рабочих уведомлений. Ему было пятьдесят два. За пятнадцать лет он так и не научился расслабляться днём, даже во время обеда. В голове всегда оставался график или недописанный отчёт, который всё равно оказывался важнее сна.

За соседним столом двое инженеров спорили о пропавшем пакете данных с периферийной станции. Чуть дальше мужчина в очках вёл по телефону полушёпотом разговор с женой и одновременно пытался доесть манты. Обычный летний обед. Институтский шум.

Касымов отложил телефон, поднял чай и в ту же секунду почувствовал под пальцами короткую, почти неуловимую дрожь столешницы. Сначала предощущение. Будто поверхность на миг перестала быть надёжной. Он замер. Чай в стакане чуть качнулся, коснувшись края. Через долю секунды пришёл сам толчок. Короткий, плотный, вертикальный.

Стулья дёрнулись. Посуда на раздаче звякнула разом. На дальнем столе опрокинулась ложка и упала на пол с почти смешным звуком.

– Землетрясение! – крикнул кто-то у входа.

Несколько человек вскочили сразу. Девушка за соседним столом накрыла голову руками, хотя с потолка пока ничего не падало. Мужчина с телефоном резко оборвал разговор и выпрямился, будто от этого зависела устойчивость здания.

Касымов не поднялся. Он положил ладонь на стол и сосредоточился не на страхе, не на шуме вокруг, а на самом движении. Первый толчок был слишком коротким. Затем пришла более мягкая вторая фаза, растянутая, похожая на затухающую волну. Стакан задрожал сильнее. В окнах коротко звякнули стёкла. Где-то в коридоре хлопнула дверь.

Всё закончилось не резко, а так, будто здание и воздух вокруг него ещё несколько секунд вспоминали, как именно надо стоять на месте. Столовая загудела.

– Сколько было?

– Пять?

– Да больше!

– Я думал, шкаф упадёт.

– Это афтершок, наверное.

– Какой афтершок, если ничего не было?

Касымов медленно поставил стакан на стол. Что-то в толчке его насторожило почти сразу – так быстро, что он ещё не успел подобрать слова. Не мощность. Не продолжительность. Не даже сама вертикальность, хотя и она показалась слишком заметной. Скорее ритм события. Его рисунок. Та особая сейсмическая «интонация», которую обычный человек не различает, а специалист чувствует ещё до записи.

Он поднялся, собрал поднос и отнёс его к стойке. Рядом две сотрудницы уже снимали что-то на телефон и одновременно звонили родственникам. На лестнице люди переговаривались громче обычного: после мартовских толчков, произошедших несколько лет назад, любой ощутимый удар воспринимался как начало чего-то большего.

Касымов вышел из столовой и пошёл по коридору к своему кабинету. Центр уже жил послетолчковой жизнью. Двери кабинетов открывались чаще, чем в обычный день. Кто-то уже бежал к оперативной комнате, кто-то стоял в коридоре с видом человека, который не знает, нужно ли ему вернуться к работе или срочно ехать домой к детям. Молодой программист, неся ноутбук двумя руками, чуть не врезался в Касымова на повороте и пробормотал извинение, даже не подняв глаз.

В кабинете было прохладнее, чем в коридоре. Кондиционер работал с сухим гулом. На столе лежали папки, распечатки и старая металлическая линейка, которой Касымов по привычке отмечал графики, хотя давно мог делать то же мышкой.

Он включил основной монитор, сел и открыл поток поступающих данных. Система уже собирала сейсмограммы со всех активных станций сети. По мере загрузки экран заполнялся линиями. Первая запись, центральная городская станция, уже была доступна.

Касымов увеличил шкалу. Пик. Короткий, резкий, почти игольчатый. На P-волне фронт выглядел слишком чистым – без привычной для локального разлома рассыпчатости микроколебаний. Он нахмурился. Открыл соседнюю станцию. Почти то же самое. Открыл третью. Снова.

Он прибавил масштаб, затем откатил назад и сравнил начало сигнала по нескольким каналам. Слишком чистый фронт. Слишком короткая основная пачка. Хвост затухания короче, чем хотелось бы видеть при обычном локальном разломе такого ощутимого события.

– Не нравится мне это, – тихо сказал он самому себе.

Он переключился на карту. Станции вдоль города и предгорий уже отмечались активностью. Алматинский узел был подсвечен красноватыми кругами, автоматически построенными системой. Предварительное решение по эпицентру ещё формировалось.

Касымов открыл горные точки. «Медео» – нормальная запись. «Кок-Жайляу» – тоже. Ещё одна промежуточная станция – в пределах ожидаемого.

Затем он открыл точку в районе Большого Алматинского озера. И замер. Сигнал здесь был иным. Не катастрофически иным. Но отличия были. Основной импульс выглядел слабее, а приход второй фазы – чуть сдвинутым. На доли секунды – величину, которую легко списать на шум, на локальные условия, на микросбой времени, на всё что угодно, если не знать, куда смотреть. Для обычного тектонического события расстояние до станции объясняло часть разницы, но не характер самого фронта. Слишком правильный фронт редко бывает следствием только геометрии очага.

Касымов проверил синхронизацию часов. Норма. Проверил статус пакетов. Потеря нескольких пакетов была, но не такая, чтобы объяснить картину. Он открыл архив этой же станции за неделю. Потом за месяц. Затем поднял пару событий похожей магнитуды. Запись сегодня отличалась. Не резко. Но устойчиво.

За стеной уже говорили: «Да, предварительно Кеминский участок, сейчас уточняем». Значит, собирается оперативная группа.

Телефон коротко завибрировал. Оперативное совещание через 12 минут. Зал 2. Касымов бросил взгляд на график ещё раз, закрыл окно и встал.

Перед выходом из кабинета он вернулся на секунду к столу и открыл ещё один набор каналов – газогеохимию и сопутствующие параметры. Рост водорода по горной точке сохранялся уже несколько суток – небольшой, но ровный. Иногда такие скачки сопровождали подготовку разлома к разгрузке – но столь короткое событие редко совпадало с ними по времени. Поровое давление тоже показывало рост, не драматический, однако устойчивый. По отдельности всё это объяснялось множеством причин. Вместе – раздражало. Раздражение для Касымова было опаснее тревоги. Тревога толкает к поспешным выводам. Раздражение заставляет копать глубже.

Во втором зале уже собрались почти все, кто имел отношение к оперативному анализу. На стене висел большой экран, куда выводилась карта очага. Люди входили и садились быстро, без лишних разговоров. Толчки в Алматы всегда давали один и тот же эффект: на несколько часов бюрократия уступала делу.

Замдиректора по научной работе, Сейтбеков, стоял у экрана и листал предварительные данные.

– Коллеги, – начал он, как только дверь закрылась, – в 13:47 по местному времени зафиксировано сейсмическое событие с ощутимостью в Алматы до шести баллов. Предварительная магнитуда по совокупности станций – от 5.2 до 5.5. Уточнение продолжается.

На экране вспыхнула карта с красной областью.

– Предварительный район эпицентра – в зоне Кеминского разлома, северо-восточный сектор регионального узла. Глубина очага ориентировочно десять–двенадцать километров.

Один из молодых аналитиков поднял руку.

– По городу разрушения?

– Серьёзных пока не подтверждено. Есть сообщения о трещинах штукатурки, локальных осыпаниях отделки, панике, отключениях сигнализаций, но это ожидаемо.

Ещё один голос:

– Афтершоки?

– Вероятны. Пока без оснований ждать чего-то крупнее.

Сейтбеков переключил слайд, и на экране появилась усреднённая сейсмограмма по нескольким каналам.

– Форма события укладывается в локальное тектоническое, – сказал он. – Да, первый импульс резкий, но такие события в нашем регионе не уникальны.

Касымов чуть прищурился. Вот здесь и была трещина. Не в штукатурке, не на карте, а в формулировке. «Укладывается» – не значит «нормально выглядит». Это был язык успокоения. Правильный для общества. Может быть, даже правильный для совещания. Но не для внутреннего ощущения Касымова.

– Галымжан Серикович, – повернулся к нему Сейтбеков. – У вас есть замечания по форме записи?

В зале на секунду стало тише.

Касымов не любил выступать ради самого выступления.

– Пока нет замечаний, которые я готов формулировать как вывод, – сказал он. – Есть вопросы по одной горной точке и по характеру переднего фронта. Нужно сверить канал у БАО и соседние записи.

Кто-то из молодых сотрудников коротко кивнул, как будто этого и ждал. Кто-то, наоборот, сразу потерял интерес: без громкой формулировки сенсации не получалось.

– Сбой? – спросил Сейтбеков.

– Возможно, – ответил Касымов. – А возможно, особенности локального прохождения. Надо смотреть.

Это было честно.

Совещание продолжилось в обычном ритме. Решили подготовить пресс-релиз, дать предварительные параметры, рекомендовать населению сохранять спокойствие и не доверять слухам в мессенджерах. Обычный протокол.

Пока говорили о формулировках для прессы, Касымов смотрел на карту и думал не о пресс-релизе. Если это обычное событие, запись у БАО просто барахлит. Если запись не барахлит, значит, проблема глубже. И почему именно сейчас рост по газу? И почему такой рисунок импульса? Он не любил слова вроде «неестественный». Они звучали дешёво. Научный человек должен говорить точнее. Это событие не выглядело неприродным. Оно выглядело недостаточно естественным. Разница была огромной.

После совещания центр на время превратился в редакцию. Пресс-служба бегала между кабинетами, уточняя цифры, перепроверяя формулировки и отчаянно пытаясь не дать никому написать лишнего. Телефоны звонили почти без перерыва. Журналисты просили комментарии, телевидение – экспертов в эфир, родственники сотрудников – «ну что там, ещё будет?».

Касымов вернулся к себе и закрыл дверь. Снаружи всё шумело, но внутри кабинета снова воцарилась рабочая тишина. Он открыл официальный проект сообщения. В 13:47 по времени Астаны зарегистрировано землетрясение. Эпицентр расположен… магнитуда… ощутимость в Алматы до 6 баллов… Всё было правильно. И всё было недостаточно. Он не стал спорить с текстом. Обществу не нужны были его сомнения, пока сомнения не стали знанием. Но себе врать он не собирался.

Касымов вернулся к данным. На этот раз он пошёл от обратного. Не от центральных станций к горным, а наоборот. Взял горную точку выше БАО, потом следующую, потом городскую, потом снова горную. Смотрел не только на форму сигнала, но и на микрозадержки, соотношение фаз, качество хвоста. Затем вывел рядом данные по метео- и геофизическим наблюдениям, которые приходили с высокогорной точки, связанной с районом обсерватории.

Станция была неудобная. Связь с ней пропадала чаще, чем хотелось бы. Бюджет на обслуживание приходил нерегулярно. По отчётам там всё выглядело терпимо. В реальности – только на бумаге. И всё же сегодня именно эта точка цепляла взгляд сильнее остальных. Он открыл служебный журнал техобслуживания. Последняя полноценная проверка – почти три месяца назад.

– Прекрасно, – пробормотал он.

По бумагам всё в порядке. На деле – кто знает.

Телефон снова завибрировал. На этот раз звонила дочь. Касымов посмотрел на экран, секунду поколебался и ответил.

– Пап, у вас там всё нормально?

– Нормально.

– Ты почувствовал?

– Почувствовал.

– У нас в офисе все на улицу выбежали.

– И правильно, – сказал он автоматически.

Она помолчала.

– Ты опять на работе до ночи?

Касымов смотрел на график и понимал, что честный ответ ей не понравится.

– Немного задержусь.

– Угу. Ясно.

Разговор закончился быстро – как и многие в последние годы, без ссор и открытой обиды, но с ясным чувством, что его жизнь окончательно ушла в сторону от семейной. Развод случился давно, дети уже выросли, но чувство вины из-за этого никуда не делось. Просто стало привычным, как боль в старом суставе.

Касымов открыл карту дорог к БАО. Чуть ниже озера находился небольшой горный отель, который знали и туристы, и альпинисты, и местные любители «сбежать из города на ночь». Не роскошный, не модный – просто перевалочный пункт.

Если выехать утром пораньше, к обеду можно быть на месте, переночевать, а на следующий день сходить к наблюдательной точке и обсерватории, проверить оборудование, кабели и локальные данные. Этого хватит, чтобы понять: станция лжёт или говорит неприятную правду.

Решение уже складывалось само. Он уже почти решил, когда в дверь постучали. Вошёл Талгат, один из молодых сотрудников, с распечаткой в руке.

– Галымжан Серикович, вот финальная версия сообщения. Сейтбеков просил посмотреть.

Касымов взял лист. Всё те же слова: эпицентр, Кеминский разлом, магнитуда, ощутимость, без оснований для паники.

– Хорошо, – сказал он. – Отправляйте.

Талгат замялся.

– Вы правда считаете, что это обычное событие?

Касымов поднял глаза. Молодые всегда чувствуют, когда старшие сомневаются.

– Я считаю, – сказал он после паузы, – что это событие сначала надо понять, а потом уже называть обычным или необычным.

– Но вы же что-то увидели?

– Я увидел повод перепроверить одну точку.

Талгат кивнул, будто получил больше, чем ожидал.

Когда дверь закрылась, Касымов ещё раз посмотрел на распечатку и вдруг ясно понял: если он не поедет сам, эта мысль не отпустит его ни завтра, ни через неделю. Кто-нибудь другой тоже может проверить станцию, но либо не сегодня, либо поверхностно, либо потом. А потом уже начнутся другие задачи, другие толчки, другие отчёты – и эта странность растворится в рутине. Он не любил, когда странности растворялись в рутине.

За окном солнце начало медленно опускаться, но жара ещё держалась. На западе небо оставалось светлым, а над горами, если смотреть внимательно, проступала длинная тонкая облачная линия. Слишком ровная. Касымов встал, подошёл ближе к стеклу и смотрел на неё дольше, чем следовало бы.

Он вернулся к столу, открыл браузер и забронировал номер в горном отеле на следующую ночь. Фамилия. Телефон. Одна ночь.

Потом открыл шкаф, достал старую полевую сумку и начал складывать самое необходимое: тёплую куртку, блокнот, фонарь, зарядки, распечатки графиков, дорожную аптечку, измерительный планшет, который предпочитал любому новому гаджету.

Его машина – обычная серебристая Toyota Corolla, уже не новая, но ещё упрямая, как её хозяин, – стояла на парковке у центра и пережила сегодняшний толчок, вероятно, спокойнее многих людей внутри здания. Он собирался не в приключение и не в поиски заговора. Он собирался проверить, почему одна станция врёт. Именно так он это себе сформулировал. Но уже запирая кабинет, Касымов понимал, что дело не только в станции. Его тревожил сам рисунок сегодняшнего события.

Официально центр к вечеру объявит всё как положено: локальное тектоническое землетрясение, эпицентр в районе Кеминского разлома, ощутимость в Алматы до шести баллов, без признаков катастрофического сценария. Люди прочитают и успокоятся. Или сделают вид. Этой ночью он будет смотреть в потолок и прокручивать один и тот же короткий импульс, слишком чистый, слишком резкий, слишком… аккуратный.

Перед уходом он ещё раз взглянул на монитор. На одной из горных точек мигала небольшая пометка о неполном качестве данных.

Касымов задержал взгляд.

– Завтра посмотрим, – тихо сказал он.

Он выключил свет, вышел в коридор и запер дверь.

Институт продолжал работать – телефоны звонили, кто-то спешил в эфир, кто-то дописывал комментарий для агентства, кто-то спорил у кулера о том, была ли сегодня настоящая «шестёрка» или «максимум пять с небольшим».

Касымов прошёл мимо них молча. Ему хотелось тишины, гор и увидеть собственными глазами, что происходит у БАО – со станцией, с данными, с этим странным тихим упрямством приборов, которые, возможно, пытались сказать больше, чем весь центр сегодня решился признать.

На парковке всё ещё было жарко. Он сел за руль, завёл двигатель и не сразу тронулся. Перед ним над далёкими предгорьями всё ещё тянулась светлая облачная линия. Почти идеально ровная. Касымов смотрел на неё несколько секунд. Потом включил передачу и поехал домой, уже зная, что утром начнёт собираться в горы. Но он ещё не знал, что завтра запись станции покажет то, чего в природе происходить не должно.

Высоко в горах, у одной из автоматических станций, коротко мигнул зелёный индикатор. Сигнал ушёл вниз по закрытому каналу связи. Через несколько секунд он появился на одном из экранов глубоко под землёй Алматы.

Оператор посмотрел на метку станции в районе Большого Алматинского озера и нажал кнопку связи.

– Центр, – тихо сказал он. – Кажется, кто-то заинтересовался нашей станцией.

ГЛАВА 2. СЛУЧАЙНЫЙ СПАСИТЕЛЬ

В развлекательном центре в самом сердце Алматы всегда было прохладно. Июльский зной оставался за стеклянными дверями, а внутри пахло кофе и сладкой кукурузой.

Вадим Темиров шёл неторопливо, с пустыми руками, пока не свернул в гипермаркет на первом этаже. Он не любил большие магазины не из-за людей, а из-за лишнего шума. Слишком много света, тележек и чужих голосов, которые ничего для него не значили. Но сегодня он всё равно приехал, потому что в маленьких магазинах рядом с домом не было того, что любила его мать. Пастила.

Белая пастила в прямоугольной коробке, присыпанная сахарной пудрой. В детстве мать покупала её ему нечасто, только когда удавалось выкроить лишние деньги. Он до сих пор помнил, как она разворачивала коробку на кухне, ломала мягкие бруски пальцами и говорила, чтобы он не ел слишком быстро. Теперь он покупал пастилу ей.

Вадим взял корзину и пошёл между рядами.

Ему было тридцать семь. Среднего роста, крепкий, со светлыми короткими волосами и спокойным лицом человека, привыкшего держать внутри больше, чем показывает. Серая футболка, обычные джинсы, недешёвые, но уже не новые кроссовки.

Он шёл так, как ходят люди, у которых внутри постоянно работает счётчик риска.

Остановился у отдела сладостей. Постоял секунду, разглядывая полки, будто вопрос пастилы требовал решения. Справа от него мальчик лет семи тянул мать за рукав, требуя шоколадные яйца. Чуть дальше пожилая женщина в платке долго читала состав вафель.

Вадим взял одну коробку пастилы, прочитал состав, поставил обратно. Потом вторую. Потом третью – ту, что показалась ему самой свежей.

На кассу он шёл уже с пастилой, бутылкой воды и пачкой влажных салфеток, хотя салфетки ему были не нужны. Просто сказывалась привычка брать в дорогу то, что может пригодиться внезапно. Такая привычка появляется не от характера, а от опыта.

У касс было людно, очереди двигались медленно. Кто-то смотрел на часы, кто-то листал телефон, кто-то заранее раскладывал покупки на ленту.

Вадим встал в очередь за пожилой парой. Мужчина перед ним держал в руках сетку мандаринов и бутылку минеральной воды. Женщина рядом, невысокая, с короткой стрижкой, что-то тихо ему говорила, но он, похоже, слушал вполуха. Лицо у него было усталое, тяжёлое. Человеку было за шестьдесят, может, чуть больше: лишний вес, глубокие складки у рта, красноватая кожа на шее. Вадим заметил это автоматически и тут же перестал смотреть.

Кассовая лента поползла вперёд. И в этот момент под ногами что-то дрогнуло. Сначала едва заметно. Так, что большинство не обратили бы внимания. Но Вадим почувствовал сразу. Не потому, что был особенно чутким к землетрясениям. Просто его тело всегда первым замечало то, что может перейти в угрозу.

Стеклянная бутылка на соседней кассе коротко звякнула о край металлической стойки. Потом пришёл толчок. Не длинный и не волнообразный, а плотный, жёсткий. Как будто пол под магазином на миг приподняли и сразу отпустили. Люди вокруг замерли.

Через секунду всё пространство ожило. Где-то с грохотом упала коробка. На дальнем ряду посыпались банки. Звенели стёкла, дрожал рекламный пластик, кто-то крикнул слишком громко, и этот крик разбудил панику.

– Землетрясение!

– Быстро к выходу!

– Не стойте!

Вадим инстинктивно сделал шаг в сторону от высоких стеллажей и автоматически отметил глазами ближайшие относительно безопасные зоны – пространство у колонн, низкие витрины, широкие проходы, где сверху нечему было падать. Толпа начала двигаться рывками. Кто-то сразу бежал к выходу, кто-то застыл, не понимая, что делать.

Толчок продолжался. Пол под ногами уже не бил, а колебался – не сильно, но достаточно, чтобы тело всё время подстраивалось под неустойчивость. У кассы упала стойка с жвачками. Заплакал ребёнок. Женщина у соседней кассы закрыла голову руками, хотя сверху всё ещё ничего не падало.

Вадим не смотрел на потолок – он смотрел на людей. И поэтому первым увидел, как мужчина перед ним резко меняется в лице. Сначала тот будто просто потерял равновесие. Рука сорвалась с бутылки воды. Потом он схватился за грудь – тяжело, как человек, которого боль наконец догнала. Жена повернулась к нему.

– Что с тобой?

Он не ответил. Попытался вдохнуть, но вдох вышел коротким и сухим. Губы побледнели. Колени подогнулись. Вадим подался вперёд ещё до того, как мужчина начал падать.

Толчок уже слабел, но паника только нарастала. Люди двигались к выходу быстрее, кто-то задевал друг друга плечами, тележки упирались в кассы.

Мужчина рухнул на бок. Женщина закричала. Вадим поставил корзину на пол и опустился рядом.

– Отойдите назад, – сказал он спокойно, не повышая голоса.

Голос подействовал лучше крика. Он перевернул мужчину на спину. Быстро ослабил ворот рубашки. Проверил сознание.

– Вы меня слышите?

Никакой реакции. Дыхание было неровным, с паузами. Пульс на сонной артерии – слабый, неустойчивый.

Женщина дрожала рядом.

– У него сердце… у него сердце…

– Скорую вызвали? – спросил Вадим, не глядя на неё.

– Да! Да! – крикнул кто-то из толпы.

– Скажите: потеря сознания, сильная боль в груди, возможная остановка сердца.

Человек с телефоном судорожно закивал.

Вадим снова проверил пульс. Слабый. Исчезающий. Он не любил паникующих свидетелей и ещё больше – людей, которые в такой момент начинали давать советы. К счастью, рядом собрались в основном испуганные, а не активные.

– Ему нужен воздух, – сказал кто-то.

– Не трогайте его, – отрезал Вадим.

Мужчина коротко, судорожно вдохнул, будто тело пыталось напомнить себе, как жить. Потом грудная клетка замерла. Пульс исчез. Дыхание стало агональным – редкие судорожные вдохи, которые уже не поддерживали кровообращение. Вадим переместил ладони на центр грудины и начал компрессии. Первая серия – сильная, ритмичная, без суеты. Один. Два. Три. Он работал не быстро и не медленно – именно в том темпе, в каком нужно. Руки у него двигались точно, без лишнего напряжения. Лицо оставалось спокойным, почти отрешённым. Но внутри всё собралось в тонкую жёсткую линию.

Главным был ритм. Тридцать компрессий. Короткая оценка дыхания. Нет. Снова. Тридцать. Пульс не появлялся. Вадим не ругался, не звал никого, не командовал. Просто делал то, что должен был делать. Человек под его руками был ещё жив, пока существовала хоть какая-то вероятность вернуть его обратно.

Рядом присел молодой парень в форме охраны.

– Помочь чем-то?

– Следите, чтобы никто не лез, – коротко сказал Вадим.

Парень сразу кивнул и встал, развернувшись к толпе.

Через несколько циклов мужчина резко вдохнул. Потом ещё раз. Пульс вернулся – нитевидный, слабый, но ощутимый. Вадим убрал руки и быстро снова проверил дыхание.

– Есть.

Жена всхлипнула так, будто эти четыре буквы значили для неё весь мир.

Скорая приехала примерно через пять минут. Фельдшеры опустились рядом, начали работать быстро и профессионально. Один из них посмотрел на Вадима.

– Что было?

– Резкая боль в груди, потеря сознания, кратковременная остановка, – ответил тот.

Фельдшер поднял на него глаза чуть внимательнее, чем раньше.

– Вы медик?

Вадим выпрямился.

– Просто оказался рядом.

Фельдшер смотрел ещё секунду, потом кивнул. Ему было не до любопытства.

Вадим поднял с пола свою корзину. Пастила лежала внутри, слегка примятая с угла. Бутылка воды откатилась к кассовой стойке. Он поднял и её.

Вокруг уже снова шумели. Толчок закончился, но последствия ещё жили. Кто-то звонил родственникам, кто-то спорил, сколько было баллов, кто-то уверял, что это «точно не меньше шести». Кто-то, наоборот, делал вид, что ничего особенного не произошло, и возвращался за покупками.

Спасти незнакомца оказалось проще, чем помочь тому, ради кого он вообще приехал в этот магазин. Вадим оплатил товар молча. На улице его ударило жарой – как из печи. У входа собралась небольшая толпа. Люди смотрели в телефоны, читали новости и пересказывали слухи про эпицентр. Кто-то говорил про горы, кто-то про Кеминский разлом, кто-то уверял, что «это всё после марта».

Вадим стоял секунду на солнце, щурясь от света. Потом поднял руку и поймал такси.

– Куда? – спросил водитель.

– В онкологический.

Машина выехала на проспект. Город выглядел почти обычным. Только людей на улицах стало чуть больше, а разговоров – заметно громче. Алматы быстро возвращался к себе после толчков. Будто стыдился собственной паники.

Вадим смотрел в окно. Где-то впереди на фоне хребта тянулась странная тонкая облачная линия. Почти прямая. Но он не задержал на ней взгляд. Ему сейчас было не до неба.

В больнице было прохладно и тихо той особой тишиной, которая никогда не бывает настоящей. За ней всегда стояли шаги, двери, приглушённые голоса, писк аппаратуры, кашель, телефон медсестры.

Марина Темирова лежала у окна. Когда Вадим вошёл, она сразу повернула голову и улыбнулась – не широко, но по-настоящему.

– Я уж думала, ты не придёшь.

– Землетрясение было, – сказал он.

– Я почувствовала. Здесь тоже все всполошились.

Он поставил пакет на тумбочку и достал коробку.

– Смотри.

Улыбка у неё стала чуть теплее.

– Пастила.

– Твоя любимая.

– Ты до сих пор помнишь.

Он не ответил. Просто открыл коробку, отломил маленький кусок и протянул ей. Она взяла кусочек двумя пальцами, осторожно, будто держала не сладость, а что-то гораздо более хрупкое.

Марина была не старой, но болезнь делала людей старше слишком быстро. На её лице ещё оставались следы прежней красоты – тонкие черты, светлые глаза, даже сейчас сохранявшие живость. Но кожа стала тонкой, а руки – лёгкими, что смотреть на них было больно.

– Врач что сказал? – спросил Вадим.

– То же, что и вчера.

Это значило: ничего хорошего. Он кивнул. Они немного поговорили – о погоде, о том, что в палате опять плохо работает кондиционер, о том, что у соседки выписали сына, и та наконец перестала плакать по ночам. О серьёзном они почти не говорили: оно и так сидело между ними на стуле, невидимое, но тяжёлое.

Когда он вышел в коридор, телефон в кармане коротко вибрировал. Новое сообщение. Без имени. Без подписи. Номер скрыт. Такие сообщения не присылают по ошибке.

ПОСЛЕЗАВТРА. ГОРЫ. ГОТОВНОСТЬ К ВОСЬМИ. ОСТАЛЬНОЕ НА МЕСТЕ.

Вадим перечитал ещё раз. Сообщение было холодным, почти безличным. Он не стал отвечать сразу. Сначала убрал телефон в карман, постоял какое-то время у окна в коридоре и посмотрел вниз, на парковку, где на солнце стояли машины и блестели лобовые стёкла. Потом только набрал коротко: Принял.

Он знал, что такое сообщение означает: срочную, неофициальную, хорошо оплачиваемую работу. Та, за которую берутся не от хорошей жизни. Обычно он соглашался не потому, что любил такие заказы, а потому, что отказы не оплачивали лекарства.

Иногда ему казалось, что у его жизни не осталось официальной части – только практическая: палата матери, счета, лекарства, поездки по чужим адресам, звонки от людей без имён, ночные дороги, чёрный рюкзак у двери.

Домой он вернулся уже в сумерках. Квартира в Ауэзовском районе встретила его тишиной, в которой особенно остро чувствовалось отсутствие другого человека. Двухкомнатная, обычная, без лишних вещей. На кухне чашка, которую утром не успел убрать. На спинке стула материна кофта. На холодильнике старый магнит с Иссык-Кулем.

Он поставил коробку с остатками пастилы на стол и подошёл к двери в свою комнату. У стены стоял большой чёрный рюкзак. Не туристический. Не спортивный. Вадим взял его за лямку и поставил на кровать. Открыл. Быстро проверил содержимое, как человек, который делает это не впервые. Закрыл снова.

Потом сел у окна. Ночь ещё не опустилась окончательно. Горы темнели постепенно, будто кто-то медленно гасил за ними свет. И над самым хребтом всё ещё висела та странная облачная линия – длинная, почти ровная, неестественно неподвижная.

Вадим смотрел на неё несколько секунд. Он думал не о погоде, не о горах и уж точно не о катастрофе. Он думал о том, сколько ещё продержится мать. О том, хватит ли денег на следующий курс лечения. О том, как далеко может зайти человек, если у него остаётся только одна настоящая ценность – чужая жизнь.

Потом он отвёл взгляд, встал и пошёл собираться на утро.

Он ещё не знал, что именно эти горы скоро отрежут ему путь назад. И не догадывался, что облака над ними уже подают знак, который кто-то другой давно научился читать.

ГЛАВА 3. БЕЗ СВЯЗИ

Красная лампочка на камере горела ровно и спокойно.

Карина всегда смотрела на неё перед записью на несколько секунд дольше, чем нужно. Это была привычка внутреннего переключения: пока лампочка не загорится, можно быть собой; когда начиналась запись – нужно было становиться точной.

Она сидела в своей квартире в Медеуском районе, у окна, за столом, который давно стал рабочим местом. Штатив. Свет. Петличка. Ноутбук с открытой папкой документов. Чашка давно остывшего кофе. Слева – стеллаж с аккуратно подписанными коробками: «полиция», «суды», «медицина», «земля», «тендеры». Справа – зарядки, карты памяти, блокнот.

Квартира была хорошей: светлая двушка в новостройке, без роскоши, но удобная и полностью её. Карина любила эту квартиру не потому, что она была красивой, а потому, что она была её. Полностью её. Не подарок, не чья-то помощь, не удачное замужество, не «устроили». Её ролики, её бессонные ночи, её съёмки, её судебные претензии.

Карина поправила микрофон и посмотрела в объектив. На стене позади неё, в кадре, висел простой чёрно-белый логотип:

БЕЗ СВЯЗИ

Карина чуть наклонилась вперёд и произнесла фразу, с которой начинала почти каждый выпуск:

– Это канал «Без связи». Здесь не работает номер нужного человека. Здесь связь только с фактами.

Сказала ровно, без нажима и журналистского пафоса. Её зрители и без этого знали, что пафоса она не любит.

– Сегодня, – продолжила она, – мы снова поговорим о том, как в этой стране люди с правильными фамилиями делают вид, что закон существует исключительно для остальных.

Она взяла лист и постучала им по столешнице.

– Очередной тендер, очередной родственник и подрядчик, который выиграл потому, что его фамилию знали заранее. А потом та же схема: по бумагам всё идеально, а на деле дорога разваливается через полгода, больница остаётся без оборудования, школа – без отопления, а чиновник рассказывает на камеру, как всё под контролем.

– У нас любят говорить: не надо очернять страну. Давайте честно. Страну очерняют не те, кто показывает документы. Страну очерняют те, кто ворует так, будто это их наследство.

Она опустила взгляд на ноутбук, чтобы не сбиться с цифр.

– По контракту сумма составила…

Люстра над её головой качнулась. Карина подняла глаза. Сначала лениво, как человек, не сразу верящий собственной настороженности. Потом под ногами мягко дрогнул пол. Камера на штативе чуть сдвинулась. В стакане с водой у ноутбука пошли волны. Где-то на кухне звякнула посуда. Карина не выключила запись.

– Похоже, у нас сейчас землетрясение, – сказала она, глядя в объектив.

Инстинкт журналиста сработал раньше бытового страха.

Второй толчок пришёл плотнее. Пол качнулся ощутимее, так, что тело автоматически ищет равновесие. На полке за кадром сдвинулись книги. За окном донёсся автомобильный сигнал, потом второй.

Карина быстро посмотрела по сторонам – не вверх, не в окно, а вглубь комнаты. Нет ли чего-то тяжёлого, что может упасть. Инстинкт, выработанный у любого алматинца.

– Если это действительно толчок, вы сейчас видите всё вместе со мной, – сказала она уже не в роли ведущей, а почти буднично.

Люстра продолжала качаться. Толчок длился недолго – секунд двадцать пять, может, чуть больше.

Потом всё пошло на спад. Комната ещё несколько мгновений как будто вспоминала, как стоять на месте. Звенела посуда на кухне. Дрожали жалюзи. За окном слышались уже не только сигналы, но и голоса.

Карина выдохнула.

– Ладно, – сказала она и наконец отвела взгляд от объектива. – Похоже, всё.

Она встала, подошла к окну и увидела, как во дворе люди уже выходят из подъезда. Кто-то с телефоном в руке, кто-то в домашних тапках, кто-то с ребёнком. Алматы реагировал на толчки одинаково: несколько минут общего нервного недоверия, а потом тысячи личных паник.

Карина вернулась к камере и остановила запись. Молчание в квартире стало чужим. Она сразу открыла ленту новостей. Потом Telegram и мессенджер канала. Всё оживало с бешеной скоростью. Подписчики скидывали видео люстр, качающихся шкафов и комментарии о том, что «трясло сильно», «все выбежали», «опять горы».

На экране канала цифры шевелились медленно, но уверенно:

БЕЗ СВЯЗИ

1 341 208 ПОДПИСЧИКОВ

Новые комментарии под последним выпуском шли непрерывно.

Карина, у нас на Абая трясло сильно.

Вы в порядке?

Спасибо, что не боишься.

Тебя однажды всё-таки закроют.

Она прочитала последний комментарий и усмехнулась. Будто ей никогда этого не говорили. Телефон на столе коротко завибрировал. Новое сообщение. Неизвестный номер.

УДАЛИТЕ ПОСЛЕДНИЙ РОЛИК.

Через две секунды пришло следующее.

ПОСЛЕДНЕЕ ПРЕДУПРЕЖДЕНИЕ.

Карина несколько мгновений смотрела на экран. Потом положила телефон обратно. Почти сразу он зазвонил. Она ответила не сразу, а только после третьего гудка.

– Да?

Мужской голос был низким, спокойным и неприятно уверенным.

– Ты не понимаешь, с кем связалась.

Карина прошла к окну и встала так, чтобы видеть двор.

– Тогда объясните мне.

Короткая пауза.

– Удали ролик.

– Нет.

– Ты очень смелая по ту сторону камеры.

Она усмехнулась.

– А вы очень смелый с закрытого номера.

На том конце секунду молчали, видимо, решая, перейти ли на грубость сразу.

– Тебе уже передавали. Не лезь туда, куда тебя не звали.

Карина ответила спокойно, почти лениво:

– Если ваши друзья не хотят, чтобы о них снимали, пусть попробуют не воровать.

Она отключилась раньше, чем собеседник успел что-то добавить. Сердце колотилось быстрее обычного, но не от страха. От злости. Страх у неё был раньше – в начале, когда она только раскручивала канал. Когда первый раз позвонили ночью и сказали, что её отец бы не одобрил, во что она ввязалась. Когда первый раз под машиной нашли проколотое колесо. Когда первый раз ей открыто намекнули, что можно потерять не только канал, но и свободу.

Потом стало проще. Не легче – проще. Потому что однажды человек либо принимает правила чужой игры, либо решает, что будет жить по своим. Карина выбрала второе.

Она прошла на кухню, налила себе воды, выпила половину стакана и прислонилась к столешнице. На холодильнике висела старая фотография: отец в форме, ещё молодой, с прямой осанкой и тем особым выражением лица, которое бывает у людей, искренне уверенных, что работа и честь – не пустые слова.

Нурлан Жумабаев. Он не был ни знаменитым человеком, ни большим начальником, ни героем газет. Просто следователь, который слишком долго верил, что закон имеет смысл.

Карина помнила один вечер особенно ясно. Ей было шестнадцать. Она сидела на кухне, делала домашнее задание, а отец вошёл поздно, усталый, с папкой под мышкой. Мать тогда ещё была жива. На плите грелся чайник. Отец положил папку на стол и сказал:

– Самое страшное не когда преступник врёт. Самое страшное – когда ему помогают врать те, кто должен его останавливать.

Тогда она не до конца поняла. Потом поняла.

Дело, которое он вёл, закрыли. Не потому что там не было фактов. А потому что с другой стороны оказались люди с тем самым номером нужного человека. После этого его карьера пошла вниз. Без скандала, без громких заголовков, без драмы для телевизора. Сначала его отодвинули, потом перевели, потом он стал неудобным и замолчал.

И однажды Карина увидела, как в человеке гаснет вера. Она тогда ещё не знала, кем станет. Но уже знала, что ненавидит несправедливость слишком лично. «Без связи» начался именно там – не в интернете, а на той кухне, где она впервые поняла, что правду чаще всего сначала хоронят, а уже потом опровергают.

Телефон снова зазвонил. На этот раз номер был ей знаком. Не сохранён, но узнаваем. Она ответила сразу.

– Слушаю.

– Не занята?

Голос мужской, усталый, без угроз, без театра. Именно такие голоса она любила больше всего – у них обычно за спиной были не понты, а информация.

– Смотря чем, – сказала Карина.

– У меня для тебя история.

Она взяла блокнот и ручку, хотя потом всё равно собиралась перенести разговор в заметки.

– Говори.

На том конце секунду помолчали.

– Есть один человек.

– Отлично. Они, как правило, везде есть.

– Этот погубил жизнь подростка.

Карина перестала шутить.

– Как именно?

– После него парень больше никогда не встанет на ноги.

Она опустила взгляд на пустую страницу.

– И его прикрыли?

– Конечно.

– Кто?

– Те, кого обычно и называют, когда надо закрыть любую дверь.

Она записала одно слово: прикрыли.

– Где он?

– Завтра будет в горах.

– Где именно?

– Возле БАО. Один отель.

– Ты уверен?

– Настолько, насколько можно быть уверенным в таких вещах.

– Зачем он туда едет?

На том конце тихо выдохнули.

– Не знаю. Или знаю недостаточно, чтобы говорить тебе по телефону.

– Ты стал осторожным.

– А ты нет.

Карина села обратно за стол.

– Откуда у тебя это?

– Старые материалы.

– Чьи?

– Не мои.

– Ты же понимаешь, что этого мало.

Она уже слышала такие заходы: полуправда, которой тебя заманивают на место, где должно случиться что-то ещё.

– Понимаю. Но тебе обычно хватает и меньшего, чтобы начать копать.

Она невольно усмехнулась. Это было правдой.

– Его имя?

Пауза.

– Пока нет.

– Почему?

– Если ты поедешь с именем, то поедешь уже за кем-то конкретным. А так у тебя будет шанс увидеть больше.

Она молчала.

– Послушай, Карина, – сказал голос мягче. – Этот человек уверен, что его никто не тронет. И если он действительно едет туда завтра, значит у него есть причина чувствовать себя в безопасности.

– Или связи.

– Или связи.

Она закрыла блокнот. После звонка с угрозой, землетрясения и этого голоса, всплывшего именно сегодня, совпадений становилось слишком много.

– Ладно.

– Что ладно?

– Я поеду.

– Будь осторожна.

– В какой момент моей жизни это ещё работало?

Он тихо усмехнулся и отключился.

Карина несколько секунд сидела неподвижно. Потом встала. Решение было уже принято, и ей сразу стало легче. Долгие колебания – роскошь тех, кто не привык жить на краю чужих интересов.

Она открыла шкаф и достала два рюкзака – обычный и для техники. На кровать легли: камера, запасной объектив, ноутбук, карты памяти, микрофон, зарядки, батареи.

Потом она достала серый кейс с дроном и проверила заряд аккумуляторов. Полный. Хорошо.

Когда-то съёмка сверху показала то, что пытались спрятать за забором. С тех пор она не выезжала без дрона.

Собираясь, Карина двигалась быстро и без суеты: всё лишнее давно отпало, остались только нужные движения.

У двери стояли ключи от машины – не новой, но ухоженной Toyota RAV4. Нормальная машина для женщины, которая много ездит сама, работает одна и привыкла рассчитывать только на себя.

Она прошла на балкон уже в темноте. Город внизу светился. Огни улиц, окна домов, красные цепочки фар. И над всем этим – горы, почти чёрные на фоне неба. Там, чуть выше линии хребта, лежал слой облаков. А внутри него было пустое место – слишком ровное для случайности. Не прямоугольник, скорее ломаный ромб.

Карина нахмурилась. Красиво и странно. Она достала телефон, хотела снять, но передумала. Фото всё равно не передаст.

– Ладно, – тихо сказала она уже себе.

Вернувшись в квартиру, она закрыла кейс с дроном, застегнула рюкзак и поставила всё у двери. Завтра она поедет в горы. Она была уверена, что едет за очередной историей о человеке, которого в нужный момент прикрыли правильные люди. За очередной ложью и попыткой системы сделать вид, что ничего не произошло. Она ещё не знала, что на этот раз едет не за одной историей, а прямо в сердце системы, привыкшей оставаться невидимой.

ГЛАВА 4. НУЖНЫЙ ЧЕЛОВЕК

В сорок три Ермек Сабиров был уверен, что понимает, как устроен мир. Мир, правда, об этом ещё не знал. В акимате он работал почти пятнадцать лет и за это время дорос до должности заместителя руководителя одного из городских управлений – уровня, где уже можно было решать чужие вопросы, но ещё не приходилось отвечать за последствия.

Его утро начиналось с ощущения, что мир обязан правильно расположиться вокруг него. Кофе – горячим. Машина – чистой. Помощник – на связи. Люди – вежливыми. И главное, чтобы никто не напоминал ему о вещах, которые ему не нравились: о настоящей работе, чужих проблемах и ответственности, которую он любил требовать только с других.

Квартира была просторной, в новом жилом комплексе, с дорогой кухней, тяжёлыми шторами и уютом, который создаётся не вкусом, а деньгами. Всё было аккуратным и чуть безликим – квартира успешного человека. Или того, кто хотел, чтобы так думали.

На кухне пахло кофе и тостами. Жена, Гульмира, стояла у плиты и говорила с сыном, чтобы тот не забыл физкультурную форму. Арсен уже сидел за столом с рюкзаком на одном плече и ковырял вилкой омлет.

Ермек вошёл на кухню в футболке и спортивных штанах, с телефоном в руке, с лицом человека, у которого уже с утра нашлось несколько поводов быть недовольным.

– Опять интернет лагает, – сказал он, даже не поздоровавшись. – В этом доме вообще кто-нибудь умеет нормально делать связь?

Гульмира не ответила. Она давно поняла, что утренние жалобы Ермека – не разговор, а обычная разминка для раздражения.

– Пап, – сказал Арсен, – ты сегодня придёшь?

– Куда? – машинально спросил Ермек, не поднимая глаз от телефона.

– На матч. Я же вчера говорил.

Ермек нахмурился. Не потому, что ему было стыдно. Просто он не любил, когда от него ждали точных обещаний.

– Посмотрим.

Арсен кивнул с тем видом, который уже говорил о привычке.

Гульмира поставила перед Ермеком чашку кофе.

– У него сегодня финал школьного турнира, – сказала она спокойно. – Ты обещал.

– У меня работа.

– У тебя всегда работа.

– Потому что кто-то в этой семье должен работать.

Он сказал это так, чтобы фраза оставила царапину.

Гульмира посмотрела на него без выражения. В этом взгляде не было ни ссоры, ни боли. Только усталость человека, слишком давно живущего рядом с чужой самоуверенностью.

Арсен молчал.

Ермек поднял глаза и, почувствовав, что тишина начинает делать его хуже, чем он сам хотел бы себя видеть, полез в кошелёк.

– На, – сказал он сыну, положив на стол купюры. – После матча что-нибудь купишь.

Арсен посмотрел на деньги, потом на мать, потом взял их.

– Спасибо.

Гульмира тихо сказала:

– Ему не деньги нужны.

Ермек пожал плечами.

– Всем нужны деньги.

В этом он действительно был уверен.

Он допил кофе, встал и ещё до выхода успел посмотреть на себя в зеркальную панель шкафа в прихожей. Костюм сидел хорошо. Галстук был не нужен – сегодня он собирался сначала в акимат, потом на встречу, потом, возможно, в горы. Настроение требовало не официальности, а комфорта с намёком на статус. Дорогие часы. Ключи от машины. Телефон. Второй телефон. Всё на месте.

– Я поздно, – сказал он уже из дверей.

– Я поняла, – ответила Гульмира.

Он не заметил, что сын ничего не сказал в ответ.

В акимате Ермека знали. Не потому, что он был особенно умным, эффективным или занимал очень высокий пост. Его должность звучала солидно, как и большинство должностей в системе, где половина власти держится на табличке на двери. Но настоящая причина была другой: Ермек был удобным человеком. Он хорошо чувствовал интонацию системы и давно понял главное правило: не обязательно разбираться в деле, если умеешь вовремя позвонить нужному человеку.

У его кабинета с утра сидели люди. Мужчина в поношенном пиджаке с папкой документов. Женщина лет сорока с аккуратно сложенными заявлениями. Молодой парень с планшетом и проектом в тубусе. Двое мужчин пытались выглядеть спокойно, но по лицам было видно: они ждут решения, от которого зависят деньги.

Ермек прошёл мимо них так, будто это были не люди, а интерьер.

– Доброе утро, Ермек Нурланович, – поднялась секретарь.

– У нас что сегодня?

– В десять предприниматель по земле. В десять тридцать – по согласованию вывесок. Потом звонок из управления. И ещё ждёт Сапарбеков.

На фамилии Сапарбеков Ермек слегка приподнял брови.

– Пусть зайдёт без очереди.

Мужчина в поношенном пиджаке, услышав это, поднял голову.

– Простите, я с девяти жду.

Ермек остановился, посмотрел на него и чуть склонил голову, как будто действительно пытался понять, по какому праву тот вообще заговорил.

– И что?

Мужчина растерялся.

– У меня запись…

– Значит, дождётесь.

Он вошёл в кабинет и закрыл дверь. В приёмной сразу стало тихо.

Секретарь кашлянула.

– Проходите, Сапарбеков.

Молодой парень с проектом тихо выдохнул через нос. Женщина отвела взгляд. Мужчина в пиджаке опустил глаза на папку. Все они прекрасно знали эту маленькую, ежедневную магию: запись – для одних, дверь – для других.

Сапарбеков пробыл в кабинете пять минут. Вышел с улыбкой.

– Рахмет, Ермек Нурланович.

– Посмотрим, – ответил тот с тем особым видом, будто только что лично сдвинул административную систему в пользу справедливости.

После него зашёл предприниматель – плотный мужчина с аккуратной бородой и слишком осторожными глазами. Он держал папку двумя руками, как будто пришёл не за решением вопроса, а сдавать экзамен.

– У вас по объекту всё сложно, – сказал Ермек, даже не открыв документы. – Есть вопросы по согласованию.

– Какие именно? – сразу спросил мужчина.

Ермек посмотрел на него с лёгкой усталостью человека, которому лень разъяснять правила игры тем, кто и так должен их понимать.

– Разные.

– Я все бумаги собрал.

– Бумаги – это хорошо. Но бумаги – это ещё не всё.

Пауза. Предприниматель кивнул. Открыл папку. Двинул её по столу чуть дальше, чем было нужно. Между листами, чуть заметно, лежал конверт. Самым важным документом в папке, как обычно, оказался не тот, что значился в описи. Ермек даже не посмотрел на него прямо. Только накрыл папку ладонью и закрыл.

– Посмотрим, что можно сделать.

Вот и всё. Никакого криминального шёпота. Никакого «договоримся». Никаких цифр вслух. Только обычная бюрократическая алхимия: проблема переводилась из категории «сложно» в категорию «посмотрим».

– Спасибо, Ермек Нурланович.

– Не торопитесь благодарить.

Но в его голосе уже звучала сытая мягкость человека, который знает: день начался нормально.

Когда предприниматель вышел, Ермек открыл папку ещё раз, мельком взглянул на конверт, не считая убрал его в ящик и сразу набрал номер.

– Ассалаумағалейкум, аға.

Голос на том конце ответил коротко:

– Уағалейкум. Что у тебя?

– Там один участок завис.

– Чей?

– Наших.

Пауза.

– Сделаем.

– Рахмет, аға.

Разговор закончился через двенадцать секунд. Именно так в глазах Ермека и выглядела власть. Не как сложная система решений, ответственность или закон, а как короткий звонок нужному человеку.

Он откинулся в кресле, заложил руки за голову и даже на секунду почувствовал что-то вроде довольства собой. В такие моменты ему искренне казалось, что он умён и умеет пользоваться системой лучше других. Мысль о том, что система пользуется им в ответ, ему в голову не приходила.

К обеду он уже раздражался мелочами. Кто-то из управления не прислал вовремя сводку. Водитель не там припарковался. Один из подрядчиков начал говорить о прозрачности процедур с таким серьёзным видом, что это почти оскорбило Ермека.

Ему нужен был обед и Алина. Алина была не женой и не большой любовью, а ещё одним способом почувствовать себя значимым. Молодая, красивая, ухоженная, умеющая вовремя слушать и смеяться, но не глупая. Иногда её молчание звучало обиднее любого слова.

Он забрал её возле салона красоты.

– Ты опоздал, – сказала она, садясь в машину.

– Работал.

– Конечно.

Она посмотрела на его номера и усмехнулась.

– Сегодня снова на служебной?

– А что?

– Просто нравится, как ты на ней ездишь так, будто закон – это твой родственник.

Ермек усмехнулся.

– В каком-то смысле так и есть.

Он вырулил на проспект, тут же ушёл в автобусную полосу и почти сразу услышал короткий сигнал патрульной машины позади.

– Ну началось, – пробормотал он.

Позади вспыхнула мигалка, и ему пришлось остановиться. К ним подошёл молодой полицейский с лицом человека, который ещё не успел решить, боится ли он таких машин или уже устал их бояться.

– Добрый день. Ваши документы.

Ермек даже не потянулся за ними.

– Ты номера видишь?

Полицейский посмотрел на номер, потом на него.

– Вижу.

– И?

– Нарушение есть.

Алина отвернулась к окну, чтобы не засмеяться слишком рано. Ермек медленно снял очки.

– Я Сабиров.

Полицейский молчал.

– Акимат.

– Документы, пожалуйста.

Тут Ермек действительно почувствовал личное оскорбление.

– Ты давно работаешь?

– Достаточно.

– Фамилия?

Полицейский назвал её спокойно.

– Запомню, – сказал Ермек.

– Запоминайте.

Ермек позвонил знакомому в управлении. Ответили не сразу. Потом ответили. Он коротко объяснил ситуацию и передал телефон полицейскому.

Тот выслушал. Сказал:

– Нарушение зафиксировано.

И вернул телефон.

Ермек смотрел на него несколько секунд. А потом получил штраф. Когда патруль уехал, он ещё полминуты сидел молча, сжимая руль.

– Молодой, – сказал он наконец. – Не понимает, как жизнь устроена.

Алина посмотрела на него.

– Или наоборот.

Он сделал вид, что не услышал. Самым обидным было то, что полицейский ушёл, даже не оглянувшись. Как человек, для которого Ермек Сабиров оказался просто ещё одним нарушителем.

Обедали они в ресторане с видом на город и с ценами, которые должны были напоминать посетителям, что они принадлежат к определённому кругу. Ермек любил такие места. Здесь хорошо чувствовалась разница между теми, кто имеет право требовать, и теми, кто обязан улыбаться.

Он уже выпил и расслабился настолько, что снова начал рассказывать Алине, как его скоро повысят, как он «выходит на другой уровень» и как «все эти молодые сейчас думают, что могут обойти старую школу»

– Ты это уже год говоришь, – сказала Алина, не споря, просто фиксируя факт.

– Потому что процесс идёт.

– Конечно.

Официант поставил перед ними блюда.

Ермек даже не посмотрел на него.

– Слушай, – сказал он, – давай вечером уедем в горы.

– Сегодня?

– Да. В отель. Там спокойно. Воздух. Людей меньше.

– А жена?

Он чуть раздражённо махнул рукой.

– У жены ребёнок, школа, танцы, кружки, семейная жизнь. У тебя – я.

Это прозвучало так самодовольно, что Алина даже не сразу нашлась с ответом. И в этот момент люстра над их столом дрогнула. Сначала едва заметно. Потом зазвенели бокалы. Тарелка чуть сдвинулась по скатерти. Кто-то в зале ахнул. Через секунду пришёл толчок – короткий, жёсткий, такой, от которого сердце у неподготовленного человека на миг проваливается в пустоту.

В ресторане разом замолчали. Потом заговорили все.

– Землетрясение!

– Сильно?

– Ещё будет?

– Выходить?

Официантка замерла с подносом. За соседним столом женщина прижала ладонь к груди. Кто-то уже тянулся к телефону. Ермек автоматически выпрямился и сделал именно то, что всегда делал в любой непонятной ситуации: сделал вид, что понимает её лучше остальных.

– Да ерунда, – сказал он. – В Алматы всегда трясёт. Чего вы так смотрите?

Алина подняла бровь.

– Ты вырос в Караганде.

– И что?

– Ничего. Просто удивительно, сколько у тебя в жизни внезапных экспертных областей.

Он раздражённо отпил воды.

Толчок уже закончился, но люди в ресторане всё ещё были не в себе. Официанты переглядывались. Из кухни выглядывал повар. За окнами на улице кто-то уже вышел с телефоном.

– Может, не надо в горы? – спросила Алина.

Ермек даже усмехнулся.

– Наоборот. В горах безопаснее. Там людей меньше.

Эта фраза прозвучала с тем особенно самоуверенным невежеством, которое любит судьба. Природа, если бы умела смеяться, засмеялась бы именно здесь.

Он достал телефон и позвонил в отель.

– Это Ермек Сабиров. Номер мне подготовьте как положено. И чтобы терраса была нормальная, не у кухни.

Он слушал ответ с видом человека, который оказывает учреждению честь своим присутствием.

– Да, к вечеру будем.

Закончив разговор, он вытер губы салфеткой и сказал:

– Вот и всё.

По дороге обратно в машину ему позвонил помощник.

– Ермек Нурланович, по тендеру вопрос.

– Какой?

– По освещению.

– Кто там остался?

Помощник назвал две фирмы.

– Побеждает вторая, – сказал Ермек.

– Но первая дешевле.

– Я сказал вторая.

Пауза.

– Понял.

Он отключился и даже не заметил, что Алина всё это время смотрела на него не с восхищением, а с усталым исследовательским интересом – как на человека, который давно сам себя объяснил.

В горы они поехали ближе к вечеру. В джипе играла музыка. Ермек вёл машину одной рукой, второй время от времени отвечая на сообщения. Он рассказывал Алине, что в этом отеле его знают, что номер там «всегда держат», что хозяин «нормальный мужик, понимает, кто приезжает».

Он был в прекрасном настроении. Штраф от полицейского уже превратился в историю о чужой глупости, толчок в ресторане – в ерунду, взятка в ящике стола – в нормальный рабочий день, а жена, сын и обещанный матч – во что-то, что случится без него. Система работала. Мир оставался устроен правильно.

Когда чёрный внедорожник поднялся к «Альпийской астре», солнце уже клонилось к горам. Ермек заглушил двигатель, вышел из машины, оглядел территорию и с удовлетворением подумал, что здесь всё выглядит именно так, как должно выглядеть место для человека его уровня: красиво, спокойно и далеко от чужих проблем.

Он ещё не знал, что именно здесь природа очень скоро объяснит ему, насколько мало значат номера акимата, деньги в конвертах, звонки «агашке» и слово «ты знаешь, кто я».

Ермек Сабиров был уверен в двух вещах. В том, что у него всегда есть нужные связи. И в том, что мир устроен так, чтобы ему было удобно. Горы собирались доказать обратное.

ГЛАВА 5. ОТЕЛЬ «АЛЬПИЙСКАЯ АСТРА»

Утром горы выглядели самими собой – холодными, каменными, равнодушными. Воздух был прозрачным, с хвойной сухостью, от которой хотелось глубже дышать. Солнце поднималось над хребтом, и длинные тени ещё лежали на склонах.

Отель «Альпийская астра» стоял на пологой террасе над ущельем, чуть в стороне от дороги. Не роскошный и не показной – просто хороший горный отель, где на день-два забывали о городе. Два деревянно-каменных корпуса, главный дом с рестораном и террасой, парковка, беседки, тропинки под соснами. За отелем начинался каменистый склон, впереди открывался вид на долину и далёкие зубцы хребта.

Владелец, Эдуард, считал главным достоинством «правильную тишину» – не городскую, а горную: со звоном ручья, редкими птицами и ветром в хвое.

Галымжан Касымов приехал одним из первых. Его серебристая Toyota Corolla смотрелась на парковке почти смешно среди более массивных машин, но его это не волновало. В горах его интересовало только то, что можно измерить, а не то, как на этом фоне выглядит машина. Он вышел, закрыл дверь, вдохнул холодноватый горный воздух, поднял голову к небу и сразу увидел. Над дальним склоном, чуть выше линии хребта, лежал слой облаков. Не плотных и не грозовых – тонких, словно натянутых. И в этом слое будто отсутствовал кусок. Ромб. Неидеальный, не математически точный, слишком ровный для случайности. Касымов долго смотрел на него, прищурившись.

Он не был человеком, видевшим знаки в небе. За тридцать лет в сейсмологии Касымов слишком часто сталкивался с мистикой, чтобы уважать её. Но повторяющиеся странности он уважал как аномалию, которую потом можно сопоставить с газогеохимией, давлением и локальной активностью.

– Красиво, да? – сказал за его спиной мужской голос.

Касымов обернулся. Перед ним стоял Эдуард – крепкий мужчина лет сорока пяти, в жилете поверх флиски, с тем выражением лица, которое бывает у людей, привыкших решать бытовые проблемы раньше, чем они успевают вырасти в настоящие.

– Ваш номер готов, – сказал он. – Вы Касымов?

– Да.

– Добро пожаловать. Если что-то нужно – говорите.

Касымов ещё раз посмотрел на ромб.

– Часто у вас такие облака?

Эдуард пожал плечами.

– В горах всякое бывает.

Это было привычное примирение с природой. Касымов кивнул и пошёл в сторону главного корпуса. По пути он заметил ещё две вещи: сравнительно свежие валуны с острыми гранями на склоне выше отеля и старый геодезический знак на краю парковки, чуть наклонённый в сторону ущелья. Для большинства гостей это ничего не значило. Для Касымова – слишком много. Свежая осыпь и медленный перекос маркера редко появляются одновременно без движения склона или перераспределения напряжения в массиве.

Вадим Темиров приехал через сорок минут. Не на своей машине – на такси. Водитель, раздражённый горной дорогой, выгрузил его у крыльца, достал из багажника большой чёрный рюкзак и уехал. Вадим остался стоять на парковке один, на секунду оглядывая территорию.

Он выглядел человеком, приехавшим не отдыхать: собранным, с рюкзаком слишком большим для обычной ночёвки.

Администраторша за стойкой, молодая девушка по имени Салтанат, машинально посмотрела на него внимательнее, чем на обычного туриста.

– У вас бронь?

– Темиров.

Она быстро нашла запись в компьютере.

– Один номер, на одну ночь.

– Да.

– Завтрак с семи.

– Хорошо.

– Вы к озеру?

– Выше, – коротко ответил он.

Салтанат кивнула, будто это всё объясняло.

Вадим взял ключ и поднялся на второй этаж. По дороге он мельком увидел в холле Касымова, уже разместившегося в кресле у окна с чашкой чая. Они скользнули друг по другу взглядом, не задержавшись.

Через несколько минут Вадим уже стоял у себя в номере и смотрел в окно на горы. В его голове всё было просто: переночевать, утром подняться, выйти к точке, ждать вертолёт. Работа, деньги, потом больница и мать. Ещё немного времени, которое можно будет купить этими деньгами. Он не думал о другом. И не смотрел на облака достаточно долго, чтобы заметить ромб.

Карина Жумабаева приехала ближе к полудню. Её Toyota RAV4 въехала на парковку не быстро, но уверенно. Она остановилась не у самого входа, а чуть в стороне – так, чтобы видеть почти всю площадку. Это была старая профессиональная привычка: сначала оценить пространство, потом выходить из машины. Она вышла, поправила тёмные очки на голове и почти сразу заметила то, что не заметил бы обычный человек.

Чёрный внедорожник: свежий, дорогой, вымытый слишком тщательно для горной дороги. И главное – номер. Карина задержала взгляд на секунду дольше. Номер акимата. Она усмехнулась.

– Ну конечно.

Рюкзак с техникой она повесила на плечо, дрон в жёстком кейсе взяла отдельно. Уже на подходе к крыльцу заметила мужчину в светлой рубашке и дорогих очках, который разговаривал по телефону так, будто вокруг него не отель, а его собственный кабинет. Рядом стояла женщина лет тридцати, слишком ухоженная для «случайной туристки» и слишком скучающая для жены. Карина ничего не сказала. Но внутри мгновенно щёлкнуло: вот и персонаж. Не объект, не цель – пока просто персонаж. Но подозрительно удобный.

В холле она записалась на тот же этаж, что и несколько других гостей. Салтанат улыбалась ей уже чуть устало: за последние два часа поток постояльцев стал заметно гуще. Кроме Касымова, Темирова и Карины, сегодня в отель уже заселились пожилые немцы Ханс и Грета Вальтер, нервный бизнесмен Руслан, семья с мальчиком лет двенадцати, программист Азамат с ноутбуком и ещё несколько разрозненных гостей.

Персонала было больше, чем казалось: Эдуард, Салтанат на ресепшене и ещё несколько людей, на которых в маленьком отеле держится весь порядок.

У отеля был собственный ритм, и в маленьких местах это нравилось Карине больше всего: здесь все слишком быстро начинали видеть друг друга.

После обеда «Альпийская астра» обрела особый горный темп: всё выглядело спокойно, но территория постоянно жила.

Немцы фотографировали хребет с террасы. Ханс аккуратно менял объектив, а Грета стояла у перил и время от времени говорила по-немецки что-то тихое, восхищённое и совершенно непонятное всем вокруг.

Руслан вышагивал по парковке с телефоном:

– Нет, ты меня слышишь? Нет, не завтра. Сегодня надо дожать карточки, сегодня! Алгоритмы просели, потому что вы креативы вовремя не залили!

Мальчик из семьи носился по территории с маленьким квадрокоптером, пока мать не крикнула ему, чтобы он не лез к лестнице.

Азамат уже обосновался на террасе ресторана с ноутбуком.

Ермек тоже успел показать себя. Он появился на ресепшене во второй раз за утро.

– Почему у нас окна не на восток? – спросил он, хотя и сам понимал, что окна у него выходят ровно туда, куда могут выходить в отеле, где все номера почти одинаковые.

Салтанат вежливо ответила:

– У нас все номера одной категории.

Ермек посмотрел на неё с той особой ленивой надменностью, которая появляется у людей, привыкших к уступкам раньше, чем они успевают потребовать.

– Вы понимаете, кто я?

Эдуард, оказавшийся рядом, ответил раньше девушки:

– Здесь вы гость.

Это была, возможно, первая за день фраза, сказанная ему без привычной внутренней скидки на статус.

Ермек усмехнулся.

– Иногда полезно знать, кто перед вами стоит.

– Иногда полезно просто отдыхать, – сухо сказал Эдуард. – Для этого люди сюда и приезжают.

Алина, стоявшая чуть в стороне, отвела взгляд.

Карина, наблюдавшая эту сцену с террасы, почувствовала знакомое профессиональное раздражение: ага, ты именно такой. Даже не скрываешь привычку к власти.

Она достала телефон, не включая запись, и просто сделала фотографию внедорожника с номером. По опыту она знала: такие вещи лучше фиксировать сразу.

Ближе к вечеру Касымов снова вышел на улицу. Ромб в облаках стал менее чётким. Словно слой облачности перестроился, края размазались, фигура потеряла форму. Он долго стоял, глядя на небо, когда рядом с ним вдруг возникла Карина с кейсом от дрона.

– Простите, – сказала она. – Можно здесь поднять дрон? Не помешаю?

Касымов пожал плечами.

– Это не ко мне.

Она поставила кейс на скамью, быстро собрала дрон и подняла его в воздух. Аппарат взвился мягко, с тонким механическим жужжанием. На экране телефона появилось изображение отеля сверху, парковки, склона, горной линии.

Карина перевела камеру выше. И замолчала. Сверху ромб был виден лучше, чем с земли.

Касымов сделал шаг ближе.

– Можно посмотреть?

Она протянула ему экран. Он смотрел на экран дольше обычного.

– Странная форма облачности, – сказал он наконец.

– Что-то значит?

– Возможно, ничего.

Но голос его не прозвучал убедительно. Карина это сразу заметила, но спрашивать дальше не стала. Именно в этот момент лёгкий толчок прошёл по территории отеля. Сначала звякнули стаканы на террасе ресторана. Потом дрогнули перила. Под ногами прошла едва ощутимая волна, такая короткая, что человек, привыкший к городской спешке, мог бы её не заметить.

Дрон в небе чуть качнулся. Карина резко подняла голову.

– Почувствовали?

С террасы сразу послышались голоса.

– Это что, опять?

– Было же, да?

– Показалось.

Касымов стоял неподвижно, прислушиваясь не столько к земле, сколько к самому характеру колебания.

– Нет, – сказал он. – Не показалось.

– Сильный? – спросила Карина.

– Небольшой. Где-то рядом, по локальной горной структуре.

– Вы серьёзно сейчас определили это на слух?

– Не на слух. На теле.

Вертикальный толчок, короткий фронт и близость склона опытный человек иногда чувствовал не хуже, чем видел на приборе.

На парковке Руслан уже нервно оглядывался. Мальчик засмеялся, потому что не успел испугаться. Алина схватилась за локоть Ермека, а тот машинально посмотрел по сторонам так, будто даже землетрясение должно было сначала согласовать с ним своё появление.

Толчок закончился почти сразу. Но после него горы стали другими, и Касымов почувствовал перемену почти физически. Со склона выше отеля с тихим шорохом сорвалась мелкая осыпь. Птицы, сидевшие на линии сосен, резко снялись с места и ушли выше. В ручье за парковкой вода помутнела, как будто где-то наверху кто-то только что встряхнул горную землю. Для мелкого локального срыва или свежей осыпи это было вполне достаточно.

Эдуард вышел из главного корпуса и хмуро посмотрел на склон.

– У нас генератор на семьдесят два часа, если что, – сказал он вроде бы ни к кому конкретно, но так, чтобы услышали все. – И бак полный.

– Это вы к чему? – раздражённо спросил Ермек.

– Ни к чему. Просто порядок люблю.

Он говорил как человек, привыкший сначала готовиться, а потом уже объяснять.

Касымов перевёл взгляд с ручья на небо. Ромба больше не было. Теперь облака собрались иначе – не фигурой, а линией. Тонкая вытянутая полоса тянулась вдоль хребта, почти повторяя его направление. Слишком ровная. Слишком длинная.

У него неприятно сжалось внутри.

– Что теперь? – спросила Карина, заметив его взгляд.

Касымов ответил не сразу.

– Теперь это уже не похоже на случайную облачность.

Она посмотрела на небо. Для неё это всё ещё были просто облака, для него – уже нет.

После толчка люди ещё несколько минут обсуждали его на террасе. Кто-то нервно смеялся, кто-то уверял, что «это максимум три балла», хотя понятия не имел, сколько это вообще. Ханс фотографировал горы, Руслан снова орал в телефон, а Ермек стоял у столика с бокалом так, будто землетрясение произошло исключительно для того, чтобы испортить ему отдых.

– Бардак, – сказал он громко, обращаясь скорее к воздуху, чем к людям. – В городе трясёт, здесь трясёт… Никто ничего не контролирует.

Алина стояла рядом с ним, чуть бледная после толчка. Она всё время оглядывалась на горы, словно ожидала, что те сейчас сделают что-то ещё.

Карина сидела за соседним столом, делая вид, что проверяет отснятый материал на телефоне. На самом деле она внимательно слушала. Такие люди, как Ермек, сами создавали вокруг себя истории – достаточно было подождать.

– Может, просто небольшой толчок, – осторожно сказала Салтанат, проходя мимо.

Ермек посмотрел на неё с ленивым раздражением.

– Вы уверены?

– Я… нет, конечно.

– Тогда не надо комментировать.

Он сказал это не громко, но так, что девушка мгновенно смутилась.

Карина подняла глаза.

– Девушка просто пытается помочь, – спокойно сказала она.

Ермек повернулся к ней. В его взгляде было то знакомое выражение человека, который привык оценивать людей за секунду: полезен или нет, свой или нет, стоит ли вообще разговаривать.

– Простите?

– Я сказала, что она просто пытается помочь.

Ермек усмехнулся.

– Я уверен, она справится без адвокатов.

– Я не адвокат, – ответила Карина. – Я просто не люблю, когда люди разговаривают с обслуживающим персоналом так, будто они мебель.

На террасе стало тихо. Руслан перестал говорить по телефону. Немцы переглянулись. Мальчик из семьи перестал крутить в руках дрон. Ермек чуть наклонил голову.

– А вы у нас… кто?

Карина пожала плечами.

– Гость.

– Тогда ведите себя как гость.

– А вы попробуйте вести себя как человек.

Ермек посмотрел на неё несколько секунд. В его лице не было злости – только холодное удивление. Люди редко разговаривали с ним так напрямую.

– Вы знаете, с кем разговариваете?

Карина спокойно ответила:

– С человеком, который слишком привык к этому вопросу.

Алина тихо сказала:

– Ермек, может…

Но не договорила. Её лицо вдруг резко побледнело. Она схватилась за край стола. Сначала это выглядело как обычная реакция на стресс, но через секунду стало ясно, что дело серьёзнее: дыхание у неё стало поверхностным, пальцы дрожали, а взгляд потерял фокус.

– Алина? – раздражение мгновенно исчезло из голоса Ермека. – Что с тобой?

Она попыталась ответить, но вместо слов вышел только короткий судорожный вдох.

– Воды! – резко сказал Ермек. – Быстро!

Несколько человек вскочили одновременно. И в тот же момент рядом оказался Вадим. Он появился будто из ниоткуда, просто сделав два шага от соседнего столика.

– Сядьте, – сказал он Алине.

Голос был спокойный, без паники.

Он аккуратно усадил её на стул, отодвинул стол.

– Не толпитесь, – добавил он, не повышая голоса.

Люди автоматически отступили. Вадим положил руку ей на плечо.

– Посмотрите на меня. Дышите медленно.

Она пыталась вдохнуть, но воздух будто застревал в груди.

– Всё нормально. Это паника.

Он говорил ровно, будто объяснял очевидные вещи.

– Медленно вдох. Теперь выдох.

Карина наблюдала за этим внимательно. Слишком внимательно. Движения Вадима были слишком точными для обычного человека: он не суетился, не задавал лишних вопросов, просто знал, что делать. Через полминуты дыхание Алины стало ровнее. Она закрыла глаза, потом снова открыла их.

– Всё… нормально…

Вадим кивнул.

– Конечно.

Он взял со стола стакан воды и подал ей.

Ермек всё ещё стоял рядом, немного растерянный.

– Спасибо, – сказал он.

Вадим просто кивнул и сделал шаг назад.

Сцена постепенно распалась: люди вернулись к столам, разговоры снова зашевелились.

Но напряжение осталось. Карина смотрела на Вадима.

– Вы врач? – спросила Карина.

– Нет.

– Тогда откуда вы знаете, что делать?

– Иногда достаточно просто помочь человеку.

Она кивнула в сторону Ермека.

– Даже такому?

Вадим посмотрел на неё спокойно.

– Я помогаю тем, кому плохо.

– А я предпочитаю знать, кого именно спасают.

– Когда человеку плохо, это обычно не самый важный вопрос.

– Для вас, может быть.

– Для любого нормального человека.

– Вот из-за таких «нормальных людей» эта система и живёт.

Вадим посмотрел на неё ещё секунду. Потом развернулся и пошёл к краю террасы. Карина осталась стоять у стола. И впервые за весь разговор почувствовала странное раздражение. Не на Ермека. На него. На этого спокойного человека, который говорил так, будто знает цену чужой жизни лучше неё. Она посмотрела ему вслед и тихо сказала:

– Самоуверенный тип.

А Вадим, стоя у перил и глядя на горы, думал примерно то же самое – только другими словами.

– Человек, который уверен, что понимает мир.

Вечер опускался на «Альпийскую астру». В ресторане зажёгся тёплый свет. Немцы ушли разбирать фотографии. Руслан снова орал в телефон. Ермек демонстративно заказал лучший коньяк, будто хотел доказать горной природе, что она на него не влияет. Вадим вышел на улицу с кружкой чая и, сам того не зная, встал так, чтобы видеть линию облаков на фоне тёмнеющих гор. Все были на своих местах. И никто ещё не понимал, что место это выбрано для них не случайно.

Касымов остался на улице, пока совсем не стемнело. Горы теперь были почти чёрными. Линия облаков сохранялась. Он смотрел на неё, и мысль, от которой весь день можно было отмахиваться, наконец оформилась внутри жёстко и ясно: напряжение не ушло, оно просто перешло дальше. Короткая разгрузка не сняла узел, а только сдвинула его по связанной структуре.

И если он прав, сегодняшний маленький толчок был не успокоением, а предупреждением. Он стоял в тишине, пока где-то высоко на склоне с сухим звуком не сорвался одинокий камень.

Касымов не обернулся.

– Это может быть только начало, – сказал он тихо.

В горах ему впервые за весь день по-настоящему не понравилась тишина.

ГЛАВА 6. ФОРШОК

К полуночи под землёй всегда становилось тише. Наверху была глубокая июльская ночь, а здесь, под камнем и бетоном, ночь ничем не отличалась от дня: те же экраны, серверные шкафы, коридоры с запахом озона, охлаждённого металла и сухой пыли фильтров. Голоса звучали приглушённо, как будто сами стены отучали людей говорить громко.

На главной карте Алматинского узла уже несколько часов горело то, что никому не нравилось.

После утреннего ромба в облаках, слабого дневного толчка в горах и всех промежуточных аномалий, на которые ещё можно было смотреть с осторожной надеждой, к вечеру система перестала утешать. Сейсмические станции начали давать серию слабых, но слишком чётких событий восточнее той зоны, которую «Горизонт» уже разгрузил. Сначала одно, потом второе, потом третье – сегмент просыпался не резко, а упрямо, и это было хуже всего.

Оператор ночной смены не отрывался от сейсмограммы.

– Ещё одно, – сказал он негромко.

Сидевший рядом инженер повернул голову.

– Сколько?

– М3.6.

– Подтверждение по соседним станциям?

– Есть. Не шум.

Он щёлкнул мышью – на карте вспыхнула точка. Красная. Восточнее. Не там, где она должна была появиться, если бы разгрузка на кеминском сегменте действительно закрыла проблему.

Инженер тяжело выдохнул.

– Это уже шестое с половины пятого вечера.

– Шестое подтверждённое, – уточнил оператор. – И три слабых, которые я пока не стал поднимать.

Тишина в зале сгустилась. Здесь знали цену неправильной фразе: назовёшь происходящее не тем словом слишком рано – либо запустишь панику, либо, что хуже, успокоишься раньше времени.

Сверху послышались шаги. Центр спустился в зал почти бесшумно. Здесь его появление всегда ощущалось раньше, чем замечалось. Как всегда – без спешки, в той форме собранности, которая у одних называется самообладанием, а у других выглядит почти пугающе. Он подошёл к главному экрану, оглядел карту и спросил:

– Что у нас?

Оператор вывел на центральный экран сводку последних часов.

– Серия слабых естественных событий. Начались ближе к вечеру, после локального толчка в горной зоне. Вектор смещения – на восток. Не Кемин.

Центр перевёл взгляд на карту.

– Сегмент?

– Предварительно чиликский участок системы.

– Насколько далеко от города?

– Около ста километров.

У дальней консоли тихо выругались. Это расстояние было плохой новостью. Сто километров – не прямо под Алматы, но для города у подножия гор этого было достаточно.

Центр посмотрел на другого инженера.

– Модель напряжений.

На экран легла новая карта. Цветовые поля расползались по разломной системе: кеминский сегмент, который вчера «Горизонт» заставил разрядиться раньше времени и слабее, чем он был готов; соседние зоны; восточный горный участок, где теперь загоралась узкая насыщенно-красная полоса. Слишком узкая для успокоения и слишком длинная для случайности.

Инженер поднялся, подошёл ближе и указал на карту.

– После контролируемой разгрузки на Кемине мы сняли часть накопленного напряжения там, где и рассчитывали. Но поле напряжений в системе изменилось. Не в ту сторону, на которую рассчитывали.

– Насколько? – спросил Центр.

Оператор ввёл уточняющие параметры. Модель пересчиталась.

– Локальный рост на восточном сегменте – до 30%. По модельному индексу близости к срыву.

Молчание длилось секунду.

Потом молодой аналитик сказал то, о чём уже подумали все:

– То есть мы сами это спровоцировали.

Старший геофизик, седой мужчина с голосом преподавателя, который слишком долго объяснял одно и то же людям с разным уровнем подготовки, ответил спокойно:

– Не так. Мы изменили распределение напряжений и условия на соседнем сегменте. Этого иногда достаточно, чтобы он раньше времени вошёл в критическую фазу.

– А для города какая разница, как это назвать? – устало бросил кто-то из операторов.

– Огромная, – сказал геофизик. – Разница между инженерной ошибкой и геодинамикой – это разница между истерикой и анализом.

Центр не вмешивался. Он смотрел на модель.

– Если бы Кемин пошёл в полный разрыв? – спросил он.

Геофизик ответил сразу:

– Получили бы прогнозируемое событие M6.2–6.7 в ближней системе. Город тряхнуло бы сильно. Не катастрофа, но очень близко. И главное – в уже просчитанном сегменте, где у нас были параметры и окно реакции.

– Мы это предотвратили.

– Да.

– А теперь?

Пауза.

– А теперь, – сказал геофизик, – соседний сегмент может дать более крупное событие.

На экране открылось новое окно. Спутниковый снимок. Ночная съёмка с выделенной облачной структурой. Над хребтом тянулась длинная полоса. Слишком ровная, собранная, слишком точно совпадающая с направлением активного участка, чтобы списать это на метеорологический каприз.

Оператор произнёс уже почти безэмоционально:

– Облачный сейсмотектонический индикатор подтверждён.

– Длина?

– 782 километра.

– Газохимия?

– Рост водорода. Устойчивый.

– Поровое давление?

– Положительный тренд сохраняется.

Центр спросил:

– Прогноз по магнитуде.

Оператор вывел расчёт.

ВЕРОЯТНЫЙ ДИАПАЗОН: M6.5–7.0

Зал молчал.

– Окно? – спросил Центр.

– Если ориентироваться на текущую динамику и поведение ОСТИ – часы. Может, меньше. Не по одним облакам, а по совпадению облачности, газогеохимии, порового давления и серии слабых событий.

Это было самым неприятным: момент, когда ещё есть расчёт, но почти не осталось времени.

Один из инженеров потёр лицо ладонью.

– Мы выбрали меньшее зло, – сказал он.

Центр повернул голову.

– Именно так.

– Но теперь у нас другое зло. И оно больше.

Центр посмотрел на него спокойно.

– Пока нет. Пока оно ещё управляемо.

Он говорил так, будто речь шла не о городе, а о сложном, но всё ещё рабочем механизме.

Никто не задал вопрос, который уже был у всех в голове. Центр ответил на него первым.

– Если мы ничего не делаем, – сказал Центр, – мы почти наверняка получим форшок, а после него – основное событие М7+. Если делаем – остаётся шанс сбросить часть напряжения до полного разрыва. Я предпочитаю работать с шансом.

В зале никто не спорил: это была не бравада, а сухая математика отчаяния.

Он перевёл взгляд на экраны контроля точек.

– Горизонт-1.

– На линии.

– Горизонт-2.

– Готов.

– Горизонт-3.

Пауза.

– Готов. Давление в контуре стабильное.

– Горизонт-4.

– В рабочем режиме.

Центр говорил коротко, почти механически:

– Активировать все точки. Мягкий каскад. Начать с третьего и четвёртого, потом первый. Второй – по обратной связи. Нам не нужен жёсткий фронт.

– Принято.

На экранах одна за другой ожили схемы скважин, насосных контуров, газового мониторинга, импульсных пакетов. Что-то, спрятанное в горах и под землёй, пришло в движение. Система делала то, ради чего её строили: пыталась заставить земную кору сорваться там, где людям было выгоднее, и тогда, когда ещё можно было сохранить контроль.

Один из операторов тихо сказал:

– Если бы кто-то увидел это со стороны, подумал бы, что мы сошли с ума.

Старший геофизик не отрывал глаз от карты.

– Люди, десятилетиями живущие над активными разломами, сочли бы нас сумасшедшими уже за одно предположение, что этим можно управлять.

К полуночи серия слабых событий ускорилась.

Сначала толчки шли с интервалом в сорок минут. Потом в двадцать. Интервалы начали ломаться. Сейсмограммы больше не успокаивались между импульсами. Линия на одном экране шла мелкой дрожью, словно разлом больше не замирал, а непрерывно пробовал себя на прочность.

Время на боковом мониторе сменилось на 00:41.

Оператор сказал:

– Частота растёт.

– Дайте глубину.

– 11 километров… 10.5… снова 11.

– Это уже не серия, – тихо сказал геофизик.

Центр ничего не ответил.

Он смотрел на экран с картой Алматы, где поверх городской схемы были наложены сценарии интенсивности. Если текущий сегмент даст M6.6 на расстоянии около 100 км, город получит в основном 6 баллов, местами до 7. Много паники, локальные повреждения, люди на улицах ночью, старые фасады, обваливающаяся штукатурка, растрескавшиеся стены в старом фонде, падение облицовки, десятки травм. Не конец города – но хороший повод проснуться всем сразу.

А если после этого через сутки или двое пойдёт основной разрыв на M7.2–7.4… Он не дал себе договорить мысль до конца.

Оператор резко выпрямился.

– Есть ускорение.

На главной сейсмограмме линия дрогнула сильнее, чем раньше. Не как отдельный микротолчок. Как переход. Как будто разлом перестал пробовать себя на прочность и наконец начал рваться всерьёз.

– Что это?

– Не уверен.

Через секунду линия пошла вверх ещё раз. Резко. Без обычной паузы. Почти вертикально.

Оператор повысил голос впервые за всю смену:

– Началось.

В зале никто не двинулся. Даже те, кто должен был привычно печатать, будто забыли о клавиатурах.

– Подтверждение по сети!

– Есть подтверждение.

– Глубина?

– 10… нет… 11 километров.

– Магнитуда?

Оператор не сразу ответил. Цифры на расчёте менялись слишком быстро.

– М6.4… М6.5…

Линия дёрнулась ещё раз.

– М6.6.

Никто не произнёс это вслух ещё раз. Словно цифра могла стать реальнее. Центр смотрел на модель напряжений. Красная зона после события не исчезала. И это было хуже самой магнитуды. Основное напряжение не снялось: зона не распалась, а только сместилась и расширилась. Для главного разрыва картина должна была выглядеть иначе.

Кто-то из заднего ряда спросил очень тихо:

– Это основное?

Центр ответил не сразу.

Потом сказал:

– Нет.

Пауза.

– Это форшок.

Слово разрезало зал.

M6.6 уже было много. Но M6.6 как форшок означало, что по-настоящему страшное ещё не началось. На одном из экранов вывели городской мониторинг. Город, который наверху называли домом, здесь существовал как набор камер и сценариев интенсивности.

Алматы. 00:57. Ночь. Редкий поток машин. Тёплые квадраты окон там, где люди ещё не спали. Потом камера дрогнула. Ещё раз. На записи с двора одной из многоэтажек вспыхнули сигнализации машин. Люди выбегали из подъезда – кто в футболке, кто в халате, кто босиком. Женщина прижимала ребёнка, мужчина тащил одеяло, будто ещё не проснулся. На другой городской камере осыпалась отделка с фасада старого дома. Пыль повисла в свете фонаря так, будто сам воздух на секунду стал твёрдым. На парковке зазвенело стекло. Кто-то орал кому-то в телефон прямо под окнами. На записи из квартиры камера видеонаблюдения зафиксировала люстру, раскачивающуюся так, будто дом стоит не в спальном районе, а на палубе.

– Интенсивность?

– Шесть баллов по большинству районов. Местами до семи.

– Повреждения?

– Локальные. Будут трещины, обрушение отделки, слабые конструкции, старый фонд.

На другой камере показали горную зону. Там было темно. Но темнота в горах всегда хуже, чем в городе, потому что любое движение кажется древним и неправильным. Сначала в кадре просто дрожала картинка. Потом сверху посыпались мелкие огни – не лампы, а отражения камней и пыли в свете редких источников. По склону пошла осыпь. Пыль поднялась над дорогой. Где-то вдалеке погас свет.

Оператор сказал глухо:

– В горах получили сильно.

Центр уже смотрел на новый расчёт. После форшока модель пересчитала основное событие.

ВЕРОЯТНОСТЬ ПОЛНОГО РАЗРЫВА: ВЫСОКАЯ

ПОТЕНЦИАЛЬНАЯ МАГНИТУДА: M7.1–7.4

ОКНО: 24–96 ЧАСОВ

Молодой оператор прочёл последнюю строку и побледнел.

– Это уже почти весь город…

Центр перебил его спокойно:

– Я вижу.

Он не повысил голос, но именно после этого все снова начали двигаться. Кто-то сел к другому терминалу. Кто-то вывел ресурсные графики точек. Кто-то начал считать дизель и резервы контуров.

– Если переводить систему в максимальный режим, – сказал инженер, – у нас трое суток устойчивой работы. Потом начнутся отказы.

– Значит, – сказал Центр, – у нас трое суток.

Он произнёс это как рабочий ресурс, хотя все в зале услышали в этих словах обратный отсчёт.

Он посмотрел на экран ещё раз. На город. На горы. На красную полосу, которая теперь означала не теоретический риск, а очень реальную будущую катастрофу. Потом произнёс медленно, как команду, которую нужно услышать всем:

– Фиксируйте форшок. Пересчитывайте главное событие по всем сценариям. Подготовьте город к тому, чего он не сможет понять, если мы не успеем.

Никто не ответил. Потому что отвечать было не на что.

Центр ещё раз посмотрел на расчёт. Красная зона на модели напряжений никуда не исчезла. После форшока она только сместилась и стала шире.

– Институт уже фиксирует событие? – спросил он.

Оператор быстро проверил канал мониторинга.

– Да. Они подтвердили магнитуду М6.6. Готовят официальную сводку.

– Хорошо.

Центр кивнул.

В зале на несколько секунд стало тихо. На карте города постепенно появлялись новые отметки датчиков зданий и городских систем.

Центр не отрывал глаз от экрана.

– И уведомите кураторов в Комитете.

Один из инженеров поднял голову.

– Уже.

Центр помолчал секунду. Потом добавил:

– Подготовьте видеосвязь.

Теперь это уже была не только сейсмология и не только система. Теперь это становилось не только инженерной, но и политической проблемой.

– С кем?

Центр посмотрел на прогноз главного события.

– С председателем Комитета.

В зале снова стало тихо.

Над Алматы выли сигнализации. Люди стояли во дворах и смотрели на свои дома так, будто впервые видели их по-настоящему. В старых районах щупали трещины в штукатурке. В новых – смотрели на качающиеся люстры и писали друг другу: «У вас как?». Кто-то успокаивал детей, кто-то искал тапки в темноте подъезда.

А под землёй все уже понимали главное: сегодняшний удар был только предупреждением.

ГЛАВА 7. СЕМЬ БАЛЛОВ

Ночь в горах всегда кажется тише, чем есть на самом деле. После полуночи всё исчезало так резко, будто кто-то выключал звук.

Оставались только тёмные, огромные, неподвижные горы. Холодный воздух – уже не июльский, почти осенний на высоте. Слабый шум воды где-то внизу, за деревьями. Редкая ночная птица. И небо – такое густое от звёзд, что городскому человеку оно всегда казалось ненастоящим.

Отель «Альпийская астра» стоял на террасе над ущельем, подсвеченный несколькими фонарями и собственными окнами. Два этажа: главный корпус, сауна, здание генератора, терраса ресторана, беседки, парковка и дорожки между соснами. Для туристического буклета это была бы идиллия. Для человека, понимающего горы, – просто красивое место, слишком зависящее от того, что происходит под ногами.

Галымжан Касымов стоял снаружи, у края площадки, где деревянные перила отделяли территорию от крутого уклона вниз. Спать он так и не лёг. Он пытался, но после вечернего толчка, после странной линии облаков, после той неприятной тишины, которая наступила в горах слишком быстро, лежать под одеялом и делать вид, что всё нормально, было невозможно.

Он смотрел на линию облаков, всё ещё тянувшуюся вдоль хребта. Не яркая, не плотная, почти призрачная, но ровная – настолько, что глаз цеплялся за неё, как палец за трещину. Днём он видел ромб в облачном слое, вечером тот уступил место длинной полосе. И теперь Касымов не мог отделаться от ощущения, что это не просто игра атмосферы. Слишком многое за последние сутки складывалось в одну линию.

Он был человеком классической сейсмологии и не любил дешёвых совпадений. Но игнорировать их тоже не мог.

Холодный воздух шёл со склонов, где-то справа тихо сыпались мелкие камешки – ещё не опасно, обычная ночная осыпь. Касымов машинально посмотрел туда и снова поднял глаза к облачной линии.

– Не нравится мне это, – сказал он вполголоса, просто чтобы услышать собственный голос.

Его слова растворились в темноте. В горах тишина иногда бывает не отсутствием звука, а ожиданием.

В холле горел один настенный светильник. Этого было достаточно, чтобы не спотыкаться о мебель и видеть клавиши ноутбука, но недостаточно, чтобы чувствовать себя по-настоящему бодрой. Карина Жумабаева сидела за большим деревянным столом, поджав под себя одну ногу, и смотрела на экран. Монтаж шёл тяжело. В кадре сменялись лица, документы и скриншоты переписки. Она уже дважды переделывала вступление, потому что всё казалось либо слишком злым, либо слишком правильным, а Карина терпеть не могла звучать как аккуратная ведущая, у которой вся правда заранее уложена по папкам.

Рядом лежали телефон, камера, блокнот и жёсткий кейс с дроном. Она открыла крышку кейса, машинально проверила батареи, закрыла снова. Дрон пригодится позже – мысль казалась странной, но не отпускала.

На ноутбуке замерло лицо чиновника из старого расследования. Карина усмехнулась.

– Да, расскажи ещё, что твоя жена тендер выиграла абсолютно случайно, – пробормотала она и потянулась.

Часы на стене показывали 00:52. В холле было тихо. Где-то в стенах потрескивало дерево, остывая после дневной жары. За стеклянной дверью темнела терраса. В дальнем углу роутер ещё мигал зелёным. Интернет был слабый, но был. Телефон ловил одно-два деления. Для гор – почти роскошь.

Карина закрыла ноутбук, но не встала. Ей тоже не спалось. Не из-за страха. Из-за внутреннего возбуждения, которое всегда появлялось перед новым делом. Завтра она собиралась начать наблюдение. Пока без имени, лица и полной истории. Только с наводкой и неприятным ощущением, что в этом деле слишком много тени.

Она открыла заметки и написала: 00:53. Ночь тихая. После вечернего толчка всё выглядит спокойно. Потом стёрла последнее предложение. Слишком красиво. А красивым фразам она не доверяла.

Вадим Темиров не спал тоже. В своём номере на втором этаже он сидел на краю кровати и в который раз проверял содержимое чёрного рюкзака. Всё лежало на местах: перевязочные пакеты, шины, растворы, инструменты. Аптечка, которую обычный человек назвал бы «на всякий случай», а профессионал – набором для работы там, где времени на импровизацию не будет.

Он застегнул рюкзак и поставил его у стены. Телефон лежал экраном вниз. Он перевернул его, увидел сообщение из больницы – короткое, сухое, ночное: Состояние без изменений. Он закрыл глаза. «Без изменений» иногда было лучшей ночной новостью. Иногда – другой формой беды.

Вадим встал, подошёл к окну и чуть отодвинул штору. Горы тонули в темноте. Небо было ясным. Где-то внизу тускло светилась парковка. Он подумал о матери, о том, что утром нужно будет идти выше, к точке встречи, и о том, что работа принесёт деньги. И что выбирать между правильным и необходимым уже поздно.

Ему не нравился не отель, а напряжение вокруг него: вечерний толчок, странная тишина после него, ощущение, что природа вокруг собралась в кулак и ждёт.

Он отдёрнул штору.

– Дожить до утра, – тихо сказал он себе.

В одном из соседних номеров семья укладывала мальчика. Тимур лежал поверх одеяла и сопротивлялся с упрямством двенадцатилетнего: вроде уже не маленький, но ещё не способный понять, почему взрослые всегда решают, когда именно кончается хороший день.

– Всё, телефон убирай, – сказала мать.

– Я только посмотрю прогноз.

– Тебе зачем ночью прогноз?

– А вдруг завтра дождь.

– В горах и без телефона видно, будет дождь или нет.

Отец усмехнулся и забрал у него смартфон.

– Спать.

Тимур фыркнул, повернулся на бок и натянул одеяло до подбородка.

– Мы точно завтра пойдём к озеру?

– Если не будет новых толчков, – сказал отец.

Мальчик сонно ответил:

– Тогда точно пойдём.

Мать погасила свет.

На террасе Ханс и Грета Вальтер ещё не ушли в номер. Им нравилось стоять у перил и смотреть на небо. В их возрасте бессонница уже давно становится привычкой: спишь не так крепко, как раньше, и начинаешь ценить часы, когда мир молчит.

– Unglaublich, – сказал Ханс, глядя на звёзды.

Грета тихо засмеялась.

– Ты уже говорил это сегодня.

– Потому что это правда.

Он поднял фотоаппарат, будто хотел снять небо, но потом передумал и опустил его. Некоторые вещи теряют половину красоты, превращаясь в картинку.

Руслан, нервный бизнесмен, сидел в баре над пустым стаканом и спорил по телефону шёпотом, который почему-то всегда звучит агрессивнее обычного крика.

– Нет, слушай меня внимательно, – говорил он. – Если карточка на маркетплейсе просела, значит кто-то не залил отзывы. Не рассказывай мне про алгоритмы, я тебе сам расскажу про алгоритмы.

Он резко остановился, выслушал ответ и раздражённо засмеялся.

– Да мне всё равно, где ты. Хоть в Астане, хоть в Дубае. Утром всё должно быть исправлено.

Он положил трубку и машинально потёр шею. Потом обернулся и увидел, что бармен уже убирает бокалы.

– Ещё один, – сказал Руслан.

– Мы уже закрываемся, – вежливо ответил бармен.

Руслан посмотрел на него так, будто с ним только что заговорила мебель, и уже открыл рот для резкости, но потом передумал.

Эдуард сидел в маленьком кабинете рядом с ресепшеном и работал за ноутбуком. На столе лежали распечатки, расходные накладные, список закупок на следующую неделю. Он потянулся к кружке с остывшим кофе, поморщился, но всё равно выпил.

У владельцев небольших отелей редко бывает настоящая ночь. Пока гости отдыхают, ты считаешь: хватит ли дизеля на генератор, когда привезут продукты, почему техник снова отложил замену линии наружного света и кто в этот раз уедет, не заплатив за бар.

Он откинулся на спинку стула и услышал издалека приглушённый голос Ермека из сауны. Эдуард невольно усмехнулся. Некоторые гости сами по себе были отдельным стихийным бедствием.

В сауне Ермек Сабиров как раз переживал свой маленький личный апокалипсис из-за того, что кого-то в каком-то заведении в городе не пропустили «как положено». Он стоял босиком на деревянном полу, в расстёгнутом халате поверх плавок, и говорил в телефон с таким выражением лица, будто судьба страны зависит от прохода одного конкретного идиота в закрытый бар.

– Ты вообще понимаешь, с кем разговариваешь? – говорил он, размахивая свободной рукой.

Алина сидела на лавке, завернувшись в полотенце, и смотрела на него с тем особым женским терпением, в котором уже нет ни уважения, ни интереса, а только усталое согласие прожить ещё один вечер рядом с чужим тщеславием.

– Ермек, – сказала она, – ты можешь просто выключить телефон на ночь?

Он даже не посмотрел на неё.

– Я Сабиров! – рявкнул он в трубку. – Ты понимаешь, что завтра к вам придут с проверкой из акимата?!

Он прошёлся по сауне, поскользнулся на влажном полу, чуть не выругался, но удержал достоинство так, будто достоинство было единственным органом, который у него никогда не давал сбоя.

– Завтра я позвоню куда надо, – продолжил он. – И вас закроют. Вы там что, совсем попутали?

Алина устало отвернулась.

Для Ермека мир делился на две категории: тех, кто знает, кто он, и тех, кто очень скоро это узнает. Природа, в отличие от охраны клубов и средних чиновников, в эту систему не входила.

Касымов первым услышал звук. Сначала он подумал, что это ветер, зацепившийся за склон. Потом – что где-то внизу идёт тяжёлая машина. Но звук шёл не от ветра и не от мотора. Он шёл из-под земли. Низкий, глухой, растущий. Словно под горами медленно раскатывался огромный, невидимый поезд. Не отдельный звук, а скорее низкочастотное ощущение, которое ухо едва успевало оформить.

Касымов замер. Звук усилился. Где-то выше по склону с тихим шорохом посыпались камешки. В ветвях сосен что-то нервно вспорхнуло.

– Нет, – очень тихо сказал он.

И в следующую секунду земля ударила. Не задрожала. Не качнулась. Ударила – жёстко, резко, снизу. От этого удара ноги на долю секунды перестали быть своими. Касымова подбросило, будто кто-то кулаком ударил по склону изнутри. Он инстинктивно согнул колени и вцепился в перила. Затем пришла основная тряска. И горы ожили.

В холле Карина сначала услышала глухой звук, от которого в столешнице под её ладонью будто что-то отозвалось. Вода в стакане дрогнула. Лампа качнулась на цепочке. Она даже не успела встать. Первый толчок подбросил стул вместе с ней. Ноутбук слетел со стола и ударился об пол. Она успела это заметить почти отдельно от страха. Стеклянная дверь на террасу дрогнула так, что Карина решила: сейчас лопнет.

– Господи…

Пол повело в сторону. Она попыталась вскочить и тут же рухнула на колено. Всё вокруг двигалось. Не мелкой дрожью, не лёгкой вибрацией, а тяжёлой качкой. Холл как будто оказался на палубе судна, в которое бьют волны. Со второго этажа раздался грохот. Где-то разбилось стекло. Кто-то закричал. Карина, стиснув зубы, вцепилась в край стола.

Вадим вскочил с кровати одновременно с первым ударом. Пол взлетел ему под ноги. Стена хрустнула. Шкаф дрогнул и качнулся. Через мгновение весь номер поехал в сторону. Он успел схватить рюкзак и рвануть к двери. Коридор за ней уже жил собственной жизнью: качающиеся светильники, стук открывающихся и закрывающихся дверей, чьи-то крики, детский плач. Вадим упёрся ладонью в стену и удержался.

Здание вело себя как при сильной сейсмике: не дрожало, а работало всем корпусом, отдавая удар в балки, лестницы, перегородки, мебель, в сам воздух. Где-то рядом тяжело грохнуло. Слишком тяжело для стула.

– Папа! – донёсся детский крик.

Вадим рванулся по коридору, но пол снова дёрнулся так, что его ударило плечом о косяк.

На террасе Ханс успел только повернуть голову к жене. Сначала он увидел небо, которое вдруг как будто вздрогнуло вместе с горизонтом. Потом деревянный настил под ногами резко ударил вверх. Фотоаппарат сорвался с шеи и ударил его в грудь. Перила задрожали. Грета вскрикнула.

Склон напротив словно раскрылся. Сначала с него покатились мелкие камни. Потом – крупнее. Через секунду весь тёмный склон загрохотал, будто внутри посыпались тысячи бутылок и бетонных плит. Один камень ударил по краю террасы. Ханс не удержался и упал, ударившись виском о доску.

В баре Руслан сначала подумал, что кто-то врезался машиной в стену. Удар был именно таким – коротким, злым, физическим. Стакан подпрыгнул и перевернулся. Барная стойка заскрипела, дверь тяжело хлопнула. Потом пол ушёл из-под ног. Руслан рефлекторно схватился за стойку и не успел. Его отбросило боком на косяк, а сорвавшаяся дверь ударила в плечо с такой силой, что в глазах вспыхнули белые точки.

– Твою…

Он попытался встать – и не смог сразу понять, почему стены двигаются.

В кабинете Эдуард даже не успел убрать руки с клавиатуры. Сначала монитор подпрыгнул. Потом лампа на столе упала. Стул резко проехал назад. Из шкафа посыпались папки. Здание трещало. Не разваливалось – сражалось с ударом, как живое тело с болью. Эдуард выругался, схватился за край стола и почти сразу понял две вещи: первая – это очень сильный толчок; вторая – сейчас весь отель высыплет на улицу, и если где-то что-то сломалось, они узнают об этом в ближайшие минуты.

В номере семьи шкаф всё-таки пошёл. Не упал полностью, но сдвинулся так, что дверца распахнулась, а тяжёлые вещи сверху слетели вниз. Отец успел закрыть собой мальчика от одной из сумок. Но в следующую секунду Тимур всё равно закричал – коротко, резко, так кричат от внезапной боли. Руку прижало между кроватью и упавшей тумбочкой. Мать пыталась удержать равновесие, хватаясь за стену. Пол не дрожал – ходил. Каждая новая волна приходила через ноги в позвоночник и будто выбивала воздух из грудной клетки.

В сауне Ермек замолчал на полуслове. Телефон вылетел из его руки, ударился об лавку и скользнул по полу.

– Что за…

Лавка подпрыгнула. Пол пошёл волнами. Деревянные стены затрещали. Свет мигнул и едва не погас. Ермек попробовал встать, но его тут же бросило на колено. Алина закричала и схватилась за дверь.

– Ермек!

– Что происходит?!

Это был один из тех редких моментов, когда вопрос действительно задавался не для того, чтобы показать своё право требовать ответы. Просто потому, что отвечать на него больше было некому. Сауна затряслась ещё сильнее. С полок полетели банные принадлежности. Металлический ковш отскочил от стены. Где-то за зданием с грохотом рухнуло что-то тяжёлое. Ермек нащупал телефон, взглянул на экран и почти рефлекторно нажал вызов, как будто даже землетрясение можно было решить одним правильным звонком. Связь, конечно, не установилась. Природа ударила по его самолюбию точнее, чем любой человек.

На улице Касымов видел всё. И это было хуже, чем чувствовать. Склон дрожал крупной, тяжёлой дрожью. Деревья качались не от ветра, а от движения самой земли. Где-то выше в темноте прошла пылевая волна – не видимая полностью, а угадываемая по тому, как побледнел лунный свет над одним из участков склона. Камни катились вниз, стуча друг о друга, ломая кусты, исчезая в темноте.

Земля под его ногами всё ещё ходила. В такие моменты любая научная речь отступает перед простейшим ощущением: мир потерял твёрдость.

Это длилось меньше минуты. Пятьдесят секунд. Может, сорок пять. Но когда под тобой двигается гора, времени больше не существует в привычном смысле.

Потом толчки начали слабеть: сначала ушёл самый глубокий, животный гул, потом стали реже тяжёлые колебания. Здание перестало звучать как огромный скрипящий инструмент. Камнепад наверху ещё несколько секунд доезжал вниз.

И наступила тишина. Не настоящая. А та, что бывает сразу после удара, когда мир ещё не понял, как именно он теперь устроен. Потом с улицы раздался резкий треск.

Касымов повернул голову и увидел, как столб линии электропередачи, накренившийся на склоне, резко пошёл вниз. Провода натянулись, как струны, и один за другим лопнули с сухим металлическим звуком. Отель погрузился в темноту.

Первые секунды после этого были самыми страшными. Не толчок – темнота после него. Потому что в темноте к звукам добавляется воображение. Крики. Скрип двери. Детский плач. Голос женщины. Мат из сауны. Звон разбившейся посуды. Потом начали вспыхивать фонари телефонов. Люди побежали к выходу.

Эдуард орал кому-то, чтобы не возвращались в номера. Салтанат в халате и кроссовках помогала выйти немецкой женщине. Бармен матерился, таща из тёмного коридора Руслана. Где-то на втором этаже кто-то звал ребёнка. Во дворе, у беседок, зажглись мягкие автономные фонари на солнечных батареях. Их света едва хватало, чтобы выхватывать лица и ближайшие дорожки, но в полной темноте они казались почти спасением.

Вадим уже спустился с Тимуром и его родителями. Ребёнок плакал, прижимая руку к груди. Лицо у него было белое, как бумага.

– Положите его сюда, – резко сказал Вадим, указывая на скамью под беседкой.

– Ты врач? – почти закричала мать.

– Сейчас неважно, – отрезал он. – Фонарь.

Карина, оказавшаяся рядом раньше других, мгновенно направила свет телефона ему на руки. Вадим быстро ощупал предплечье мальчика. Тимур взвыл.

– Ушиб. Довольно сильный.

Он открыл рюкзак. Карина невольно задержала взгляд. Внутри всё было уложено слишком профессионально. Не «походная аптечка» и не набор туриста. Это был рабочий набор человека, который знает, что понадобится в первые минуты после беды. Так обычно собирают не туристический рюкзак, а выездной медицинский комплект.

– Держите фонарь ровно, – сказал Вадим, не глядя на неё.

Карина подняла свет выше. Он работал быстро и без суеты. Разрезал рукав. Проверил кровообращение. Спросил у мальчика, шевелятся ли пальцы. Наложил временную шину.

– Больно? – спросил он.

– Да…

– Будет ещё немного больно.

Он не успокаивал фальшиво. И мальчик почему-то сразу поверил именно такой честности.

Рядом посадили Ханса. Кровь с виска уже добралась до шеи. Грета держала его за руку и что-то быстро говорила по-немецки. Руслан сидел на земле, привалившись к столбу беседки, и ругался сквозь зубы, держась за плечо.

– Этого сюда, – коротко сказал Вадим, кивнув на Руслана.

– Я сам встану, – огрызнулся тот.

– Тогда вставайте.

Карина почти машинально подняла телефон, чтобы снять происходящее – не из бессердечия, не ради контента, а по инстинкту человека, который документирует реальность в момент её разлома.

Вадим мгновенно накрыл объектив ладонью.

– Уберите.

Карина дёрнула телефон назад.

– Что вы делаете?

– Уберите камеру.

– Люди должны видеть, что происходит.

– Людям сейчас нужна помощь, а не съёмка.

– Я фиксирую события.

– А я вытаскиваю живых из-под вашего «контента».

Он сказал это тихо, но от злости в его голосе воздух вокруг будто стал жёстче.

Карина прищурилась.

Вадим взял новую повязку.

– Если хотите помочь, держите свет и молчите.

Карина не отвела взгляда.

– А если я хочу знать, кто лечит людей?

– Потом узнаете.

– Или не хочу ждать «потом».

Он резко перевёл взгляд на Руслана и уже другим тоном сказал:

– Двигайте пальцами.

Руслан выругался.

– Двигаются.

– Хорошо. Кости, скорее всего, целы. Ушиб и, может быть, вывих. Потом разберёмся.

Карина смотрела на Вадима всё внимательнее. Он не просто умел перевязывать. Он работал: каждое движение было выверенным и экономным. И его раздражение на камеру тоже было не просто раздражением человека, не любящего сниматься. В нём чувствовалось что-то другое. Почти страх. Или не страх – привычка защищаться раньше, чем зададут правильный вопрос.

– Вы врач? – снова спросила она.

– Нет.

Это прозвучало слишком быстро.

– Тогда кто вы?

Вадим поднял голову.

– Человек, который сейчас занят.

Именно эта фраза задела её сильнее предыдущих. Не грубость. Не отказ. А то, как уверенно он решил, что может ничего не объяснять. Карина почувствовала холодную неприязнь – не к его помощи, а к его закрытости, к этому спокойствию человека, который привык сам решать, сколько другим можно знать.

– Вы так уверены, что вам все должны доверять на слово? – тихо спросила она.

Он ответил, не отрываясь от перевязки головы Ханса:

– А вы так уверены, что камера даёт вам право на всё?

Она уже открыла рот для ответа, но в этот момент из темноты вылетел Ермек. В халате. Босиком. С мокрыми волосами. С лицом человека, которого только что унизила сама планета.

– Что это за бардак?! – заорал он ещё на подходе. – Кто здесь отвечает за безопасность?!

Никто ему не ответил. Потому что у всех были занятия поважнее. Ермек огляделся, словно не мог поверить, что его голос вдруг перестал быть центром происходящего.

– Эдуард! – крикнул он. – Это что вообще было?!

– Землетрясение, – не оборачиваясь, сказал Эдуард.

– Я вижу, что землетрясение! Почему свет отключили?!

– Потому что столб рухнул.

Ермек поднял телефон.

– Я сейчас позвоню… вызову бригаду ремонтников.

Он замолчал, увидев одно едва живое деление связи. Сделал вызов. Телефон подумал. Не соединил. Ермек посмотрел на экран так, будто это была личная измена.

– Что за ерунда…

– Попробуйте ещё раз, – спокойно сказал бармен, проходя мимо с аптечкой.

Иронии в его голосе было так мало, что от этого становилось только смешнее.

Ермек снова нажал вызов. Снова ничего. Природа с поразительным вкусом выбрала момент, чтобы объяснить ему цену его связей.

– Да вы знаете, кто я?! – почти рефлекторно рявкнул он в темноту.

Никто не отреагировал. Впервые за очень долгое время его имя не дало никакого эффекта. Это было, пожалуй, самое тяжёлое испытание, которое ему ещё доводилось переживать.

Анатолий, техник, уже бежал к отдельному зданию генератора с фонарём в зубах. За ним спешил водитель-снабженец.

Вокруг беседок люди постепенно собирались плотнее. Кто-то дрожал от холода. Кто-то – от выброса адреналина. Кто-то уже пытался шутить слишком громко, потому что иначе пришлось бы признать страх.

А потом земля снова дрогнула. Не так сильно, как в первый раз. Но достаточно, чтобы все разом замолчали. Посыпались мелкие камни. Деревянные стойки беседок коротко скрипнули. У кого-то вырвался крик.

Афтершок, – автоматически сказал Касымов. Но внутри уже знал: всё не так просто.

Для обычной последовательности это было естественно. Для этой – тревожно.

Толчок быстро затих. Люди стояли в темноте, прижимая телефоны и друг друга.

Касымов отошёл от беседок на несколько шагов и поднял взгляд к горам. Облачная линия уже почти не была видна, но он всё равно как будто видел её сквозь темноту. В голове складывались слишком многие детали. Дневной локальный толчок, линия ОСТИ над хребтом, теперь это ночное сильное событие – всё выстраивалось в нехорошую последовательность. Слишком похожую на подготовку большого разрыва. Расстояние до эпицентра, если судить по характеру колебаний и по тому, как отработало здание. Интенсивность здесь. Отель устоял, хотя здесь было не меньше 7 баллов, а на склоне, возможно, и сильнее. Дорогу срезало, но склон не ушёл всем телом вниз.

Он спустился к парковке, где несколько мужчин с фонарями уже смотрели на край серпантина. И увидел. Дорога вниз была не просто перекрыта камнями – её не стало.

На одном участке склон съехал вместе с асфальтом. Часть полотна висела в пустоте, дальше начиналась чёрная рваная осыпь и груды камня. Машиной не пройти, пешком – тоже почти невозможно.

Рядом стоял парень, который днём занимался экскурсиями и тропами. Гид. До этого Касымов замечал его только фоном. Теперь в его голосе впервые появилась настоящая роль.

– Вниз нельзя, – сказал он спокойно. – Там всё ушло.

– А пешком? – спросил Эдуард.

Гид покачал головой.

– Сейчас – нет.

Касымов ещё раз посмотрел вниз, потом на тёмную линию гор. И в этот момент понял. Если бы это был главный разрыв на активированном сегменте, здесь было бы хуже. Намного хуже. Эти корпуса либо сложились бы, либо получили бы такие повреждения, что внутри уже нельзя было бы никого спасать. Значит, очаг дальше. Событие сильное, но не максимальное для этой системы. И главное – по характеру повреждений и работе склона это не выглядело как окончательная разрядка. И после ОСТИ, после последовательности микротолчков, после формы вечернего удара…

Он медленно выпрямился. В голове уже сложилась схема. Событие сильное. Но не главное. Теперь сомнений почти не осталось.

– Это был форшок, – сказал он.

Те, кто стоял рядом, повернулись к нему.

– Что? – спросила Карина.

Он посмотрел на неё, потом на Вадима, на испуганных людей под беседками, на Ермека в халате, всё ещё пытавшегося поймать сеть, как будто сеть могла вернуть ему мир.

– Это был не основной разрыв, – сказал Касымов уже громче. – Сильное событие. Но не главное.

– Откуда вы знаете? – резко спросила Карина.

– По характеру колебаний, по вероятной дистанции до очага, по повреждениям здесь и по тому, как отработал склон.

– То есть будет ещё? – тихо спросила мать Тимура.

Касымов перевёл взгляд на темноту гор. И ответил:

– Да.

В этот момент в хозяйственном блоке рявкнул генератор. Сначала коротко, с надсадным хрипом. Потом ещё раз. И ещё. Через несколько секунд по территории потянулся низкий механический гул, и в окнах главного корпуса вспыхнул жёлтый, неровный свет. Но он уже не казался спасением. Потому что свет можно включить. А горы – нет.

ГЛАВА 8. ПОСЛЕ УДАРА

Рассвет в горах наступал медленно: сначала посерели дальние хребты, потом из темноты начали проступать сосны. Потом свет коснулся крыши отеля, разбитых стёкол на террасе и камней, которых вчера здесь не было. После землетрясения местность будто за ночь постарела на несколько лет.

Воздух пах не только хвоей и холодной водой, как обычно в горах по утрам. В нём стоял новый запах – сырой земли, пыли, сломанного дерева и чего-то минерального. Склон выше отеля был перечёркнут свежими светлыми шрамами осыпей. На парковке прошла трещина, неширокая, но достаточно длинная, чтобы на неё никто не смотрел спокойно. У одной из беседок лопнуло стекло. На террасе ресторана лежали каменная крошка и обломки декоративной облицовки. Хозяйственная постройка у дальнего края двора перекосилась так, будто ещё один толчок – и она ляжет на бок.

Люди почти не спали. Кто-то вообще не ложился. Кто-то засыпал на пятнадцать минут и просыпался от собственного сердцебиения. Некоторые просто сидели, завернувшись в плед, и смотрели на светлеющее небо, как будто от его цвета зависело, будет ли жить дальше этот день.

Галымжан Касымов встретил рассвет на улице. Ему не хотелось находиться под крышей. Хотя отель устоял хорошо, и именно это было одним из самых тревожных признаков. Он стоял у края площадки, в куртке, накинутой поверх вчерашней одежды, и смотрел на горы. После форшока они казались враждебно молчаливыми.

Касымов опустил взгляд на дорогу вниз. Даже отсюда было видно, что серпантин оборван. Не завален камнями, а вырван из склона. Как будто кто-то гигантской ложкой вычерпнул из горы кусок дороги вместе с грунтом и щебнем.

Он провёл ладонью по лицу – глаза болели от бессонницы. Но мысли от этого не мутнели, а становились только жёстче. В голове жила ясная мысль: если это был форшок, значит ночь была не концом, а предупреждением.

За его спиной хлопнула дверь.

– Вы вообще спали? – спросил Эдуард.

Касымов обернулся. Владелец отеля выглядел хуже, чем хотел казаться. Лицо небритое, под глазами тени, на куртке пыль, будто он уже успел проверить всю территорию. Но голос держал ровно.

– Нет, – сказал Касымов. – Вы?

– Час, может, полтора. Урывками.

Они оба посмотрели на склон.

– Люди начинают паниковать, – сказал Эдуард. – Надо что-то решать, пока это не началось всерьёз.

Касымов кивнул.

– Начнётся.

– Спасибо, успокоили.

– Я не успокаиваю. Я предупреждаю.

Эдуард выдохнул, но спорить не стал.

Внизу, у беседок, уже собирались люди. Бармен раздавал чай в бумажных стаканчиках. Салтанат пыталась поймать связь. Немецкая пара сидела на лавке под пледом, Ханс держал компресс у виска. Тимур с зафиксированной рукой выглядел бледным и гордым одновременно. Руслан ходил короткими кругами, придерживая плечо и, кажется, больше переживая из-за разбитого телефона, чем из-за самой ночи.

И, конечно, появился Ермек. Он вышел из корпуса в новых кроссовках, чистой куртке и с лицом человека, который решил, что после переодевания катастрофа начнёт относиться к нему уважительнее.

Алина вышла за ним медленно. В ней было то редкое утреннее молчание, которое возникает не от усталости, а от понимания: жизнь внезапно стала больше твоего удобства. Она сразу посмотрела вниз, туда, где дорога исчезала за поворотом, и Касымов понял по её лицу: дороги больше нет.

Ермек, как и следовало ожидать, ещё нет.

– Так, – громко сказал он, будто открыл совещание в акимате. – Всем успокоиться. Сейчас всё организуем.

Руслан тихо фыркнул. Бармен отвёл взгляд. Карина, сидевшая на перилах террасы с кружкой кофе, даже не подняла головы – только угол её рта едва заметно дрогнул.

Ермек подошёл к краю площадки, достал телефон, посмотрел на экран и поднял аппарат повыше.

– Ловит, – объявил он тоном человека, который только что лично восстановил связь с цивилизацией.

Касымов тем временем отошёл на несколько шагов в сторону, туда, где с небольшого выступа выше парковки иногда появлялось одно устойчивое деление сети. Эту особенность ему вчера показал кто-то из персонала. Он поднялся выше, достал телефон и набрал номер института.

Почти одновременно Ермек, стоя у другой стороны площадки, дозвонился до своего подчинённого.

В горном воздухе эти два разговора звучали как спор двух разных миров.

– Алло, Данияр? – сказал Касымов, прикрывая микрофон ладонью от ветра.

– Галымжан Серикович? Слава богу. Вы где?

– Возле БАО. Как обстановка?

На том конце был слышен шум голосов, хлопанье дверей, чей-то резкий приказ. Дежурная смена Института сейсмологии жила уже не ночным, а чрезвычайным режимом.

– Подтвердили М6.6, – быстро сказал Данияр. – Эпицентр восточнее, горная зона, около 100 километров. По городу местами до семи баллов. Много локальных повреждений. Старый фонд посыпался. Паника была сильная.

Касымов перевёл взгляд на облака над хребтом.

– А последовательность перед основным толчком?

Пауза.

– Вот тут странно, – сказал Данияр. – Мы как раз разбираем. Перед событием шла слишком регулярная серия микросигналов. Как будто кто-то сбрасывал напряжение… – он запнулся. – Ладно. Неважно.

– Договаривайте.

– Как будто напряжение сбрасывали ступенями.

Касымов ничего не ответил сразу.

Рядом, в нескольких метрах, Ермек уже орал в трубку:

– Ты меня вообще слышишь? Слышишь, нет?! Я в этом чёртовом отеле отрезан! Немедленно организуй мне машину, вертолёт, хоть что-нибудь!

Касымов сжал телефон крепче.

– Записи с высокогорной станции у обсерватории живы? – спросил он.

– Живы. Питание автономное. Но канал нестабилный. Полный массив лучше смотреть на месте.

– Понял.

– Галымжан Серикович… – Данияр понизил голос. – Мне не нравится форма сигнала.

– Мне тоже.

На секунду оба замолчали.

Именно такие паузы опаснее любых слов: в них специалисты узнают не просто тревогу, а согласие с тем, что логика привычного мира дала трещину.

Рядом Ермек орал ещё громче:

– Что значит «город»? Что значит «не до меня»?! Ты вообще понимаешь, с кем разговариваешь?!

Теперь Касымов невольно слышал и ответ с того конца – мужской голос, усталый, срывающийся, но старающийся не выйти из субординации:

– Ермек Нурланович, послушайте, в городе коллапс. Люди спят на улицах, много домов повреждено, идут вызовы, МЧС перегружено, больницы забиты травмами. Сейчас помощь распределяют по городу. У нас больше двух миллионов человек…

– А я, по-твоему, не человек?! – возмутился Ермек.

– Я этого не говорил.

– Тогда вытащи меня оттуда!

– Сейчас вряд ли кто-то поедет за группой людей в горах, когда город сам в аварийном режиме.

Ермек замолчал. На секунду. Потом его лицо исказилось в таком оскорблённом недоумении, будто подчинённый не отказал ему, а публично опроверг само существование его статуса.

– Повтори.

– Вряд ли помощь придёт быстро, – устало сказал голос. – Сейчас спасают город.

Это был, возможно, первый честный ответ, который он услышал за много лет.

Касымов, всё ещё слушая Данияра, мельком посмотрел на Ермека и впервые за всё утро почувствовал к нему не раздражение, а почти научное любопытство. Интересно было наблюдать, как человек с таким количеством внутренних подпорок сталкивается с реальностью, которой всё равно, чьего он уровня.

– Данияр, – сказал Касымов, – мне надо на станцию.

– Я бы сделал то же самое.

– И ещё. Сравните первый толчок, позавчерашний дневной, с ночным массивом. По импульсной структуре.

– Уже начали.

– Если увидите совпадение – не озвучивайте никому. Только мне.

– Понял.

Связь захрипела. Касымов быстро попрощался и отключился.

А Ермек остался стоять с телефоном, глядя в экран так, будто ему только что сообщили, что в мире отменили саму идею связей, блата и кумовства.

– Что случилось? – тихо спросила Алина.

Ермек медленно поднял голову.

– У них… проблемы в городе.

– Я так и подумала.

– Сказали, за нами никто не приедет.

– Я тоже так и подумала.

Он посмотрел на неё так, будто её спокойствие оскорбляло его больше самой новости.

– Алина, ты не понимаешь.

– Нет, Ермек, это ты не понимаешь.

Она кивнула вниз, на разрушенную дорогу.

– Её больше нет.

Он резко развернулся, будто только сейчас вспомнил, что у него вообще-то есть внедорожник, а внедорожник в сознании таких людей почти всегда выглядит как магический артефакт, способный победить геологию.

– Сейчас посмотрим, – сказал он.

И пошёл к своему чёрному джипу с той решимостью, которая у таких людей иногда похожа на отвагу.

Эдуард собрал людей у беседок. Говорил он без лишнего пафоса, без попытки изображать начальника. Просто как человек, которому волей обстоятельств пришлось взять управление на себя.

– Слушайте все, – сказал он. – Паника нам сейчас точно не поможет. Надо решить три вещи. Первое: кто ранен и кому ещё нужна помощь. Второе: что у нас со связью и электричеством. Третье: есть ли дорога вниз.

– Её нет, – сказал гид Азиз, стоявший чуть поодаль.

– Мы сейчас проверим, – упрямо ответил Ермек, уже залезая за руль.

Никто не стал его останавливать. Даже Карина, обычно не упускавшая случая вмешаться в чужую глупость, только подняла брови и посмотрела на Руслана. Руслан ответил ей таким же взглядом. Иногда люди без слов приходят к одному выводу: это должно произойти.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.