Марья Зеленая
Лотос и роза

Глава 1. Вальс на краю бездны

Март 1861

Они кружились по паркету особняка Пембертона, и Виктория знала, что все смотрят на них.

Музыка Штрауса наполняла зал – легкая, воздушная, словно сама весна ворвалась в распахнутые окна вместе со свежим мартовским ветерком. Запах цветущих слив из сада смешивался с ароматом дорогих духов и сигарного дыма, доносившегося из курительной комнаты.

С набережной Бунда, от самой реки Хуанпу, долетали звуки вечернего Шанхая – крики лодочников, удары гонгов на джонках, далекий лай собак. Где-то за окном, в китайском квартале, зажигались красные фонари. Два мира – европейский и азиатский – существовали бок о бок, почти не касаясь друг друга.

Капитан Ричард Кэрроу вел Викторию уверенно, безупречно. Высокий, статный, в парадном мундире, украшенном медалями за Пекинскую кампанию, он был воплощением британского офицера, охраняющего границы империи, над которой никогда не заходит солнце. Светлые волосы, аккуратно зачесанные назад, серо-голубые глаза, четкая линия подбородка. Когда он улыбался, как сейчас, женщины в зале вздыхали.

А Виктория выглядела именно так, как и должна выглядеть молодая жена успешного офицера. Ее голубое платье с кринолином шелестело, послушно следуя за каждым его шагом. Белые перчатки выше локтя скрывали руки, жемчужные шпильки удерживали волосы в сложной прическе с локонами у висков.

– Ты сегодня затмила всех дам, дорогая, – негромко произнес Ричард.

Виктория подняла глаза – ровно настолько, чтобы это выглядело скромно, как учила мать, – и улыбнулась.

– Спасибо.

Вокруг кружились другие пары, но Виктория чувствовала, что все взгляды прикованы к ней. Сквозь музыку то и дело долетали слова: «Какие они красивые», «Капитан Кэрроу – счастливчик», «Она такая грациозная». Хозяйка дома – леди Пембертон – проплыла мимо со своим супругом и многозначительно кивнула Виктории с улыбкой.

«Идеальная пара», – подумала Виктория и почти поверила в это сама.

Ричард развернул ее – она последовала за его движением, не думая, тело само знало шаги – и они вновь скользнули вдоль стены, мимо нефритовых ваз, мимо фарфоровых чаш, мимо шелковых панно с вышитыми драконами. Все это было привезено из Пекина, из разграбленного Летнего дворца. Трофеи. Виктория старалась не думать о людях, которые когда-то владели этими вещами.

– Каждый мужчина в этом зале завидует мне, дорогая, – продолжил Ричард, и его голос прозвучал громко, так, чтобы слышали окружающие. – Иметь такую жену – это благословение.

Он наклонился и поцеловал ее руку в перчатке, прямо между фигурами танца. Кто-то за их спиной тихо вздохнул – с умилением, должно быть.

Виктория улыбнулась шире. Сердце билось ровно, размеренно, в такт музыке. Под корсетом было жарко, но она привыкла.

Она быстро – на мгновение – взглянула в его лицо. Ричард улыбался. Все в порядке. Все хорошо.

– Ты меня смущаешь, Ричард, – тихо ответила она, опуская взгляд. – Я всего лишь стараюсь быть достойной тебя.

– О, вы достойны, миссис Кэрроу, – вмешался чей-то мужской голос справа. Мистер Бромли, торговец опиумом, проплывал мимо со своей женой, круглолицей дамой в лиловом. – Капитан, вам повезло найти такую очаровательную супругу!

– Мне действительно повезло, – согласился Ричард, и в его голосе прозвучала гордость. Гордость собственника.

Но со стороны это выглядело как любовь.

Музыка лилась, вальс уносил их все дальше, по кругу, мимо окон, мимо колонн, мимо других пар. Виктория следовала за ним безупречно. Она научилась этому еще девочкой, в Манчестере, когда отец был жив и богат, и учитель танцев приходил дважды в неделю. Тогда казалось, что танцы – это просто красивая игра. Теперь она понимала: они были репетицией. Уроком повиновения.

Мужчина ведет, женщина следует. Не сопротивляйся. Не спорь. Доверься.

Ричард крепче сжал ее талию – едва заметно, всего на секунду – и Виктория инстинктивно напряглась. Но он тут же ослабил хватку, и она выдохнула.

Все в порядке. Просто танец. Он же не сделал ничего дурного.

– Полковник Стивенс не сводит с тебя глаз, заметила? – тихо спросил Ричард, все еще улыбаясь.

Виктория удивленно моргнула. Полковник Стивенс? Пожилой джентльмен с седыми бакенбардами?

– Правда? – переспросила она и быстро добавила: – Я не заметила. Я смотрела только на тебя.

Пауза. Совсем короткая, меньше такта.

Затем Ричард рассмеялся – негромко, довольно.

– Правильно, моя умница, – сказал он, и его пальцы на ее талии снова сжались чуть сильнее, чем нужно. – Жена должна смотреть только на мужа.

Виктория улыбнулась в ответ. Музыка играла. Они продолжали танцевать. Под длинными перчатками запястья вдруг тихо заныли. Знакомая тупая боль, но на ее лице не дрогнул ни один мускул.

Музыка замедлилась, смягчилась, готовясь к финалу. Ричард развернул Викторию в последний раз – изящно, с театральным жестом – и она опустилась в реверанс, склонив голову. Он поклонился ей, держа ее руку в своей.

Аплодисменты. Негромкие, но искренние. Дамы улыбались им, кивали с одобрением.

– Прекрасно, капитан! – воскликнул сэр Пембертон, хозяин особняка, подходя к ним с бокалом шампанского в руке. – Миссис Кэрроу, вы танцуете божественно! Не так ли, дорогая?

Леди Пембертон, элегантная женщина лет сорока в темно-синем атласе, подошла следом и взяла Викторию под руку с материнской теплотой.

– О да! Моя дорогая, вы просто очаровательны. И какие изысканные перчатки! Шелк, верно? Я таких не видела даже в Лондоне.

Виктория опустила взгляд на свои руки – длинные белые перчатки, тонкие, с крошечными жемчужными пуговицами у запястий. Подарок Ричарда. Два дня назад.

Утро. Их спальня на втором этаже дома на Бунде. Солнце било в окна, слепило глаза.

Ричард сидел перед зеркалом, готовясь бриться.

– Иди сюда, – позвал он.

Виктория подошла, еще сонная. Он протянул ей бритву.

– Помоги.

Она взяла бритву. Рука дрожала – почему-то всегда дрожала, когда он был рядом. Она несколько раз провела лезвием по его щеке, стараясь быть осторожной, очень осторожной.

Капля крови.

Крошечная, красная, на его скуле.

– Растяпа! – Ричард вскочил так резко, что она отшатнулась. Он схватил ее за запястья – обе руки сразу. Сжал. Очень сильно. – Ты специально? Хочешь меня изуродовать?

– Нет! – Ее голос сорвался на крик. – Нет, я не хотела! Ричард, прости, я не нарочно!

Боль в запястьях была пульсирующей, острой. Он держал ее так крепко, что казалось, кости вот-вот хрустнут. Его лицо было в дюйме от ее лица. Она видела его глаза – холодные, бешеные.

Потом он отпустил ее. Резко, будто отшвырнув. Виктория упала на колени, прижав руки к груди.

Ричард вытер кровь, надел мундир и, хлопнув дверью, ушел.

Она сидела на полу, плача.

Вечером он вернулся со службы как ни в чем не бывало. В руках – коробка.

– Подарок для моей женушки, – мягко сказал он. – Красивые перчатки для бала. Ты же хочешь выглядеть прекрасно, правда?

Он поцеловал ее в лоб.

И она поняла.

Перчатки – чтобы скрыть синяки.

***

– Благодарю вас, леди Пембертон, – с улыбкой произнесла Виктория, возвращаясь в настоящее. – Это подарок супруга.

Ричард гордо кивнул.

– Капитан Кэрроу, – рассмеялся мистер Бромли, подходя ближе со своей женой, – вы балуете свою супругу! Мне придется брать с вас пример, иначе миссис Бромли перестанет со мной разговаривать.

Миссис Бромли хихикнула, хлопнув мужа по руке веером.

– Красивая женщина заслуживает красивых вещей, – сказал Ричард, и все вокруг согласно закивали.

Виктория улыбалась. Под корсетом было душно. Под перчатками ныли запястья. Но она не подавала виду.

Ричард протянул ей руку, и она взяла ее – легко, грациозно. Они направились к столу с закусками, и все провожали их взглядами.

Идеальная пара.

***

Дамская гостиная располагалась в восточном крыле особняка – уютная, изолированная от мужского мира комната, где дамы могли говорить о том, о чем не говорят в смешанном обществе. Китайский шелк на диванах переливался в свете канделябров, на столике красовался чайный сервиз из тончайшего фарфора, а рядом – пирожные из французской кондитерской на Бунде.

Виктория чувствовала на себе взгляды. Она была здесь новенькой – всего три недели в Шанхае после переезда из Калькутты – и женское общество британской колонии, немногочисленное и замкнутое, встретило ее с той смесью любопытства и настороженности, с какой встречают любого чужака в тесном кругу, где все друг друга знают годами.

Она опустилась на диван рядом с молодой миссис Паркер, черноглазой, с румянцем на щеках, которая то и дело нервно поправляла кружева на своем платье. Напротив устроилась леди Пембертон, величественная в темно-синем атласе, а рядом с ней – миссис Харгрейвз, чья беременность была очевидна даже под широким кринолином, и миссис Бромли, чьи пышные телеса с трудом помещались в туго затянутом лиловом шелке.

– Миссис Кэрроу, – начала леди Пембертон, окидывая Викторию оценивающим взглядом, – ваше платье восхитительно! Это парижская работа, не иначе?

– Нет, миледи, – ответила Виктория, расправляя складки юбки. – Оно пошито в Калькутте. У меня была превосходная портниха-индианка.

– Индианка? – миссис Харгрейвз приподняла брови. – Вам повезло. Здесь, в Шанхае, китайские портнихи совершенно бестолковы. Я отдала одной перешить платье – она испортила весь лиф!

– О, не говорите мне о китайских слугах, – вздохнула леди Пембертон, принимая чашку чая из рук безмолвной служанки. – Это испытание для нервов. Моя горничная никак не может понять, как гладить кружево. Я объясняла десять раз!

– А моя ворует, – заявила миссис Бромли. – Я совершенно уверена. Сахар исчезает с невероятной быстротой.

Виктория сжала чашку в руках. Она вспомнила Ли Мэй, китайскую девушку, которая прислуживала им дома. Тихая, испуганная, с синяком на скуле после того, как Ричард ударил ее за плохо отглаженную рубашку.

– Моя служанка кажется вполне добросовестной, – осторожно начала Виктория. – Прилежная, старательная… Я не замечала никаких пропаж.

Леди Пембертон снисходительно посмотрела на нее.

– О, дорогая миссис Кэрроу, вы здесь недавно! Вы просто не знаете китайцев. – Она отпила чай и добавила тоном, не терпящим возражений: – Все они воры и лжецы. Такова их натура.

Виктория промолчала, опустив взгляд в чашку.

– Как вам Шанхай, миссис Кэрроу? – сменила тему хозяйка. – Отличается от Индии, не так ли?

– Да, – кивнула Виктория. – Шанхай очень отличается от Калькутты. Там все казалось… не знаю, более устоявшимся? Здесь чувствуется напряжение. В воздухе что-то… тревожное.

– О, это из-за слухов! – подхватила миссис Бромли. – Говорят, какая-то армия приближается к Шанхаю!

Юная миссис Паркер побледнела.

– Господи! Какая армия? Французы?

– Нет, нет, не французы, – махнула пухлой рукой миссис Бромли. – Эти… как их… тайпины? Или тайфуны? Что-то китайское. Какие-то мятежники. Я слышала, они хотят изгнать всех иностранцев.

– Чепуха, – отрезала леди Пембертон. – Британская армия нас защитит. Мой супруг говорит, что эти повстанцы – просто сброд, банды разбойников. Их разгонят, как саранчу.

Виктория слушала молча. Она ничего не знала о тайпинах. Ричард не говорил с ней о политике.

– В любом случае, – заключила миссис Харгрейвз, поглаживая свой округлившийся живот, – нам, дамам, не следует забивать себе голову этими страхами. Это дело мужчин. – Она устало вздохнула. – У меня скоро четвертый! Надеюсь, хоть на этот раз будет мальчик.

– У меня трое сыновей, – с гордостью заявила миссис Бромли. – Старший уже получил место в Торговом доме Джардина и Матесона! Начинает с младшего клерка в Гонконге, но Уильям говорит, что у мальчика блестящие перспективы.

– Как чудесно, – вздохнула юная миссис Паркер. – Мы с Чарльзом стараемся… Надеюсь, скоро и у нас будут радостные новости.

Леди Пембертон повернулась к Виктории.

– А вы, миссис Кэрроу? Как долго вы замужем?

Виктория почувствовала, как что-то сжалось в груди.

– Три года, миледи.

Пауза. Все дамы повернулись к ней. В комнате стало тихо – лишь потрескивание свечей и приглушенный смех мужчин из курительной комнаты.

– Три года! – протянула миссис Харгрейвз. – И… пока нет радостных новостей?

Виктория почувствовала, как краска заливает щеки.

– Нет. Пока нет.

Неловкое молчание затянулось. Виктория слышала, как зашелестело платье, как кто-то поставил чашку на блюдце.

– Не отчаивайтесь, дорогая, – наконец произнесла леди Пембертон. – Бывает, что требуется время.

– Ричард… – Виктория заставила себя говорить. – Капитан Кэрроу много служил. Мы были в разлуке большую часть времени. Индия, потом Пекинская кампания… Войны…

– Ах, да, конечно, – леди Пембертон с пониманием кивнула. – Военная служба. Это тяжело для молодой пары.

Но в ее голосе звучало сомнение. Три года – это достаточно долго. Даже с разлуками.

– Но теперь-то вы вместе? – спросила миссис Паркер с наивной прямотой. – В Шанхае. Значит, скоро будет наследник!

– Будем надеяться, – произнесла Виктория и натянуто улыбнулась.

Разговор переключился на другие темы – новые фасоны рукавов, последние сплетни о жене консула, концерт, который планировался в следующем месяце. Виктория сидела молча, машинально пригубливая чай.

Три года. Нет детей. Они думают, что дело во мне. Что я бесплодна. Ричард тоже так думает. И упрекает меня в этом почти каждый день.

Под корсетом стало трудно дышать. К вискам подступил жар. Разговор превратился в неразборчивый гул.

Виктория поднялась, стараясь, чтобы движение выглядело плавным.

– Извините, леди, – произнесла она, – мне нужно немного прохлады. Разрешите?

– Конечно, дорогая! – откликнулась леди Пембертон. – Пройдите в холл, там у окон прохладнее. А если совсем нехорошо, зайдите в мою комнату на втором этаже, там можно прилечь.

– Благодарю вас. Это просто духота.

Виктория вышла и закрыла за собой дверь. Гул голосов остался позади.

Холл встретил ее прохладой и тишиной. Высокие окна были распахнуты, тянуло ночным воздухом с реки. Свечи в канделябрах мерцали на сквозняке, отбрасывая пляшущие тени на стены.

Виктория подошла к окну. Внизу, далеко под особняком, покачивались огоньки на сампанах. Отражения фонарей золотыми змейками дрожали на маслянистой воде.

Три года.

Три года, и нет детей. Для Ричарда это вопрос чести. Наследник. Продолжение фамилии. А я…

Она закрыла глаза.

А я боюсь. Господи, как же я боюсь! Боюсь забеременеть. Боюсь рожать. Боюсь, что ребенок будет похож на него. Или что он будет бить ребенка, как бьет меня. Или что…

Голоса.

Громкие, пьяные, беззаботные.

Виктория резко открыла глаза. Голоса доносились из приоткрытой двери курительной комнаты. Она не собиралась подслушивать – просто хотела пройти мимо, вернуться в гостиную или найти укромный уголок, но…

Один из голосов был знакомым.

Ричард.

Виктория замерла.

– …деревня близ Тунчжоу, – говорил он. – Неплохо мы там развлеклись!

Грубый смех. Звон бокалов.

– Девки визжали, как свиньи на бойне! – подхватил другой голос, кажется, майор Хагрейвз. – Одна пыталась спрятаться в курятнике. Представляете? В курятнике! Я ее оттуда за ногу вытащил.

Еще смех. Громче.

– А другая пыталась убежать, когда я зашел в дом, – голос Ричарда звучал весело, беззаботно, как будто он рассказывал анекдот. – Поймал ее за косу, как щенка за хвост. Волосы у них такие длинные, знаете? Удобно. Пришлось придушить немного, чтобы не вырывалась. Царапалась, как кошка!

– А помнишь ту в Бэйтане? – перебил его Харгрейвз с пьяным энтузиазмом. – С ребенком на руках?

Пауза. Затем голос Ричарда, чуть тише, но с довольной усмешкой:

– Ребенок орал. Мешал. Пришлось успокоить. За ноги и…

Тишина на секунду. Потом – взрыв хохота.

– Эти язычники плодятся, как крысы! – добавил кто-то. – Одним больше, одним меньше…

– Победителям все дозволено, джентльмены! – прогремел голос полковника Стивенса. – За Ее Величество!

– За Ее Величество! – подхватили остальные.

Звон бокалов. Смех. Чей-то пьяный выкрик.

Виктория отшатнулась к стене. Мир вокруг качнулся. Под корсетом не хватало воздуха, холодный пот выступил на лбу.

Это не может быть правдой. Они же… они же офицеры. Британские офицеры. Джентльмены.

Но его голос. Он смеется. Он хвастается. Как… как трофеями из дворца.

Женщины. Дети.

Господи Боже. Я живу с… с кем я живу?

Ее рука нащупала стену – холодную, твердую. Комната плыла перед глазами. К горлу подкатила тошнота.

Поймал за косу, как щенка.

Ребенок орал. Пришлось успокоить.

Нет. Нет. Нет.

Она попятилась от двери, стараясь не издавать ни звука. Нужно уйти. Сейчас же. Не слышать больше. Не знать. Не…

Дверь курительной распахнулась.

Ричард вышел первым – румяный, с расстегнутым воротником, со стаканом виски в руке. За ним – другие джентльмены, столь же пьяные и довольные.

Он увидел ее.

Его лицо тут же изменилось. Сначала – удивление. Затем – что-то острое, оценивающее промелькнуло в глазах. Как долго она здесь? Что она слышала?

Но через секунду – улыбка. Широкая, галантная.

– Виктория, моя дорогая! – громко, весело произнес он. – Ты здесь? Соскучилась?

Он подошел, передал стакан подоспевшему слуге и поднес ее руку к губам.

– Я… – Виктория заставила себя говорить, хотя язык едва шевелился во рту. – Мне было душно в гостиной. Вышла подышать.

Ричард не отпускал ее руку. Его пальцы сжимали ее запястье – крепко, слишком крепко. Но со стороны это выглядело как нежность.

Его глаза изучали ее лицо.

– Ты бледна, – сказал он, и в его голосе прозвучала озабоченность. – Тебе нехорошо?

Виктория кивнула.

– Немного. Жарко. Корсет…

– Конечно, конечно, – Ричард повернулся к джентльменам и произнес: – Господа, моя жена нуждается в отдыхе. Боюсь, нам придется откланяться.

– Разумеется, капитан! – покачиваясь, откликнулся сэр Пембертон. – Леди всегда на первом месте!

Прощания, поклоны, пожелания доброй ночи.

Ричард взял Викторию под руку.

– Пойдем, дорогая.

Его хватка на локте была крепкой. Они двинулись к выходу, и Виктория старалась идти ровно, не спотыкаясь, хотя ноги подкашивались.

Он знает. Он понял. Господи, помоги мне!

Карета ждала у крыльца. Кучер спрыгнул с козел, открыл дверцу. Ричард помог Виктории подняться – все еще галантно, все еще безупречно.

Дверца захлопнулась.

Темнота.

Глава 2 . За закрытыми дверями

Боль пришла раньше сознания.

Тупая, давящая – в правом боку, при первом неглубоком вдохе. Виктория замерла, не открывая глаз. Постель под ней была мягкой, простыни прохладными, но что-то было не так. Тело казалось тяжелым, чужим, словно кто-то разобрал его на части и собрал обратно неправильно.

Второй вдох. Боль разлилась по спине. Левое бедро глухо ныло – там явно был огромный синяк.

Яркий свет ударил в веки, заставив зажмуриться сильнее. Солнце. Высокое, яркое. Который час?

Виктория медленно открыла глаза.

Потолок спальни. Белая штукатурка с трещиной в углу, которую она изучала каждое утро. Москитная сетка, собранная у изголовья. Все знакомо, все на своих местах, но мир казался слегка перекошенным, нереальным, как если бы она смотрела на него через мутное стекло.

Она повернула голову – медленно, осторожно – и взглянула на другую половину постели.

Пусто.

Простыни аккуратно расправлены, складки идеально ровные. Подушка не помята. Он уже встал.

Виктория медленно села – тело ныло и протестовало при каждом движении, но она заставила себя оттолкнуться от матраса и спустить ноги с края постели.

Босые ступни коснулись холодного пола, и пальцы инстинктивно сжались. Все тело было напряжено, готово к бегству, хотя бежать было некуда.

Голова закружилась, мир качнулся. Виктория зажмурилась, вцепившись в матрас, ожидая, пока комната перестанет вращаться. Сердце быстро колотилось, в висках пульсировала тупая боль.

Память возвращалась по частям, как обрывки тумана, сгущающиеся в нечто осязаемое.

Бал.

Курительная комната. Дверь, приоткрытая на дюйм. Смех. Голоса. Слова, которые она не должна была слышать.

Его лицо, когда он вышел и увидел ее стоящей у двери.

Карета.

Темнота, тесное пространство, запах его одеколона – кедр и бергамот, запах, который когда-то казался приятным, а теперь вызывал тошноту.

Виктория сидела, вжавшись в угол сиденья, стиснув руки в кулаки. Взмокшие подмышки, холодный пот под корсетом, под слоями шелка и кринолина. Она чувствовала запах собственного страха.

Ричард сидел напротив, смотрел в окно и молчал. Минуту. Две.

Затем спросил:

– Бал был утомительным, не так ли, дорогая?

Виктория поспешно кивнула.

– Да. Я… мне стало дурно от духоты.

Пауза. Он смотрел в окно, и она не могла разглядеть его лица в темноте.

– Как долго ты стояла в холле, Виктория?

Она вздрогнула. Сердце ухнуло вниз.

– Что?

– Простой вопрос. – Он повернулся к ней, и в полумраке были видны только блики света на его лице, когда карета проезжала мимо фонаря. – Когда именно ты вышла из дамской гостиной?

– Я… Мне стало дурно, я искала выход на террасу, свежий воздух…

Голос предательски дрожал. Она слышала это сама, и он тоже слышал.

– Не лги мне, Виктория.

Фонарь на мгновение осветил его лицо. Спокойное. Абсолютно спокойное. И от этого спокойствия по спине пробежал холодок.

– Я видел твои глаза, когда вышел. Ты слышала. Не отрицай.

Он наклонился вперед, чуть ближе.

– Что именно ты слышала?

Виктория попыталась отодвинуться, но уперлась спиной в обивку сиденья. Отступать было некуда.

– Я не… Я искала…

– Отвечай на вопрос.

Его рука легла на ее запястье поверх перчатки. Не сжала сразу – просто легла, настойчиво, тяжело.

– Я больше не буду повторять. Что. Ты. Слышала?

Пальцы начали сжиматься. Медленно, неумолимо.

– Ричард, пожалуйста…

– Что ты слышала?

Сильнее. В запястье вспыхнула боль.

– О… о военной кампании, – выдохнула она. – О… о женщинах и детях… Но я не хотела подслушивать, это было случайно, я просто…

Он отпустил ее руку. Резко, как будто обжегся. Откинулся на спинку сиденья, отвернулся к окну.

Тишина. Только стук колес по брусчатке. Смех пьяных матросов на набережной. Скрип рессор.

Молчание длилось вечность. Или минуту. Виктория не знала.

Затем он заговорил. Голос назидательный, ровный:

– Виктория, ты – женщина.

Пауза.

– Ты не можешь понять определенные… потребности.

Он все еще смотрел в окно, его профиль был резким в свете проплывающих фонарей.

– Война – не бальный зал. Там действуют другие законы. Законы силы. Законы выживания.

– Ричард…

– Не перебивай меня.

Тон остался спокойным, но что-то в нем заставило ее сжаться и замолчать.

– Китайцы это не люди в нашем понимании. Язычники без души. Они живут как звери, умирают как звери. Их жизнь ничего не стоит даже для них самих.

Виктория молчала, вжавшись в угол.

– Империя несет цивилизацию в эти дикие земли. Свет просвещения. Порядок. Христианство. Закон. Но иногда это требует… твердости. Решительности.

Он наконец повернулся к ней.

– То, что ты слышала сегодня – мужской разговор. О мужских делах. Это не для женских ушей. Ты не должна была слушать. И уж точно не должна была…

Он остановился, изучая ее лицо.

– …выглядеть так, будто осуждаешь меня.

– Я не…

– Твое лицо. Твои глаза. Все видели. Полковник Стивенс, сэр Пембертон. Все видели, как ты стояла там, бледная как мертвец, с видом оскорбленной добродетели.

Виктория не хотела смущать его перед офицерами. Действительно не хотела. Но неужели он не понимает, ЧТО она услышала?

– Но… женщины… дети? – пролепетала она.

Челюсть Ричарда напряглась. Секунда. Две.

– Ты не понимаешь? – его голос стал тише, но это было затишье перед грозой. – Ты ОСУЖДАЕШЬ меня?

Он наклонился вперед, и она отшатнулась.

– Ты, моя жена, которую я вытащил из нищеты, осмеливаешься осуждать офицера королевы? Ты забыла, кем была? Дочерью банкрота с пустыми карманами. Никем. Я сделал тебя кем-то. Миссис Кэрроу. Женой капитана.

– Ричард, прошу, я не…

– Я дал тебе положение. Имя. Дом. А ты смеешь судить меня за то, что я служу Империи?

Карета резко остановилась. Они приехали.

Ричард распахнул дверь, вышел, протянул руку – показная галантность для кучера, который наверняка на них смотрел. Виктория взяла его руку. Холодная. Жесткая. Пальцы сомкнулись на ее ладони.

Она вышла, ноги едва держали. Он придерживал ее под локоть, ведя к крыльцу, и со стороны это выглядело заботой.

У самых дверей он наклонился к ее уху. Дыхание обожгло щеку.

– Поднимайся в спальню. Переоденься. И жди меня.

Пауза.

– Мы продолжим этот разговор.

***

Лестница тянулась бесконечно. Шестнадцать ступеней – Виктория знала точно, считала их почти каждый день – но сегодня казалось, что их больше, намного больше.

Внизу Ричард что-то говорил дворецкому, голос вежливый, ровный. Ван Лао отвечал на ломаном английском, затем хлопнула дверь столовой.

Спальня. Лампа горела, кровать была аккуратно расправлена служанкой. Белые простыни, белоснежные подушки. Все безупречно.

Виктория стояла посреди комнаты, не зная, что делать.

Переодеться. Он сказал переодеться.

Пальцы дрожали, когда она стягивала перчатки. Левая. Правая. На запястьях, возле пожелтевших синяков уже проступали красные отметины – там, где он держал в карете.

Серьги. Жемчужные, подарок его матери перед свадьбой. Она сняла их, положила на туалетный столик.

Ожерелье. Застежка не поддавалась, пальцы не слушались.

Платье. Виктория потянулась к крючкам на спине, но достала только до первых трех. Обычно помогала Ли Мэй, но сейчас… Нет. Не сейчас. Не хотелось, чтобы служанка видела – видела дрожащие руки, бледное лицо, страх, который невозможно было спрятать.

Виктория изогнулась, дотянулась до следующего крючка, потом еще одного. Плечи заныли от неудобной позы, но она продолжала, торопливо, неловко расстегивая один за другим. Наконец платье ослабло, и она стянула его через голову, бросила на стул.

Корсет. Шнуровка сзади тоже не поддавалась легко – пальцы скользили, путались, узел не развязывался. Виктория резко дернула, и шнурок наконец поддался. Она ослабила петли одну за другой, стянула корсет вниз, и когда он упал на пол, вдохнула полной грудью впервые за весь вечер.

Волосы. Виктория потянулась к прическе, начала вытаскивать шпильки судорожно, торопливо. Одна. Вторая. Третья выскользнула из дрожащих пальцев и упала на пол. Она не подняла – продолжала вытаскивать остальные, роняя их на туалетный столик, на пол, куда придется.

Ночная рубашка лежала на постели. Виктория натянула ее через голову.

Готово.

Она стояла посреди комнаты в ночной рубашке, босая, с распущенными волосами, и не знала, что делать дальше.

Ждать.

Внизу хлопнула дверь.

Его шаги. Медленные, размеренные. По коридору. К лестнице.

Виктория застыла, руки судорожно сжались в кулаки. Сердце колотилось так, что в ушах стоял звон.

Шаги по лестнице. Каждый звук как удар.

Она опустилась на край кровати, потому что ноги больше не держали.

Шаги по коридору. Ближе.

Дверь открылась. Мягко, без скрипа. Ричард вошел.

Он закрыл за собой дверь – тихо, осторожно, как будто боялся кого-то разбудить, хотя в доме, кроме слуг в дальнем крыле, никого не было.

Стоял у двери, и смотрел на Викторию. Просто смотрел.

Затем снял мундир. Аккуратно повесил на спинку стула. Расстегнул запонки. Одну. Вторую. Положил на комод.

Не спешил. Движения размеренные, спокойные. У них было все время мира.

– Три с половиной года, Виктория, – голос тихий, задумчивый. – Три с половиной года я терпел.

Он повернулся к зеркалу, начал закатывать рукава.

– Терпел твою глупость. Твою никчемность.

– Ричард…

– Терпел отсутствие детей. – Он посмотрел на ее отражение в зеркале. – Позор бездетного брака. Шепот за моей спиной. «Капитан Кэрроу, да, тот, у которого нет наследника».

– Но… я…

– Не перебивай меня.

Он повернулся.

– Я терпел твою неблагодарность. Твои жалобы на жару, на Индию, на Шанхай.

– Я никогда не…

Шаг к кровати.

– И вот теперь ты осуждаешь меня. На балу. Публично. Твое лицо выдало тебя всем.

– Никто ничего не видел, я…

– ВСЕ ВИДЕЛИ!

Взрыв был внезапным. Виктория вздрогнула, но он уже взял себя в руки. Выдох. Голос снова ровный:

– Ты унижаешь меня. Моя жена должна быть украшением. Опорой. Не… обузой.

Еще шаг.

– Ты провалилась. Во всем.

Его рука вдруг схватила ее за предплечье, рванула вверх. Виктория вскрикнула, поднимаясь.

– Ричард, прошу…

– Бесполезная, – его лицо было в дюйме от ее. – Неблагодарная. Позор.

Толчок. Она полетела назад, на кровать. Попыталась подняться, но его руки схватили ее запястья, прижали.

– Ричард, не надо, пожалуйста…

Но слова тонули в его голосе, в обвинениях, в боли, которая вспыхнула, когда он ударил ее…

***

Виктория моргнула.

Спальня. Утро. Солнечный свет.

Она все еще сидела на краю постели, босыми ногами на холодном полу.

Щеки мокрые. Она плакала и не заметила.

Виктория вытерла слезы тыльной стороной ладони – резко, зло, как будто могла стереть вместе с ними и воспоминания. Медленно подняла взгляд к зеркалу на туалетном столике.

Лицо цело. Ни синяков, ни царапин. Только бледность и темные круги под глазами.

Он не бил по лицу. Никогда. Разве что давал пощечины – резкие, унизительные, от которых звенело в ушах и щека горела огнем, – но никогда кулаком. Никогда так, чтобы остались следы.

Виктория продолжала смотреть на свое отражение, и понимание приходило медленно, холодно, тяжелым грузом оседая где-то в груди.

Он знал, что делал.

Все синяки были там, где их скрывала одежда. Ребра. Бедра. Спина. Запястья – но их можно спрятать под перчатками и длинными рукавами. Лицо оставалось нетронутым.

Потому что лицо видят другие.

Мысль была простой, очевидной, и от этой очевидности становилось еще страшнее. Он не срывался в слепой ярости. Не терял контроль. Даже когда бил ее вчера ночью, он помнил. Знал, куда бить можно, а куда нельзя. Что можно скрыть, а что выдаст его.

Он не хотел, чтобы видели посторонние. Не хотел, чтобы кто-то узнал.

Виктория смотрела на незнакомку с пустыми глазами в зеркале и думала: даже в насилии он методичен. Осторожен. Расчетлив.

И, как ни странно, это было страшнее всего.

***

Тихий стук в дверь заставил ее вздрогнуть.

– Да? – Голос вышел хриплым, чужим.

Дверь открылась. Вошла Ли Мэй с кувшином воды и полотенцами, двигаясь бесшумно и быстро. Молодая китаянка, нанятая три недели назад, когда Виктория приехала в Шанхай. Худенькая, испуганная, почти бесплотная. Говорила по-английски всего несколько слов.

Служанка подошла к умывальнику, налила воду в таз. Виктория заставила себя встать – в боку вспыхнула боль – и пересекла комнату. Умылась холодной водой, потерла виски. Ли Мэй протянула полотенце, глядя в сторону, в пол, куда угодно, только не на хозяйку.

– Платье, – попросила Виктория. – Темное. С длинными рукавами.

Ли Мэй кивнула и направилась к шкафу. Достала темно-синее платье, положила на кровать. Быстро, молча.

Виктория сняла ночную сорочку, надела нижнюю рубаху и панталоны. Стояла, чувствуя на себе взгляд служанки. Но когда обернулась, Ли Мэй смотрела в пол. Намеренно. Упорно.

Не видит синяков. Делает вид, что не видит. Боится.

Ли Мэй молча взяла корсет, обернула вокруг талии Виктории. Затягивала шнуровку быстро, механически, не глядя на темные отметины на коже хозяйки. Когда корсет сжал ушибленные ребра, Виктория едва сдержала стон, но служанка даже не замедлилась. Просто продолжала работу.

Надев через голову платье, Ли Мэй торопливо застегнула крючки.

Виктория опустилась на стул. Служанка взяла щетку, начала расчесывать волосы – быстро, неловко. Торопливо собирала пряди, втыкала шпильки.

Молчание было абсолютным. Тяжелым. Пустым.

Виктория смотрела в зеркало на свое бледное лицо, на отражение служанки за спиной. Ли Мэй работала, не поднимая глаз. Ни сочувствия, ни осуждения. Только страх и желание поскорее закончить и уйти.

Когда прическа была готова, Ли Мэй отступила, коротко поклонилась и, схватив кувшин и использованные полотенца, быстро вышла. Дверь закрылась тихо, но поспешно.

Виктория осталась одна.

Внизу хлопнула дверь. Послышался голос Ричарда – ровный, вежливый, будто ничего не произошло.

Она закрыла глаза, собираясь с силами. Нужно спускаться. Нужно улыбаться. Нужно быть женой.

Глава 3. Медовый месяц

Шестнадцать ступеней между спальней и первым этажом.

Каждый шаг отдавался болью в теле. Ребра. Запястья. Бедро. Корсет стягивал грудную клетку, не давая вдохнуть, и Виктория двигалась медленно, осторожно, слушая звуки внизу. Звон посуды – Сяо Ли расставлял приборы.

Каким Ричард будет сегодня?

Последняя ступень. Виктория остановилась в дверном проеме столовой и увидела его.

Ричард сидел во главе стола в жилете и безупречно выглаженной рубашке. Утреннее солнце золотило его волосы, высвечивало правильные черты, которыми Виктория когда-то восхищалась.

Когда дверь скрипнула, он поднял взгляд от газеты и улыбнулся. Тепло, широко, словно он был искренне, по-настоящему рад ее видеть.

– Доброе утро, дорогая!

Голос был бодрым, приветливым, как будто они просто супружеская пара, начинающая обычный день.

Виктория замерла на пороге, чувствуя, как в горле застрял ком. Она смотрела на него – на его улыбку, на расслабленную позу, на чашку кофе в руке – и не понимала. Как он может вести себя так спокойно? Как он может улыбаться?

Ричард отложил газету и встал. Галантно, с той самой военной выправкой, которая когда-то покорила ее. Подошел к стулу справа от своего и отодвинул его.

– Я уж подумал, ты проспишь весь день. – Легкая усмешка в голосе. – Как спалось?

КАК СПАЛОСЬ?

Крик застрял внутри, запертый за стиснутыми зубами, а наружу вырвался только ровный, странно спокойный голос:

– Хорошо. Спасибо.

Виктория заставила себя войти в столовую. Запах его одеколона накрыл волной – кедр и бергамот, – и на секунду память хлестнула болезненными обрывками: карета, темнота, его руки…

Головокружение качнуло мир, и Виктория схватилась за спинку стула.

– Осторожно!

Его рука легла на ее локоть – галантно, легко, – но она чувствовала силу под этой легкостью и знала, что скрывается за галантностью. Все тело окаменело в ожидании удара, мышцы напряглись.

– Ты в порядке? – Он заглянул ей в лицо, слегка сдвинув брови. В голосе звучало неподдельное беспокойство. – Может, тебе прилечь?

– Нет. – Слово вырвалось слишком быстро. – Нет, я… я в порядке.

Она медленно опустилась на стул. Каждое движение отдавалось болью в ребрах, пояснице, бедре, но она не подала виду. Только внутри все кричало.

Ричард вернулся на свое место. Виктория сидела неподвижно, руки сложены на коленях, и смотрела на стол перед собой – белая скатерть, ваза с цветами, фарфоровый сервиз. Все выглядело так обычно, так мирно, словно ночью ничего не произошло.

– Ты выглядишь бледной. – Ричард наклонил голову, изучая ее. – Уверена, что не заболела?

– Просто устала. Бал был долгим.

Бал. Боже, бал был вчера? Казалось, прошла вечность.

Ричард понимающе кивнул.

– Да, вечер выдался… насыщенным.

Пауза длилась секунду, может быть, две. Потом он снова улыбнулся.

– Но ты была прекрасна. Все так говорили.

Виктория моргнула, не находя слов, и лишь произнесла:

– Благодарю.

Ричард потянулся к чайнику сам, хотя обычно это делал слуга. Сяо Ли застыл у стены, ожидая приказаний, но муж, казалось, не замечал его.

– Тебе, как всегда, с молоком?

Голос был почти нежным, как будто он действительно заботился о таких мелочах, как будто знал ее предпочтения и помнил о них. Виктория кивнула и смотрела, как он наливает чай в ее чашку, добавляет молока ровно столько, сколько нужно, берет серебряную ложечку и размешивает плавными движениями. Джентльмен, ухаживающий за дамой.

Он протянул ей чашку.

– Пожалуйста.

Виктория потянулась к ней. Пальцы не слушались – дрожь, которую она подавляла все утро, вырвалась наружу. Она взяла чашку слишком резко, слишком неловко.

Фарфор скользнул в пальцах. Чашка качнулась, и чай выплеснулся на белую скатерть. Темное пятно расплывалось быстро, безобразно.

Время остановилось.

Виктория замерла, непроизвольно втянув голову в плечи. Дыхание перехватило. Она не дышала, не двигалась, только смотрела на растекающееся пятно – тело помнило, что будет дальше, и готовилось к боли.

Нет, нет, нет… Я пролила! Я пролила чай!

Ричард замер. Она видела это боковым зрением – он застыл с чайником в руках, потом медленно, очень медленно поставил его обратно на поднос. Звук фарфора о серебро был оглушительным в тишине.

Секунда. Две. Три.

Виктория не поднимала взгляд. Сидела, вжав голову в плечи, руки судорожно прижаты к груди, все тело напряжено в ожидании удара.

Потом Ричард заговорил:

– Эй… Все в порядке.

Виктория не шевелилась. Не верила. Не могла поверить. Это, должно быть, ловушка.

Скрип отодвигаемого стула. Ричард встал и остановился рядом с ней.

Виктория сжалась еще сильнее, зажмурилась.

– Виктория. – Голос звучал пугающе мягко. – Посмотри на меня.

Она не могла. Не могла поднять голову.

Его рука легла на ее плечо легко, осторожно, и она вздрогнула от прикосновения, но заставила себя не отшатнуться.

– Это просто чай, дорогая. Не беда.

Виктория медленно открыла глаза и посмотрела на него. Он улыбался. Понимающе. Мягко. Почему он не злится?

– Ты вся дрожишь. – Его рука переместилась с плеча на ее ладонь, сжала пальцы успокаивающе, нежно. – Ты слишком чувствительна, дорогая.

Горло сжалось так, что она не могла говорить. Только смотрела на его руку, пытаясь разгадать, что скрывается за этой заботой.

Ричард выпрямился и позвал через плечо:

– Сяо Ли!

Мальчик подбежал, поклонился.

– Убери это. – Ричард указал на пятно. – И принеси миссис еще чаю. Свежего.

– Да, масса!

Муж вернулся на свое место, откинулся на спинку стула. Сяо Ли торопливо промокнул пятно салфеткой, принес новую чашку, налил чая, поставил перед Викторией и отступил к стене.

Ричард взял газету, словно ничего не произошло. Виктория смотрела на свежую чашку перед собой, на поднимающийся от нее пар. Не прикоснулась к ней.

Сяо Ли принес подносы с едой – яичница, поджаренный бекон, тосты, мармелад – и расставил тарелки на столе. Виктория смотрела на еду, и желудок скручивало от тошноты.

– Ты ничего не ешь.

Голос Ричарда заставил ее поднять взгляд. Он смотрел на нее, слегка нахмурившись.

– Что-то не так?

– Нет, я просто…

Виктория взяла вилку дрожащей рукой и отломила кусочек яичницы. Поднесла ко рту. Вкуса не было, только текстура – мягкая, скользкая. Она механически прожевала и заставила себя проглотить.

Ричард улыбнулся, довольный, и вернулся к своему завтраку. Он ел с аппетитом, говорил между укусами, листая газету.

– Знаешь, я думал… – Он отложил газету и откинулся на спинку стула. – О нашем будущем. Китай – страна возможностей. Золотое дно, если знаешь, где копать.

Его глаза блестели, и Виктория кивнула, заставляя себя играть роль хорошей жены. Быть внимательной. Задавать вопросы.

– Какие… – Голос дрогнул, и она кашлянула. – Какие возможности?

Ричард самодовольно усмехнулся.

– Всему свое время, дорогая. Пока скажу только – есть у меня одна идейка. Если дело выгорит, а оно выгорит, можно сорвать неплохой куш.

Он ждал реакции, и Виктория заставила себя встретить его взгляд.

– Это… Это звучит очень заманчиво.

– Заманчиво? – усмехнулся Ричард. – Еще как! Мы могли бы купить дом. Настоящий дом, не эту съемную развалюху. Ты могла бы принимать гостей, устраивать приемы, стать одной из первых леди британской общины. А может, лет через пять вернемся в Англию. Купим поместье в Девоншире. Или в Йоркшире. Будем жить как джентри. – Посмотрел на нее. – Ты бы хотела?

Хотела бы она?

В Англию. Домой. Прочь отсюда.

Но с ним. Всегда с ним.

– Да, – тихо сказала она. Потому что это был правильный ответ. – Конечно.

Ричард улыбнулся.

– Тогда так и сделаем. Я обещаю.

Он допил свой кофе, посмотрел на карманные часы и перелистнул газету.

– Кстати, завтра в шесть ко мне придут Харгрейвз и Темплтон. Тебе нужно будет принять их как полагается. Чай, легкие закуски. Справишься?

Виктория кивнула:

– Да. Конечно.

– Вот и хорошо. – Ричард выглядел довольным. – Харгрейвз – важный человек. Нужно произвести правильное впечатление.

Он вернулся к газете и небрежно добавил:

– Хагрейвз, возможно, приведет с собой какого-нибудь китайца. Посредника для наших деловых операций. – Усмехнулся. – Не пугайся, если увидишь желтую рожу в гостиной.

Виктория молча кивнула, глядя на остывающую чашку чая. Она к ней так и не прикоснулась.

Ричард снова взглянул на карманные часы и щелкнул крышкой.

– Мне пора.

Он встал, взял мундир, который висел на спинке стула, надел и застегнул пуговицы. Потом подошел к ней.

Виктория инстинктивно напряглась.

Он наклонился и поцеловал ее в лоб. Губы были прохладными, касание длилось секунду, не больше. Она замерла, каменная, не дыша.

– Отдыхай, дорогая. – Рука легла на ее плечо легко, но она чувствовала вес этого прикосновения. – Ты выглядишь усталой. Может, прогуляешься в саду? Ты так бледна.

Голос звучал заботливо, как будто он действительно беспокоился о ее здоровье.

– Хорошо, – прошептала Виктория, глядя в пространство перед собой.

Его шаги по коридору. Голос в прихожей – он говорил что-то дворецкому. Дверь открылась.

Закрылась.

Тишина.

***

Виктория сидела одна в столовой, глядя на нетронутую чашку чая. Из гостиной доносилось тиканье часов – ровное, монотонное, бесконечное. Она считала удары, теряла счет, начинала снова, не зная, зачем.

Нужно что-то делать. Нельзя просто вот так сидеть.

Она встала, и боль в ребрах напомнила о себе острой вспышкой, но Виктория уже привыкала к этой боли, училась дышать вокруг нее. Вышла из столовой и направилась в гостиную.

Подойдя к книжному шкафу, она провела пальцами по корешкам. Байрон, Диккенс, Вальтер Скотт. Она вытащила первую попавшуюся книгу, не глядя на название, и села в кресло у окна.

Открыла на случайной странице.

«Когда мы двое расстались

В тишине и в слезах,

Твое сердце охладело,

А щека побледнела…»

Байрон. Тот самый томик, который он подарил ей четыре года назад.

Виктория перевернула страницу, попыталась читать дальше, но слова не складывались в смысл. Глаза скользили по строкам, мозг отказывался воспринимать. Она дошла до конца страницы и поняла, что не помнит ни единого слова. Начала сначала. Потом еще раз.

Бесполезно.

Закрыла книгу и положила ее на колени. Посмотрела в окно на набережную – шумную, оживленную. Носильщики на причале, лодки с гофрированными парусами на реке. Крики на незнакомом языке долетали даже сюда. Все здесь было чужим. Чужой мир, чужие лица, чужая речь.

Как моя жизнь превратилась в это?

Мысль возникла внезапно, и Виктория не попыталась ее отогнать. Закрыла глаза, и память потянула ее назад.

Манчестер, лето 1857 года.

Кладбище. Свежевскопанная могила. Надгробие еще не установлено – только временный деревянный крест с выжженными буквами: «Томас Эшворт. 1802-1857».

Виктория стояла у края могилы в черном платье, под черной вуалью. Глаза сухие – слезы закончились три дня назад, когда отец умер, и теперь внутри была только пустота, холодная и глубокая. Рядом мать в таком же черном, сгорбленная, постаревшая за три дня, смотрела, как гроб опускают в землю на скрипящих веревках.

Викарий монотонно читал молитвы. Людей было мало. Несколько соседей – те, кто еще не отвернулся от разорившихся Эшвортов. От банкротов отворачивались быстро. Компаньон отца скрылся с деньгами, и сердце Томаса Эшворта не выдержало известия о крахе.

Виктория смотрела на гроб на дне могилы и думала: «Что теперь будет с нами?»

Дом продадут за долги. Мебель уйдет с молотка. А она, дочь банкрота – никогда не выйдет замуж. Кто возьмет девушку без приданого? Кто захочет связать свою судьбу с семьей, запятнанной позором банкротства?

Будущее виделось унылым и серым. Гувернантка? Компаньонка пожилой дамы? Вся жизнь – в статусе приживалки, без дома, без будущего, без семьи.

Церемония закончилась. Люди расходились, кто-то пожимал матери руку, бормотал соболезнования. Виктория стояла рядом, кивала, машинально благодарила, не слыша слов.

***

Он появился через два месяца после похорон.

Октябрьский вечер, дождь барабанил по окнам съемных комнат на окраине Манчестера. Виктория сидела у стола с недоделанной штопкой, когда в дверь постучали. Мать удивленно подняла взгляд – гостей у них не бывало.

Виктория открыла дверь.

На пороге стоял офицер в военной форме. Высокий, широкоплечий, в красном мундире с золотыми эполетами. Светлые волосы, сильная челюсть, серо-голубые глаза. «Красивый мужчина», – это было первое, что она подумала, и тут же устыдилась собственной мысли.

Он снял фуражку и поклонился.

– Капитан Ричард Кэрроу. Я служил с вашим братом, с Томасом.

Томми. Брат, который умер два года назад от лихорадки в Индии. Письмо было коротким, официальным: «С прискорбием сообщаем…»

– Примите мои извинения за столь поздний визит, но я только вернулся в Англию и узнал о кончине вашего отца. Хотел бы выразить свои соболезнования.

Мать уже встала, подошла к двери, вытирая руки о фартук.

– Вы служили с Томми? – Голос дрогнул на имени сына.

– Да, мэм. Он был моим другом. Храбрым человеком, лучшим товарищем, которого можно пожелать .

Виктория видела, как глаза матери наполнились слезами, и быстро сказала:

– Пожалуйста, проходите, капитан.

Он вошел в их скромную обитель, и Виктория остро осознала убогость обстановки – потертая мебель, выцветшие обои, холод, потому что они экономили на угле. Но Ричард, казалось, этого не замечал. Сел на предложенный стул и начал говорить о Томми.

О службе в Индии. О храбрости брата. О том, как его любили товарищи, каким он был веселым даже в самые трудные дни. Голос Ричарда был теплым, полным искреннего уважения, и мать тихо плакала, а Виктория не могла отвести взгляд.

Он был так статен в своей безупречной форме. Так внимателен. Так добр. И когда он посмотрел на нее и сказал: «Томми часто говорил о сестре», – она почувствовала, как краснеет, и опустила глаза.

Мать была так благодарна его визиту, что, когда он собирался уходить, пригласила прийти снова.

– Вы всегда будете желанным гостем в нашем доме, капитан Кэрроу. Друзья Томми – наши друзья.

Он поклонился, и его взгляд задержался на Виктории – всего на секунду, но она это заметила.

– Благодарю вас, миссис Эшворт. Я буду счастлив навестить вас снова.

***

И он стал приходить. Сначала раз в неделю. Потом дважды. Приносил подарки – маленькие, скромные, но такие драгоценные в их нищете. Книги. Коробку шоколада из хорошей кондитерской. Цветы – белые розы для матери, розовые для Виктории.

Однажды он принес томик Байрона в кожаном переплете с золотым тиснением.

– Томми говорил, что вы любите поэзию, мисс Эшворт.

Виктория взяла книгу, и ее пальцы дрожали, когда она открывала страницу.

– Это… это слишком щедро, капитан.

– Ничего подобного. – Он улыбнулся. – Каждая леди должна читать Байрона.

Они гуляли по парку – с матерью в качестве компаньонки, соблюдая приличия. Ричард рассказывал о военных походах – экзотические земли, подвиги, победы над врагами Короны. Индия звучала в его рассказах как сказка, полная приключений и славы, и Виктория слушала, очарованная.

Он читал ей стихи. Байрона, которого она любила. Знал наизусть те же строки, что и она, и его голос был выразительным, глубоким:

«Она идет в красе ночной,

Подобно небесам полночным…»

Виктория краснела и опускала глаза. Сердце билось быстрее.

Два месяца прошли быстро. Слишком быстро, подумала Виктория позже, но тогда она не замечала. Не замечала, как настойчив был Ричард, как быстро все закрутилось, как он занял все пространство ее жизни. Она видела только внимание, заботу, то, что кто-то наконец заметил ее – не как обузу, не как дочь банкрота, а как женщину.

***

Декабрь. Холодный вечер. Они сидели в гостиной – мать оставила их одних на несколько минут, чтобы приготовить чай.

– Виктория… – Первый раз Ричард назвал ее по имени, не «мисс Эшворт». – Через три недели я должен отбыть в Калькутту. Полк вызывают обратно в Бенгалию.

Сердце болезненно екнуло. Она знала, что это произойдет – он офицер, служба зовет, – но не была готова к тому, как больно это прозвучит.

– Но не могу уехать, не сказав вам… – Он смотрел ей в глаза пристально, серьезно. – Я влюблен в вас. Вы самая удивительная женщина, которую я встречал. Умная, чувствительная, прекрасная.

Мир остановился. Виктория смотрела на него, не веря, не дыша.

– Станьте моей женой. – Он взял ее за руку. – Знаю, это слишком поспешно. Прошу прощения за то, что не могу предложить вам долгих ухаживаний, но времени нет. Корабль отходит в январе. – Он стиснул ее пальцы. – Поезжайте со мной. В Индию. Как моя жена.

Слова обрушились на нее, и она не успевала их осмыслить. Замуж? В Индию? Через три недели?

– Но я… у меня нет приданого…

– Думаете, меня волнуют деньги? – Он сжал ее пальцы еще крепче. – Мне нужны ВЫ. Ваша душа, ваше сердце, ваш ум. Я хочу заботиться о вас. Увезти из этого города печали. Показать вам мир. – Голос стал тише, нежнее. – Любить вас всю жизнь.

Он поднес ее руку к губам и поцеловал – долгий, нежный поцелуй внутренней стороны запястья, там, где кожа была тонкой и чувствительной, где быстро-быстро бился пульс.

Головокружение накрыло волной. Это было как в романах, как в стихах, которые она читала. Офицер, герой, рыцарь полюбил бедную девушку и спас ее от отчаяния и нищеты. Три недели? Безумно быстро, но разве не такой бывает настоящая любовь – всепоглощающей, внезапной?

– Да. – Голос дрожал. – Да, капитан Кэрроу… Ричард. Я выйду за вас. Я… я поеду с вами.

Он улыбнулся – искренне, широко, с облегчением и торжеством в глазах – и в тот момент она не видела ничего, кроме этой улыбки. Не видела, как быстро все произошло. Не видела, что он не дал ей времени подумать.

Видела только спасение. Будущее. Любовь.

***

Виктория открыла глаза.

Гостиная. Окно. Набережная за стеклом, где жизнь продолжала свое течение – лодки, носильщики, крики на чужом языке. Книга Байрона лежала у нее на коленях – тот самый томик, который он подарил четыре года назад.

Она провела пальцами по потертому кожаному переплету. Вспомнила, как он протягивал ей эту книгу в той маленькой гостиной в Манчестере, как светились его глаза, когда он читал ей стихи.

Вспомнила, каким галантным он был во время ухаживаний, как заботился о ней, когда она страдала от морской болезни по пути в Индию. Вспомнила сегодняшнее утро – как он наливал ей чай, как улыбался, как был терпелив, когда она пролила…

Он был добрым. Он умеет быть добрым.

Может, война так повлияла на него? Бенгалия, где он подавлял восстание – сожженные деревни, виселицы, расстрелы из пушек. Потом Пекин, резня, грабежи, все ужасы, о которых она слышала на балу… Конечно. Конечно, это изменило его. Любого бы изменило. Он видел такое, пережил такое – как можно требовать, чтобы он остался прежним?

А она… она не помогает ему. Провоцирует. Подслушивает то, что не должна. Внутренне осуждает. Он чувствует это. Конечно, чувствует – и это ранит его, злит.

И дети… три года брака, а детей нет. Любой мужчина имеет право расстроиться. Разозлиться. Это ее недостаток. Ее вина.

Виктория сжала книгу в руках.

Если бы она была лучше. Если бы старалась больше. Не провоцировала его, не осуждала, была покорнее, мягче… Тогда бы он вернулся к тому человеку, каким был в Манчестере. Доброму. Нежному. Любящему.

Он же был таким. Она помнила. Она это не придумала.

Просто нужно постараться. Быть идеальной женой. Не злить его. Не давать поводов. Тогда все наладится. Обязательно наладится.

Виктория посмотрела на книгу в своих руках, потом на окно.

Все будет хорошо. Если она постарается, все будет хорошо.

Она должна в это верить.

Иначе что у нее остается?

Глава 4. Шелковые оковы

Виктория дочитала страницу до конца и поняла, что не помнит ни единой строчки. Она закрыла книгу, поставила в шкаф. Повернулась – и взгляд упал на каминную полку.

Трофеи.

Статуэтка дракона из кости размером с ладонь, каждая чешуйка вырезана с невероятным мастерством. Глаза – два полупрозрачных нефрита – светились зеленым. На желтоватом боку темнело засохшее пятно.

Кровь.

Желудок сжался. Виктория быстро отвела взгляд, но он тут же зацепился за фарфоровую вазу рядом. Белая, с синими цветами, неумело склеенная трещина через весь бок.

На стене – шелковая вышивка в раме, пейзаж с горами и рекой, один угол обгорел, края почернели.

Все награбленное.

Ричард рассказывал об этом с гордостью – как они ворвались в Летний дворец в Пекине, как офицеры разбирали сокровища императорской коллекции. «Трофеи победителей», говорил он. Она тогда улыбалась, кивала, делала вид, что разделяет его триумф.

Теперь она смотрела на дракона и думала: чьи руки вырезали его? Сколько времени заняла эта работа? Месяцы? Годы? А потом солдаты ворвались, схватили, запихнули в мешок. Может, хозяин пытался защитить сокровище. Может, его ударили. Может, убили.

Может, это его кровь на желтоватой кости.

Виктория резко отвернулась. Сердце заколотилось, руки задрожали. Нельзя об этом думать. Нельзя. Завтра визит офицеров. Нужно готовиться.

Сделав несколько глубоких вдохов, Виктория отправилась на кухню. Она редко заходила сюда – обычно отдавала распоряжения через Ли Мэй или просто записывала меню на бумаге. Но сегодня нужно было самой. Ричард сказал: Харгрейвз – важный человек. Все должно быть безупречно.

В воздухе висел запах жареного мяса и лука. Повар – пожилой китаец с лицом, лоснящимся словно блин, смазанный маслом, – поклонился, когда она вошла.

– Завтра у нас будут гости, – сказала Виктория. – Офицеры. Важные люди. Нужно приготовить закуски к чаю.

Повар серьезно кивнул.

– Сколько человеков, миссис?

– Двое. Или трое. – Она не была уверена. – Плюс Ричард. Лучше готовить на четверых.

– Что миссис хотеть?

– Сэндвичи. Тонко нарезанные. С огурцом и ветчиной. – Она перебирала в уме то, что подавали в родительском доме. – Холодное мясо, паштет. Тосты с маслом. Бисквиты. И… – она помедлила, – кекс. Простой, не слишком сладкий.

Повар внимательно слушал, кивая, и Виктория вдруг почувствовала усталость от этого разговора, от необходимости думать о меню, когда ребра ныли при каждом вдохе, а в голове был туман.

– И чай, – добавила она. – Хороший чай. Черный. С сахаром и молоком.

– Я приготовить сильно хорошо, миссис. Гости быть довольный.

Она кивнула и вышла, облегченно вздохнув, когда дверь закрылась за спиной.

Затем прошла в столовую. Нужно выбрать сервиз для завтрашнего чая – хороший, парадный.

Она двинулась к серванту, но, взглянув на стол, замерла.

На нем лежала свежая скатерть. Белоснежная, накрахмаленная, без единого пятна. Ту, на которую она утром пролила чай, уже заменили.

Виктория смотрела на эту белизну.

Вспомнила, как сегодня утром замерла с чашкой в руке, вжав голову в плечи. Как Ричард был добр. Спокоен. «Не страшно, дорогая. Это всего лишь чай». Поцеловал ее в лоб.

Перед глазами возникла картина. Белая скатерть. Темное, расплывающееся пятно. Память унесла в прошлое.

***

Калькутта. Лето 1858 года.

Жара стояла удушающая, липкая, проникающая даже под закрытые ставни. Платье прилипало к спине от пота уже с самого утра.

Четыре месяца Виктория была одна – четыре месяца однообразных дней в душном бунгало в европейском квартале Калькутты. Шитье. Письма матери. Чаепития с другими офицерскими женами. Прогулки в саду после заката, когда чуть спадала жара.

Она не скучала по Ричарду – не успела привязаться. Большую часть их недолгого брака они провели на пароходе по пути в Индию. А почти сразу после прибытия его отправили на север – подавлять мятеж.

Еще на корабле Ричард был то ласков с ней, то странно холоден и отстранен. Виктория не понимала его, но думала: когда обживутся, когда будет больше времени вместе – все наладится.

Виктория ждала. Не Ричарда – просто ждала, чтобы жизнь начала двигаться снова, перестала казаться застывшим болотом одинаковых дней. Когда слуга объявил о его возвращении, она почувствовала облегчение. Наконец хоть что-то изменится.

Ричард сидел в кресле измученный, грязный с дороги. Не поцеловал ее при встрече, не обнял. Только коротко кивнул и попросил чаю.

Виктория несла поднос через гостиную – серебряный, тяжелый, чашка, блюдце, сахарница, молочник. Все аккуратно, все на своих местах.

Ручки подноса были влажными от вспотевших ладоней. Она поставила поднос на столик перед Ричардом. Медленно, осторожно. Почти получилось.

Почти.

Ручка соскользнула. Чашка качнулась. Чай плеснулся на блюдце, на скатерть. Темные капли на светлом полотне.

Виктория ахнула, потянулась за салфеткой.

– Прости, я сейчас вытру…

Ричард долго смотрел на пятно.

Затем поднял взгляд на нее.

Его лицо потемнело – она увидела, как сжались челюсти, как краснота поползла от шеи к щекам. Он медленно встал.

– Неуклюжая сука, – процедил он.

А потом его рука взметнулась.

Пощечина – резкая, жгучая. Голова дернулась вбок. Зазвенело в ушах.

Виктория отшатнулась. Щека горела. Глаза защипало от слез, но она не заплакала – застыла в шоке, не понимая, что произошло.

Ричард нависал над ней, тяжело дыша.

– Четыре месяца я воевал, – он чеканил каждое слово. – Спал на земле, ел протухшую солонину, видел, как умирают мои друзья. А ты сидела здесь в прохладе, с книжками, с прислугой. – Пауза. Взгляд на пятно, потом на нее. – И не можешь даже чай нормально подать.

Он развернулся и вышел из комнаты.

Виктория стояла, держась за щеку. Щека пылала. Слезы покатились из глаз.

Он ударил ее. Назвал сукой.

За пролитый чай.

Она стерла капли со стола дрожащей рукой. Вытерла блюдце. Унесла поднос на кухню. Руки тряслись так сильно, что звенел фарфор.

Вечером Ричард вышел к ужину. Сел напротив нее за стол. Виктория не поднимала глаз от тарелки.

– Виктория.

Она замерла, вилка застыла на полпути ко рту.

– Прости меня.

Голос тихий, усталый. Она подняла взгляд. Ричард смотрел на нее – лицо измученное, глаза воспаленные.

– Я не должен был. Это все война… – Он провел рукой по лицу. – Я видел такие вещи, о которых женщине не следует знать. Я… сорвался. Это было неправильно.

Пауза. Он протянул руку через стол, накрыл ее ладонь своей.

– Это больше не повторится. Обещаю.

Виктория смотрела на его руку на своей. Теплую. Большую.

– Я люблю тебя, – сказал он. – Ты же знаешь?

Горло сжалось. Она кивнула.

На следующий день он принес ей браслет – серебряный, с бирюзой. Надел на запястье, поцеловал руку.

– Прости меня, – повторил он. – Я буду лучше. Я постараюсь.

И она поверила. Потому что хотела верить. Потому что он был ее мужем. Потому что война действительно ломает людей.

«Когда он отдохнет, все будет как прежде», – думала она, разглядывая браслет на запястье.

Через две недели он ударил снова. За то, что она забыла передать повару его распоряжение насчет ужина. Браслет был на ее руке, когда она упала, и ударилась головой об угол стола.

Через месяц – снова удар. За то, что слишком долго одевалась.

Война закончилась осенью того года. Мятеж подавили. Ричард получил медаль.

Но он не изменился.

Стало только хуже.

***

Виктория моргнула.

Настоящее вернулось. Столовая, Шанхай, белая скатерть на столе.

Тогда он ударил за пролитый чай. Сегодня не ударил. Она никогда не знала, что будет. В этом и был весь ужас – невозможность предугадать.

Виктория медленно подошла к серванту. Руки дрожали, когда открывала дверцу. Какой сервиз? Тот, с цветами? Или чересчур пышно для небольшого чаепития? Может, белый? Или слишком скромно?

Достала сервиз с золотой каймой – фарфор тонкий, полупрозрачный. Поставила на стол, но тут же засомневалась. Правильный ли? Что если нет?

Пальцы сжались на краю стола.

Все должно быть безупречно. Иначе…

Она позвала Сяо Ли.

– Натри это к завтрашнему дню, – велела она, когда слуга появился в дверях. – Очень тщательно. Чтобы блестело. Завтра будут гости.

Мальчик кивнул, взял поднос с сервизом.

Виктория осталась стоять у стола, глядя на белую скатерть.

Все должно быть безупречно.

***

Звук в прихожей заставил Викторию вздрогнуть.

Она подняла голову от вышивания. Тело напряглось, мышцы сжались, дыхание участилось. Инстинкт, которому она не могла противостоять.

Дверь гостиной распахнулась.

Ричард вошел, улыбаясь. Мундир расстегнут, довольное лицо.

– Привет, дорогая! – В руках он держал небольшой сверток.

Виктория встала – жена встает, когда входит муж.

– Добрый вечер.

– По дороге домой зашел в одну лавку. Увидел кое-что в витрине и подумал… – Он протянул ей сверток. – Для тебя.

Виктория смотрела, не двигаясь.

Подарок?

– Ну же. Открывай. Хочу посмотреть, как тебе понравится.

Она взяла сверток. Легкий, мягкий. Руки дрожали, разворачивая бумагу.

Шаль.

Шелковая, глубокого бордового оттенка с вышитыми птицами и цветами. Ткань скользила сквозь пальцы – переливчатая, дорогая.

– Я увидел ее в витрине и сразу подумал о твоем зеленом платье, – говорил Ричард, наблюдая за ее реакцией. – То, что ты наденешь завтра. Цвета идеально сочетаются.

Она даже не говорила ему, какое платье выбрала.

– Она прекрасна, – сказала Виктория. Горло предательски сжалось.

– Примерь. – Ричард взял шаль из ее рук, развернул и накинул на ее плечи. Отступил на шаг. – Да. Именно так, как я представлял. Цвет тебе к лицу.

Он шагнул ближе и обнял ее – небрежно, непринужденно.

Виктория окаменела.

Его запах накрыл ее – одеколон, табак, улица, пот. Тот же запах, что и прошлой ночью. Воспоминание вспыхнуло острой болью где-то под ребрами. Сердце забилось быстрей.

– Завтра ты будешь самой красивой хозяйкой в Шанхае, – сказал он. Губы коснулись ее виска. – Я буду гордиться тобой.

Он отпустил ее и шагнул назад.

Виктория стояла неподвижно, шаль скользнула с плеч. Она подхватила ее машинально, сжала в руках.

– Переоденусь перед ужином, – сказал Ричард, направляясь к двери.

Шаги по коридору, потом по лестнице. Тишина.

Виктория опустилась обратно в кресло. Смотрела на шаль на коленях – гладкий, прохладный шелк, пушистая бахрома.

Красивая.

Он купил ей подарок. Думал о ней. Обнял. Поцеловал.

Тепло разливалось в груди – против разума, против воли, против воспоминания о том, что было вчера.

Надежда. Предательская. Опасная.

«Может быть, самое страшное действительно позади?»

Виктория провела рукой по вышитым птицам, цветам, пропустила между пальцев бахрому.

Горло сжалось. Защипало глаза. Она не понимала почему плачет – от облегчения? От благодарности? От страха, что снова поверила?

Она вытерла глаза тыльной стороной ладони. Аккуратно сложила шаль, положила на столик рядом.

Скоро он спустится к ужину.

Нужно быть готовой.

***

Ужин прошел спокойно. Ричард ел с аппетитом, нарезая мясо уверенными движениями ножа.

– Ну и денек выдался, – сказал он, разминая шею. – Эти узкоглазые меня доконают. Сопровождал торговцев к их мандаринам – три часа впустую. Дикари не способны решить простейший вопрос без бесконечной возни.

Он отрезал еще кусок баранины, положил себе в рот.

– А потом командование со своими бумагами. Отчеты, рапорты, докладные записки. Чтоб их черт побрал!

Виктория ковыряла вилкой картофель, отправляя в рот маленькие кусочки, которые проглатывала с трудом. Поддакивала, кивала в нужных местах.

– Ты почти ничего не ешь, – заметил Ричард.

Она замерла.

– Я… не очень голодна.

Ричард посмотрел на нее. Виктория инстинктивно втянула голову в плечи,

– Тебе нужно есть, Виктория, – мягко произнес он. – Ты слишком худая. Это нездорово.

Пауза. Он прожевал, проглотил.

– Как прошел твой день?

Вопрос застал врасплох. Ричард редко интересовался ее делами.

– Спокойно, – осторожно ответила она. – Я… читала. Вышивала. Готовилась к завтрашнему приему.

– Умница, – он одобрительно кивнул.

Виктория опустила взгляд в тарелку. Заставила себя съесть еще несколько кусочков.

Ричард вернулся к своему блюду, и разговор иссяк.

После ужина они переместились в гостиную. Ричард взял свежий номер «Северного Китайского Вестника» и устроился в кресле у камина. Виктория достала вышивание, села на диван напротив.

Огонь в камине тихо потрескивал, отбрасывая мягкие тени на стены. Часы размеренно тикали на каминной полке.

Нормальная семейная сцена. Муж и жена. Уютный вечер после напряженного дня.

Как и должно быть.

Виктория делала стежок за стежком. Ричард переворачивал страницы газеты.

«Может, это настоящий он? – думала она. – Обычный муж, уставший после службы. А прошлая ночь… это было исключение? Срыв?»

Надежда шевельнулась в груди – маленькая, робкая, опасная.

«Сегодня он был добр. Подарил шаль. Спрашивал как прошел мой день».

«Может быть…»

Часы пробили десять.

Ричард отложил газету, потянулся – что-то хрустнуло в позвоночнике.

– Устал, – зевнув, сказал он. – Долгий день. Пора спать.

Встал. Подошел к дивану, протянул ей руку – галантно, как джентльмен даме на балу.

Виктория посмотрела на его ладонь. Сильная, широкая. Та же рука, которая…

Не думай.

Она положила свою руку в его. Позволила помочь себе встать.

Вместе они поднялись по лестнице в спальню.

***

Виктория сидела у туалетного столика. Гребень скользил сквозь пряди – раз, два, три. Волосы давно были расчесаны, спутанных прядей не осталось. Но она продолжала. Еще раз. Еще.

Оттягивала момент.

В зеркале она видела его отражение. Ричард уже лег, устроился на своей половине кровати, руки за головой. Смотрел на нее.

Молча.

Виктория снова провела гребнем по волосам. Медленно, тщательно. Он сказал, что устал. Может…

– Виктория.

Голос тихий. Спокойный.

Она замерла, гребень застыл в волосах.

– Иди сюда.

Не просьба. Приказ. Мягкий, но не допускающий возражений. Тон, который она знала. Который всегда означал одно.

Виктория положила гребень на столик. Медленно. Пальцы не хотели разжиматься.

Встала. Подошла к постели. Легла на свою сторону, натянула одеяло до подбородка.

Ричард потянулся, задул свечу на прикроватном столике. Комнату накрыла темнота.

Шорох одеяла. Он повернулся к ней, она почувствовала, как матрас прогнулся под его весом.

Рука легла на ее талию. Рывок – резкий, нетерпеливый. Притянул к себе, как будто это было его право. Как будто она была вещью, которой он владел.

Виктория не сопротивлялась. Никогда не сопротивлялась. Бесполезно. И опасно.

Его руки сразу полезли под рубашку – грубо, без предисловий. Без поцелуев. Без слов. Нашли грудь, сжали – больно. Виктория поморщилась в темноте.

Одним движением он задрал ее подол, навис сверху. Тяжелый. Большой. Вес давил на ребра – вспыхнула боль. Виктория стиснула зубы, чтобы не вскрикнуть.

Ричард не говорил с ней, не целовал. Просто брал. Как должное. Без нежности, без ласки, без мысли о ней. Только о себе. О своем удовольствии. О праве мужа.

Виктория лежала неподвижно. Тело здесь – она далеко.

«Я же сказала Сяо Ли натереть серебро? Кажется, сказала. Нужно проверить с утра».

Его дыхание участилось. Рваное. Горячее. Пахнуло виски.

«Подам чай. Посижу… сколько? Десять минут? Пятнадцать? Уйду слишком быстро – скажет, что я грубиянка. Останусь надолго – скажет, что лезу в мужские дела. Нужно угадать. Обязательно угадать».

Движения ускорились. Резкие, жесткие. Без заботы, причиняет ли боль. Не важно. Она – не важна.

Виктория закрыла глаза в темноте – хотя и так ничего не видела.

Считала.

Один. Два. Три.

Как ступеньки. Заклинание, которое помогало не думать.

Четыре. Пять. Шесть.

Скоро закончится. Всегда заканчивается. Нужно только переждать.

Семь. Восемь.

Его дыхание превратилось в хрип. Пальцы впились в ее бедро – больно, останутся синяки.

Девять. Десять.

Последний толчок – болезненный, резкий. Виктория выдохнула. Все. Закончилось.

Он замер. Тяжело дышал несколько секунд – горячий воздух на ее плече. Потом скатился с нее на спину. Рука упала ей на живот – тяжелая, влажная от пота.

Ни слова. Ни взгляда. Получил свое – и этого достаточно.

Через минуту дыхание выровнялось, перешло в тихий храп. Заснул почти сразу. Сытый, довольный. Как всегда.

Виктория лежала неподвижно.

Его рука на ее животе – тяжелая, липкая. Она не смела отодвинуться. Он мог проснуться. Разозлиться.

Между ног неприятно, влажно. Рубашка задралась до пояса. Но она не двигалась.

Слушала.

Его дыхание – спокойное, ровное. Дыхание человека, который получил, что хотел, и теперь мирно спит.

Часы где-то внизу тикали монотонно, отсчитывая секунды ее жизни. Мысли приходили отрывистыми вспышками.

Горло сжалось. Глаза защипало.

Не плачь. Он услышит.

«Так и должно быть? – думала она. – Он муж. Это его право. Мама говорила. Все так живут».

Убеждала себя. Как всегда.

Но где-то глубоко – в том месте, куда она боялась заглядывать – голос шептал: «Нормальные мужья делают это не так. Они нежны. Они целуют. Они заботятся».

Виктория затолкала этот голос поглубже. Потому что, если признать, что он прав – придется признать всю правду. А правда была невыносимой.

Часы пробили одиннадцать. Она все еще лежала без сна, глядя в темноту.

Может, завтра будет лучше?

«Завтра придут офицеры. Я буду безупречной. Он будет доволен. Будет добрым. Как сегодня».

Она почти поверила в это.

Почти.

Глава 5. Всегда виновата

Виктория проверила все в третий раз. Серебро блестело. Из кухни тянуло свежей выпечкой. Дом сиял чистотой.

Перед зеркалом в спальне она окинула себя критическим взглядом. Зеленое платье сидело идеально – темно-изумрудный шелк, простой, но элегантный крой. Высокий воротник скрывал шею, рукава – запястья. Корсет затянут так туго, что больно дышать, но иначе нельзя.

Бордовая шаль лежала на кровати. Виктория взяла ее в руки. Гладкий шелк скользнул между пальцами как вода. Дорогая вещь. Подарок «любящего супруга».

Она набросила шаль на плечи. Зеркало отразило безупречную английскую леди.

«Я готова, – подумала она. – Я справлюсь».

Часы пробили половину шестого.

В гостиной она проверила последние детали: цветы в вазах свежие, декоративные подушки взбиты, чашки расставлены в идеальном порядке. Она мысленно репетировала каждое движение – налить, подать. Без единой ошибки.

За дверью послышался голос Ричарда.

Виктория инстинктивно встала по стойке «смирно». Спина выпрямилась, плечи расправились. Вдох, выдох. Скромная улыбка на лице.

Двери распахнулись.

Ричард вошел, улыбаясь – красный мундир, белоснежные брюки, начищенные сапоги. Капитан Ричард Кэрроу. Примерный офицер. Образцовый муж.

– Здравствуй, дорогая! Гости уже здесь.

Он протянул руку. Виктория вложила пальцы в его ладонь. Теплую. Сильную. Ладонь, которая могла так нежно сжать ее руку на людях и так безжалостно – горло, когда они оставались одни.

В прихожей стояли трое. Два офицера в красных мундирах и… кто-то еще. Фигура в темно-синем одеянии на шаг позади.

Вперед шагнул полнеющий джентльмен с рыжеватыми бакенбардами. Майор Харгрейвз. Виктория познакомилась с ним позавчера на балу.

– Миссис Кэрроу! Какая радость! – Он склонился над ее рукой. Губы коснулись перчатки, влажно, липко, и задержались дольше, чем следовало. Виктория едва сдержала желание отдернуть руку. – Вы очаровательны.

– Майор. – Идеальная улыбка хозяйки дома. – Лейтенант Темплтон. Как любезно, что вы нашли время нас посетить.

Темплтон – долговязый, черноусый – склонился в поклоне.

– Это радость для нас. Особенно когда хозяйка дома – самая изящная леди в Шанхае.

– Вы слишком любезны, – сказала Виктория, краем глаза заметив, как Ричард поджал губы. Предупреждение. Не увлекаться комплиментами.

– Мы очень признательны за ваше гостеприимство, – добавил Харгрейвз, с любопытством оглядываясь по сторонам. – Вы ведь недавно прибыли из Индии?

– Да, три недели назад, – ответила Виктория.

– И как вам Шанхай?

– Очень интересный город, – сказала она осторожно. – Непохожий ни на что, виденное мною прежде.

– Да-да! – Харгрейвз расплылся в улыбке. – Город возможностей, мэм! – Подмигнул Ричарду. – И прибылей, верно, капитан?

Ричард усмехнулся и сделал приглашающий жест:

– Прошу в гостиную, господа. Виктория, дорогая, распорядись насчет чая.

И только сейчас она позволила себе взглянуть на третьего гостя.

Молодой китаец стоял чуть поодаль, до сих пор не произнеся ни слова. На нем был темно-синий халат до щиколоток, тканевые туфли. В руках он держал черную шапочку – видимо, только что снял при входе. Он носил ту же нелепую прическу, что и остальные китайцы, которых Виктория видела с непокрытой головой – лоб и темя гладко выбриты, а оставшиеся волосы заплетены в косу.

Кто этот человек? Почему Ричард не представил его?

Словно услышав ее мысли, Харгрейвз небрежно махнул рукой:

– А это Лян. Посредник для китайских дел.

Никакого формального представления. Никакого «мистер». Просто «Лян». Как будто назвал предмет мебели.

Китаец стоял молча, держа шапочку в руках. Ричард и офицеры уже проходили в гостиную. Что делать? Поздороваться? Кивнуть? Проигнорировать?

Их глаза встретились. Китаец слегка кивнул – едва заметно, но это явно был знак вежливости. И она кивнула в ответ.

Невольно бросила взгляд на Ричарда – тот ничего не заметил – и торопливо последовала за гостями.

В гостиной Харгрейвз занял лучшее кресло, Темплтон сел рядом, Ричард – напротив. Лян вошел последним, встал у окна. Никто не предложил ему сесть, и он, казалось, этого и не ждал.

Офицеры сразу погрузились в разговор – о новостях из Англии, о ситуации в колониях, о последних назначениях в гарнизоне. Виктория слушала молча – от жены не ждали участия в подобных беседах.

Ричард слегка кивнул ей – безмолвный сигнал. Она встала и направилась к чайному столику. Сяо Ли уже принес кипяток.

Руки чуть дрожали, когда она брала чайник. Вдох. Выдох. Все будет хорошо.

– Майор Харгрейвз? – спросила она, поворачиваясь к гостям. – Молоко? Сахар?

– С молоком и хорошенько подсластить. – Он расплылся в улыбке. – Эх, мэм, в вашем доме и чай вкуснее!

Она налила чай, добавила молоко и сахар. Сяо Ли поднес блюдце с чашкой майору.

– Лейтенант Темплтон?

– Только молоко, благодарю.

– Ричард?

– Как обычно.

Без сахара, с каплей молока. Она помнила.

Все обслужены. Виктория повернулась, собираясь пройти на свое место. И увидела Ляна. Он стоял у окна, ни на кого не глядя, держа шапочку в руках.

Еще один гость. Нужно предложить чай.

Виктория потянулась к следующей чашке.

– Мистер Лян… Чай?

Лян поднял глаза. Взгляд скользнул на нее – быстро, предупреждающе – но было уже поздно.

Гостиная замерла.

Харгрейвз вскинул бровь. Темплтон моргнул, словно не веря своим ушам.

Ричард…

Его лицо окаменело. Глаза стали холодными, ледяными. Но голос – легкий, с ноткой смеха:

– Дорогая!

Виктория оцепенела. Кровь отхлынула от лица.

Ричард засмеялся – непринужденно, тепло.

– Моя жена утомилась от хлопот. – Он повернулся к Харгрейвзу и произнес извиняющимся тоном: – Ох уж эта женская сентиментальность. Она слишком добра.

Затем обратно к ней, голос мягкий, но взгляд – острый, как бритва:

– Китайцы не пьют наш чай, дорогая. У них свой. Не беспокойся о нем.

Харгрейвз снисходительно усмехнулся:

– Женщины – добрые создания, Кэрроу. Не умеют различать… ну, вы понимаете.

– Моя жена тоже порой чересчур потакает прислуге, – добавил Темплтон.

Все рассмеялись. Легкий, джентльменский смех.

Руки тряслись так, что едва не выронили чашку. Виктория поспешно поставила ее на поднос – фарфор звякнул о блюдце.

– Простите… я не подумала…

Ричард великодушно махнул рукой:

– Все в порядке. Не волнуйся, дорогая.

Но в глазах – обещание.

Виктория вернулась на диван. Села, расправила юбку, сложила руки на коленях. Внутри страх, холодный и острый. Внешне – только румянец и чуть подрагивающие пальцы.

Ричард уже вернулся к разговору. Темплтон рассказывал что-то о новых фортах. Беседа потекла дальше, словно ничего не произошло.

Но Виктория знала.

Этой ночью она заплатит за свою ошибку.

***

Вечер продолжался.

Виктория сидела на диване неподвижно, как фарфоровая статуэтка. Руки на коленях. Улыбка на губах. Мужчины разговаривали, а она считала удары сердца.

– Кстати, Кэрроу, я привел Ляна не для красоты, – произнес Харгрейвз. – Думаю, он вам пригодится для той самой… операции. – Он подмигнул. – Проверен в деле. Город знает как свои пять пальцев, связи есть где надо.

Ричард окинул китайца оценивающим взглядом.

– Надежен?

– Ручаюсь головой! – Харгрейвз повернулся к Ляну, махнул рукой. – Ну-ка, расскажи капитану про маршрут через северный канал.

Лян отделился от окна, подошел ближе.

– Маршрут идет через канал Чаньин, – сказал он. – Товар перегружают в лодки ночью. Склады в деревне Шашань – десять ли от берега. – Он на секунду задумался, пересчитывая в уме. – Около трех миль, сэр.

Виктория подняла глаза. Его английский был четким, почти безупречным. Легкий акцент – мелодичный, не искажающий слова. Явно не простой кули, а образованный человек.

– А сколько нужно подмазать местным? – спросил Харгрейвз, прихлебывая чай.

– Пять таэлей серебра каждому из трех офицеров таможни. Десять – старосте деревни. Он обеспечит охрану.

– Ха! – Темплтон фыркнул. – Дешево же продаются ваши чиновники.

Лян промолчал.

– Впечатляет, – Ричард с интересом разглядывал его.

– Он незаменим, – подтвердил Харгрейвз. – Теперь он ваш, Кэрроу. Поможет с той идеей, что мы обсуждали. – Он махнул рукой Ляну. – Достаточно. Жди за дверью.

Китаец кивнул и вышел. Ни намека на обиду на его лице, ни тени протеста. Но когда он проходил мимо Виктории, их взгляды на секунду встретились, и что-то промелькнуло в его глазах… Понимание? Сочувствие?

Или просто ей хотелось так думать?

***

Сяо Ли подал сэндвичи, холодное мясо, паштет. Ричард налил офицерам виски. Разговор продолжился.

– Эти чертовы тайпины, – проворчал Харгрейвз, сделав глоток, – сколько уже торчат в Нанкине? Восемь лет? Десять? И черта с два выкуришь их оттуда…

Виктория едва слушала. Взгляд скользил по столику с закусками – все ли на месте? Хватит ли сэндвичей? Не нужно ли принести еще тарелок?

Подняв глаза, чтобы проверить, удобно ли сидят гости, она нечаянно встретила взгляд Харгрейвза.

– Миссис Кэрроу, а вы слыхали о тайпинах? – поглаживая бакенбарды, поинтересовался тот.

Виктория растерялась.

– Я… нет, майор. Простите, я не…

– О, не извиняйтесь! Позвольте вас просветить. Тайпины – это местные бунтовщики. Подняли восстание против законной власти – династии Цин.

– Династии Цин? – она изобразила вежливый интерес.

– Это нынешние правители Китая, мэм, – вставил Темплтон, явно обрадованный возможностью блеснуть знаниями. – К вашему сведению, миссис Кэрроу, Китаем правят вовсе не китайцы.

– А кто же?

– Маньчжуры. Варвары откуда-то с севера. Завоевали Китай два столетия назад.

– Да что вы говорите!

– Именно так. – Харгрейвз с довольным видом кивнул. – И когда они захватили страну, первым делом заставили всех мужчин брить лоб и носить косу. Под страхом смерти, заметьте. – Он хмыкнул. – Вы же видели их дурацкие прически? Мы зовем это «свиной хвост».

Виктория невольно подумала о Ляне, которого так бесцеремонно выставили в прихожую. Выбритый лоб, длинная коса. Символ покорности. Принудительный. Под страхом смерти.

– А вот тайпины, – продолжал Харгрейвз, – отказываются брить волосы. В знак протеста против маньчжуров. Поэтому их еще называют «длинноволосыми бандитами».

– Их главарь вообще свихнулся, – фыркнул Темплтон. – Объявил себя младшим братом Иисуса Христа. Вы только представьте! Братом нашего Господа!

– Братом Христа? – Виктория округлила глаза.

– Да-да! – ухмыльнулся Харгрейвз. – Утверждает, что сам Бог-отец велел ему очистить Китай от маньчжуров, опиума и… что там еще было, Кэрроу?

– «Демонических иностранцев», – сухо бросил Ричард.

Виктория почувствовала его неодобрение – она задавала слишком много вопросов. Но Харгрейвз смотрел на нее с ожиданием, крутя в руке стакан. И она из вежливости спросила:

– И они… сильны? Эти… тайпины.

– Захватили полстраны, – Харгрейвз отпил виски. – Держат Нанкин уже восемь лет. А прошлой осенью едва не взяли Шанхай.

Виктория вздрогнула.

– Шанхай?

– Не бойтесь, мэм! – Он небрежно махнул рукой. – Пара залпов картечью с наших кораблей, и они дали деру, поджав хвосты.

– Но… – Виктория сглотнула. – Они сейчас далеко?

Секундная пауза.

– Ну… не очень-то, – признал Темплтон. – Засели в Сучжоу. Миль тридцать от нас, не больше.

– Господи…

– Не волнуйтесь, миссис Кэрроу! Шанхай – совсем другое дело! У нас укрепления, артиллерия, флот на Хуанпу. После того штурма все усилили вдвое.

– А ведь поначалу Британия даже собиралась поддержать этих тайпинов, – добавил Темплтон. – Они же вроде как христиане, хоть и еретики. Думали, с ними дела вести будет проще, чем с язычниками. Но потом эти чертовы фанатики запретили опиум! – Он фыркнул. – Представляете? А ведь половина нашей торговли с Китаем на опиуме и держится! Сами себе подписали приговор.

– К тому же, – добавил Харгрейвз, – цины капитулировали после нашей кампании. Так что нам проще иметь дело с законной властью, чем с бунтовщиками.

– Теперь мы помогаем императору. Обучаем местных, создаем новые отряды. Американец Уорд набирает целую армию против мятежников.

– Так что спите спокойно, мэм, – подмигнул Харгрейвз. – Тайпины хоть близко, но нам они не страшны. Все под контролем.

Ричард непринужденно рассмеялся.

– Боюсь, джентльмены, моя жена утомила вас своими расспросами. – Он улыбнулся Виктории. Глаза оставались холодными. – Виктория так редко бывает в обществе. Еще не привыкла к светским беседам. Верно, дорогая?

– Простите, – тихо сказала она. – Я не хотела…

– Ничего страшного, мэм! – Харгрейвз великодушно махнул рукой. – Дамам полезно понимать, что происходит вокруг.

– В меру, – мягко добавил Ричард. – В меру, конечно. – Он снова повернулся к гостям. – Ну что, господа, еще виски?

Виктория сидела, замерев. Слишком много вопросов. Слишком много слов. Слишком долго отвлекала мужчин на себя. Она за это заплатит.

***

В восемь Харгрейвз откинулся в кресле, довольно вздохнув.

– Благодарю за прекрасный вечер, Кэрроу.

Все поднялись со своих мест.

– Мэм, вы восхитительная хозяйка. – Харгрейвз поцеловал руку Виктории, снова задержав губы дольше приличий. Тошнота подкатила к горлу, но Виктория лишь улыбнулась.

Они вышли в прихожую. Китаец все еще был там.

– Ну что ж, Кэрроу, Лян теперь ваш. Не сомневаюсь, вы найдете ему достойное применение.

– Весьма признателен, майор.

Ричард повернулся к Ляну и впервые обратился к нему напрямую:

– Завтра в полдень придешь сюда. Обсудим детали.

Лян молча кивнул.

Виктория смотрела, как они уходят. На пороге китаец на секунду обернулся – взгляд скользнул по ее лицу. Потом дверь закрылась.

Тишина.

***

Ричард стоял в прихожей. Молчал.

Виктория начала подниматься по лестнице, надеясь скрыться в спальне, но тихий голос мужа пригвоздил ее к месту:

– Виктория. Сюда.

– Ричард, я…

– Я СКАЗАЛ – СЮДА.

Она спустилась. Медленно. Ноги ватные, чужие.

Он смотрел на нее с каменным лицом.

– Я же говорил. Все должно быть безупречно.

– Я… я не хотела… не знала…

– НЕ ЛГИ МНЕ! Ты знала! Неуклюжая, глупая деревенщина! Что подумал Харгрейвз? Что я женился на дуре, не знающей элементарных приличий?

Он схватил ее за руку. Рывок – она вскрикнула.

– Предложить чай узкоглазому! Словно он равный!

– Прости… это была ошибка…

– Ошибка?

Взмах руки. Удар. Щека вспыхнула, голова дернулась вбок. Виктория пошатнулась, схватилась за стену, чтобы не упасть.

– А как ты вела себя с Харгрейвзом? Он облизывал твою руку чуть ли не до локтя, а ты стояла и улыбалась как идиотка.

– Но что мне было делать?

– Вести себя как леди, а не как потаскуха! И эти вопросы! Тайпины, маньчжуры! Ты что, в политику решила податься?! – Он потащил ее к лестнице. – Жена офицера не задает вопросов! Жена офицера сидит молча и улыбается!

Она пыталась вырваться:

– Пожалуйста, я больше не буду…

Но он был сильнее. Намного сильнее. Неумолимо тащил ее наверх.

Дверь захлопнулась. Ричард швырнул Викторию на кровать – дыхание перехватило. Его глаза горели лихорадочным блеском.

– Опять ты провинилась. Опять я должен тебя учить.

Виктория попыталась отползти к изголовью. Он схватил ее за лодыжку.

– Ричард…

– Молчать!

***

Виктория лежала на полу. Каждый вдох словно пытка.

Зеленое платье разорвано, запятнано кровью из прокушенной губы. Рядом – скомканная бордовая шаль.

Ричард стоял над Викторией, тяжело дыша. Поправлял мундир. Его лицо постепенно возвращалось к обычному выражению.

– В следующий раз думай, прежде чем позорить меня.

Он вышел, тихо притворил дверь. Шаги удалялись по коридору – в кабинет, где он нальет себе виски и продолжит вечер как ни в чем ни бывало.

Виктория не двигалась. Смотрела в темноту под кроватью.

«Один день. Всего один хороший день».

Вчера он был нежен. Утром улыбался. Вечером подарил шаль. Она поверила, что буря миновала.

«Я старалась быть безупречной. Проверила каждую деталь. Но этого никогда не бывает достаточно».

С трудом она поднялась на колени. Встала, опираясь о кровать. Шагнула к туалетному столику.

Зеркало отразило чужое лицо. Растрепанные волосы, заплаканные глаза. Порванное платье обнажало плечо, где уже проступал багровый отпечаток пальцев.

И в этот момент, Виктория поняла одну простую, страшную вещь:

Дело не во мне. Никогда не было во мне.

Я могу делать все правильно – и это ничего не изменит. Он ВСЕГДА найдет причину.

Слезы покатились из глаз. Не от боли. От осознания.

Это никогда не кончится. Пока я с ним – всегда будет так.

Виктория подошла к окну, оперлась о подоконник – ноги едва держали. Отодвинула портьеру, прислонилась лбом к холодному стеклу. Внизу – темный сад. Дальше крыши европейского квартала, дым, поднимающийся из труб. А за ними, силуэт пагоды, едва различимый в ночи.

Этот город не был ее домом. Но и Англия больше им не была.

Я не могу так жить.

Не крик отчаяния. Всего лишь искра. Не решение. Не план.

Но она зародилась. И, подобно семени в земле, уже не могла не расти.

Глава 6. Неожиданный гость

Виктория сидела в гостиной с книгой в руках, но буквы расплывались перед глазами. Каждый вдох отдавался болью в ребрах – там, где Ричард вчера нанес удар. Она попыталась найти более удобное положение – тщетно. Синяки были везде.

Ричард ушел рано утром, даже не упомянув о вчерашнем. Будто это было в порядке вещей – избить жену, а затем отправиться на службу как ни в чем ни бывало.

Виктория перелистнула страницу, хотя не помнила ни слова из прочитанного. Взгляд упал на запястья – на бледной коже проступали темные синяки. Она одернула рукава.

«Не могу так жить», – мысль, пришедшая к ней вчера в темноте, вернулась. Но при свете дня она казалась невозможной, нелепой. К кому ей обратится? Куда пойти?

Здесь, в Шанхае, у нее не было друзей, только жены офицеров и торговцев, с которыми она едва успела познакомиться. Вернуться в Англию? К матери, которая считает Ричарда «благословением Господним» и живет на его ежемесячное содержание? В общество, которое осудит ее за неспособность угодить мужу?

Звон дверного колокольчика заставил ее вздрогнуть.

Книга выскользнула из пальцев, с глухим стуком упала на ковер. Виктория замерла, прислушиваясь. Кто мог прийти в такое время? Ричард должен вернуться только к ужину.

Ван Лао открыл входную дверь, и до Виктории донеслась приглушенная китайская речь. Через минуту дворецкий появился в дверях гостиной.

– Мэм, – склонив голову, произнес он. – Посетитель для капитан. Называться Лян. Говорить – капитан велеть приходить сейчас.

Он замолчал. Больше ничего не добавил, но в воздухе повис невысказанный вопрос. Что прикажете?

Сердце забилось сильней. Виктория нахмурилась, припоминая. Да, вчера… Ричард вроде бы велел переводчику прийти в полдень. Но сейчас мужа нет дома.

Что же делать?

Отослать? Но если это важно, если Ричард вернется, а китайца нет… Он не простит такого промаха.

Попросить его ждать на улице? Нет, это оскорбительно. Ричард назначил встречу, а она выставляет его гостя за дверь?

Принять? Одна, без мужа в доме?

Ван Лао ждал, не подавая виду. Но Виктория знала – решение должна принять она. И любое может оказаться неправильным.

– Наверное, капитан скоро вернется, – услышала Виктория собственный голос. – Проводите посетителя в гостиную…

Дура! Надо было сказать «в кабинет». Это – подобающее место для деловых встреч. А гостиная для – светских визитов.

Но Ван Лао уже склонил голову:

– Слушаюсь, мэм.

Он отступил в коридор. Виктория услышала тихий обмен фразами по-китайски, затем шаги, приближающиеся к гостиной.

Она быстро пригладила волосы, одернула рукава. Сердце учащенно стучало.

Ван Лао появился в дверях первым, отступил в сторону, пропуская гостя.

Лян перешагнул порог, на мгновение замер – словно понимая неловкость ситуации – затем поклонился. Выбритый лоб делал его лицо открытым, ясным, почти юным. Строгий халат темно-синего цвета выглядел безупречно опрятным.

– Прошу прощения за вторжение, мэм, – с легким акцентом произнес он. – Капитан Кэрроу назначил встречу на это время.

Ван Лао стоял у двери, не уходя. Формально соблюдая приличия – свидетель, старший слуга. Виктория почувствовала волну благодарности к старику.

– Моего мужа сейчас нет дома, – ответила она, удивляясь, как ровно звучит ее голос. – Но раз он назначил встречу… полагаю, он скоро вернется. Если хотите, вы можете подождать.

Она указала на кресло – и тут же поняла, что снова нарушила незримую границу. Предложила китайцу сесть в английской гостиной, как равному.

Лян помедлил, словно понимая двусмысленность положения. Его взгляд скользнул к Ван Лао, затем вернулся к Виктории. Он склонил голову в легком поклоне и сел на самый край кресла, держа спину прямо.

Виктория опустилась на диван, стараясь не морщиться от боли.

Что теперь? Предложить гостю чай? Нет, после вчерашнего это было бы ошибкой.

Повисло мучительное молчание. Виктория не знала, о чем говорить с этим странным посетителем. Собравшись с духом, она решилась нарушить тишину.

– Вы прекрасно говорите по-английски, мистер Лян. Где вы учились?

– В Кантоне, мэм. У американского миссионера, преподобного Робертса.

Виктория кивнула, хотя имя ей ничего не говорило.

– Значит, вы христианин?

Лян помедлил с ответом:

– Изучал Писание, мэм.

Его английский был правильным, но в нем отсутствовала непринужденность. Он будто взвешивал каждое слово перед тем, как произнести.

– Это похвально, – сказала Виктория и тут же поняла, как снисходительно это прозвучало.

Молчание вернулось. На камине громко тикали часы. Где-то на улице проехала телега, торговец что-то выкрикивал по-китайски.

Взгляд Виктории упал на книгу, лежащую на ковре там, где она ее уронила. Она потянулась, чтобы поднять, но от боли в ребрах потемнело в глазах. Она невольно задержала дыхание, впиваясь пальцами в обивку дивана.

Лян встал, поднял книгу раньше, чем она успела. Молча протянул.

– Благодарю, – пробормотала Виктория.

Он вернулся в кресло. Тишина сгустилась. Виктория судорожно искала тему для разговора, но в голове была пустота.

Внезапный звук снаружи – цокот копыт, скрип колес – заставил ее замереть. Экипаж подъезжает к дому?

Ричард. Он вернулся. Застанет ее здесь, с китайцем в гостиной…

Сердце суматошно забилось. Руки задрожали, книга выскользнула из пальцев на диван.

Экипаж проехал мимо, звук растаял вдали.

Виктория медленно выдохнула.

Лян поднялся.

– Простите, мэм. Мне, вероятно, следует уйти. Я вернусь вечером, когда капитан будет дома.

– Да, конечно, – с облегчением сказала Виктория. – Капитан обычно возвращается к семи.

Она начала подниматься, чтобы проводить его до двери. Но стоило ей встать, как комната поплыла. Головокружение накатило волной. Колени ослабли, и Виктория пошатнулась.

Лян тут же оказался рядом, подхватил ее под локоть – осторожно, едва касаясь, соблюдая приличия даже в такой ситуации. Почти в тот же миг Ван Лао поддержал Викторию с другой стороны.

Они помогли ей опуститься на диван. Она часто и неглубоко дышала, борясь с наползающей темнотой.

Ван Лао выпрямился, повернулся к двери и крикнул что-то по-китайски. По интонации Виктория догадалась: зовет Ли Мэй, велит принести воды.

– Простите, – пробормотала она. – Я просто… встала слишком резко.

– Позвольте проверить ваш пульс, мэм, – попросил Лян. – Я немного изучал медицину.

Ван Лао оценивающе посмотрел на него, затем слегка кивнул.

Виктория нерешительно протянула Ляну руку. Тот присел на край дивана, осторожно взял ее запястье.

И тут рукав ее платья задрался, обнажая синяки.

Пальцы Ляна на ее пульсе замерли.

Виктория попыталась отдернуть руку, но он ее удержал – бережно, но твердо.

Их взгляды встретились.

Его глаза были темными, почти черными – миндалевидной формы, непохожими на привычные ей английские с их серостью или голубизной. У внешнего уголка левого глаза, темнела родинка – небольшая, но заметная.

Он смотрел на нее с пониманием – тихим, безоговорочным. Он знал. Знал, откуда синяки, как они появились, что они означают.

Но вслух лишь произнес:

– Пульс слабый. Тонкий, как нить. – Он помедлил. – Недостаток крови и ци. Тело и дух… не в покое.

Он отпустил ее руку и отстранился.

Виктория поспешно одернула рукав, пряча синяки. Щеки обожгло стыдом. Чужой человек увидел. Узнал.

Лян отвел взгляд – тактично, давая ей время прийти в себя. Но что-то в его лице оставалось жестким – скулы, линия рта.

В гостиную вошла Ли Мэй и с легким поклоном протянула Виктории стакан. Виктория взяла его обеими руками – пальцы все еще дрожали – и поднесла к губам.

Пока она пила, Лян что-то говорил служанке по-китайски – короткие, четкие фразы. Ли Мэй внимательно слушала и кивала.

Потом он повернулся к Виктории:

– Я объяснил где найти одну аптеку. Там продают мазь из целебных трав. Ускоряет заживление… случайных ушибов.

Виктория покраснела. «Случайных». Они оба знали правду.

– И травяной сбор для чая. Успокаивает, помогает уснуть, – добавил Лян и уточнил, коротко взглянув ей в глаза: – Только травы, мэм. Никакого опиума.

При слове «опиум» его челюсти сжались. Что-то темное промелькнуло в глазах – горечь? Боль? Виктория не успела понять.

– Спасибо, – прошептала она.

Служанка поклонилась и вышла. Ван Лао остался у двери.

– Вам лучше? – спросил Лян.

– Да, – Виктория заставила себя выпрямиться. – Благодарю вас.

Лян поднялся, расправляя складки халата. Лицо снова стало невозмутимым.

– Мне следует идти, – сказал он. – Вернусь вечером. Прошу прощения за беспокойство.

Виктория кивнула, не в силах ничего произнести.

Лян поклонился и направился к двери. Ван Лао последовал за ним, чтобы довести до выхода.

Виктория осталась в гостиной одна.

Сквозь шторы пробивался луч полуденного солнца, рисуя золотистый прямоугольник на ковре. Снаружи доносились крики торговцев, звон колокольчиков, плеск воды.

Она прикоснулась к запястью – там, где его пальцы проверяли пульс, где он увидел синяки.

Чужой человек теперь знал. Китаец, с которым она была едва знакома.

И странным образом это не усиливало стыд. Наоборот – словно тяжесть, которую она несла в одиночестве, стала чуть легче от того, что кто-то другой узнал правду.

«Он видел, – подумала Виктория, – понял».

И не отшатнулся.

Впервые за многие месяцы в ее сердце затеплилось нечто – нет, не надежда.

Но осознание.

Что, возможно, за стенами ее клетки существует мир, где не все подчиняется жестоким правилам Ричарда.

Мир, где кто-то может увидеть ее настоящую – и не осудить.

Глава 7. Мутная вода

Лян Юньфэй выходил из дома Кэрроу с ощущением, будто что-то внутри сдвинулось с места – словно камень, лежавший неподвижно годами, вдруг покатился вниз.

Солнце било в глаза, отражаясь от беленой штукатурки особняков, от медных табличек, от лакированных экипажей, в которых восседали заморские дьяволы – фаньгуи, как их называли в китайском квартале.

Воздух был тяжелым, густым. Речная влага Хуанпу смешивалась с запахами чужого мира: конский навоз, сигарный дым, жирная пища с кислым молочным душком. А еще – железо, порох, оружейное масло. Запах завоевателей.

Лян шел медленно, как и положено покорному переводчику. Голова склонена, коса болтается по спине – та самая коса, что он каждое утро заплетал с ненавистью, горькой, как полынь.

Но внутри мысли метались, словно птицы в клетке.

Синяки.

Темные отметины на ее запястьях – словно впечатавшиеся в кожу браслеты. Лян знал, откуда они. Видел вчера, как она вся сжалась, по ошибке предложив ему чай, как затравленно посмотрела на мужа. Сегодня – как вздрогнула от проезжающего экипажа за окном.

Виктория Кэрроу была англичанкой. Женой офицера-завоевателя. Представительницей той самой расы, что принесла опиум в Китай, унизила Поднебесную, сожгла Летний дворец.

Лян должен был ненавидеть ее. Должен был видеть в ней лишь врага – одну из тех, с кем он поклялся бороться.

Но когда он коснулся ее запястья, проверяя пульс, когда она смотрела на него своими светло-голубыми глазами, полными страха и стыда, когда торопливо одергивала рукав, пытаясь скрыть синяки – он увидел не англичанку. Он увидел жертву. И захотел защитить.

Это было неправильно. Опасно. Настоятель монастыря когда-то учил его: «Сострадание – великая добродетель, но оно не должно ослеплять воина. Научись видеть чужую боль, но не позволяй ей отвлечь тебя от пути».

Лян остановился у края набережной, оперся руками на хлипкие деревянные перила. Берег здесь был укреплен сваями и досками, между которыми хлюпала грязная вода.

По Хуанпу скользили сампаны – плавучие дома речного народа танка. Они жили, рожали детей, умирали на воде, не зная ничего, кроме реки. А дальше качались на волнах корабли варваров – черные, грозные, с пушками, направленными на город.

«Ее судьба не должна тебя волновать, – сказал себе Лян, глядя на воду. – Твой долг – служить Небесному Царству. Изгнать маньчжурских захватчиков и западных варваров. Одна англичанка ничего не значит в этой войне».

Но в памяти всплывало ее лицо – бледное, изможденное. Когда она начала падать, он инстинктивно поймал ее, и ощутил под пальцами какая она хрупкая – словно фарфоровая ваза, которую легко разбить.

В монастыре его учили чувствовать поток ци в человеке, и в ее теле этот поток был слабым, прерывистым, как дыхание умирающей птицы. Истощение от постоянного страха, от насилия, от необходимости притворяться.

Лян стиснул перила.

Не думай о ней!

Но образ не отпускал.

Потому что она напомнила тебе о Мэйхуа.

Мэйхуа, которая умерла у него на руках, прошептав: «Спаси тех, кого еще можно спасти».

И Виктория Кэрроу, с ее синяками и испуганными глазами, разбудила в нем что-то, что он думал, уже похоронил глубоко. Желание защитить.

«Ты не можешь ее спасти, – холодно сказал голос разума. – Она чужая. Вмешаешься – только навредишь ей и себе. Твоя миссия важнее».

Лян разжал пальцы. Выпрямился. Солнце стояло высоко – час Лошади подходил к концу. Кэрроу вернется к часу Собаки. Значит, у него еще есть время до встречи.

Встречи, на которой британский капитан расскажет о своих планах.

***

Лян вернулся к дому Кэрроу на закате. Небо на западе пылало розовым и золотым, резкие тени особняков рассекали набережную на полосы света и тьмы.

Он встал неподалеку от дома, прислонившись спиной к забору соседнего здания. Китайцу не пристало ждать у парадного входа.

Дом Кэрроу – два этажа, светло-желтая штукатурка местами потемнела от влаги. Массивный, квадратный, без резных карнизов и изящества китайских крыш. Варвары строят грубо, но прочно.

Лян наблюдал за улицей, отмечая детали: британский патруль, торговец сладостями в конце переулка, индийский наемник в тюрбане у соседних ворот. Привычка шпиона – замечать, запоминать, читать местность словно карту: где опасность, а где путь к отступлению.

Наконец послышался звук, который он ждал.

Паланкин.

Лян выпрямился, но не вышел из тени. Хороший охотник сперва изучает зверя. Сначала оценить – пьян Кэрроу или трезв, доволен или зол.

Паланкин остановился у входа. Шторка отдернулась, и появился капитан.

Огромный – даже для фаньгуя. Волосы цвета подгнившей соломы. Лицо красное, как вареный краб – бледная кожа варваров плохо переносит здешнее солнце.

Он бросил носильщикам несколько монет – словно собакам кость – и повернулся к дому. Именно тогда Лян позволил ему заметить себя.

Пауза. Оценивающий, высокомерный взгляд.

– А, ты здесь! – небрежно бросил Кэрроу. – А я про тебя совсем забыл. Ждешь, значит? Молодец!

Лян выступил из тени, поклонился.

– Я пришел, как вы велели, сэр.

Кэрроу небрежно махнул рукой – «следуй за мной» – и направился к дому, не оглядываясь, уверенный, что Лян подчинится.

Ни «здравствуйте», ни «спасибо, что пришли». Для таких, как Кэрроу, китайцы не заслуживают вежливости.

Лян последовал за ним, держась на два шага позади. Держал невозмутимое лицо, но внутри поднималась знакомая, горькая ненависть.

Он видел это каждый день. Британцы, французы, американцы – все смотрели на китайцев как на низшую расу. Христос проповедовал равенство всех перед Богом, но на деле они считали китайцев недочеловеками – слишком глупыми, слишком слабыми, слишком дикими, чтобы управлять собственной страной.

«Сейчас главное – узнать планы этого фаньгуя, – напомнил себе Лян, входя в дом. – Сосредоточься».

***

Кабинет был заставлен мебелью варваров – грузной, темной, словно вырубленной из цельных стволов. Ничего изящного, легкого что было бы в китайском жилище – ни резных ширм, ни лакированных столиков, ни пустого пространства, дающего взгляду отдых.

Здесь каждый угол был заполнен, захвачен. Варвары так живут – берут все, что видят, заполняют все, до чего дотянутся. Но то, что лежало на этих полках, что висело на стенах – было китайским, награбленным, вырванным из контекста и превращенным в трофей.

Нефритовая печать императорской семьи теперь служила пресс-папье на письменном столе. Свиток с каллиграфией, выполненной рукой какого-то ученого мужа, висел на стене вверх ногами. Бронзовая курильница для благовоний была набита пеплом от сигар.

Они грабят наши дворцы, крадут наше наследие – и потом выставляют в своих варварских жилищах напоказ.

Внутри разгоралась тихая ярость. Ярость, которую Лян давно научился держать на цепи.

Кэрроу направился к буфету, налил себе алкоголь – щедро, половину стакана. Выпил залпом, не поморщившись. Плюхнулся в кресло, закинул ногу на ногу. Небрежность хозяина.

Лян стоял с легкой почтительной улыбкой, слегка опустив глаза. От Кэрроу воняло как от большинства фаньгуев – мокрая шерсть мундира, кисловатый пот. Поверх – духи, тяжелые, резкие, которыми варвар пытался замаскировать смрад своей плоти. Безуспешно. Запахи наслоились друг на друга, создавая почти нестерпимую вонь.

– Нечасто встретишь китайца с таким английским, – наконец произнес Кэрроу. – Харгрейвз сказал, ты учился у миссионеров. Это правда?

– Да, сэр, – ответил Лян. – Американские миссионеры в Кантоне. Я изучал английский, Библию, западные науки.

– Христианин, значит? – хмыкнул Кэрроу.

Лян на мгновение замер.

Опасный вопрос. Тайпины считают себя христианами, следуют Библии, поклоняются Небесному Отцу. Но их веру западные люди объявили ересью. Для них тайпины – враги, которых нужно уничтожить.

– Я изучал Писание, сэр, – произнес он осторожно, не поднимая глаз. – Миссионеры учили меня вере и добродетели.

– Хорошо. – Кэрроу сделал глоток. —Тогда ты должен понимать, что такое цивилизация.

«Цивилизация», которая сжигает деревни, насилует женщин, травит народ опиумом.

Лян промолчал.

– Видишь, это и есть бремя белого человека – нести свет цивилизации вам, диким народам. – Кэрроу откинулся в кресле. – Вы, китайцы, не справлялись сами – ваша империя прогнила, ваши чиновники воруют, ваш народ курит опиум и прозябает в невежестве. Мы пришли навести порядок.

Лян слышал это уже десятки раз от разных иностранцев. Всегда одна и та же самоуверенность, убежденность в своем праве на господство. Они искренне верили в то, что говорили. Самооправдание, возведенное в добродетель.

«Ваш народ курит опиум». А кто продает нам этот яд? Кто начал войну, когда император попытался его запретить?

Но вслух он произнес:

– Британская империя велика, сэр. Ваша мудрость превосходит нашу.

Кэрроу довольно усмехнулся. Он любил слышать это – подтверждение своего превосходства.

– Именно, – он наклонился вперед. – Вот поэтому мне и нужен толковый китаец, который понимает, как устроен мир. Харгрейвз сказал, ты знаешь многих чиновников в городе. Это правда?

– У меня есть некоторые связи, – осторожно ответил Лян.

– Хорошо. – Глаза цвета мутной воды Хуанпу хищно блеснули. – У меня есть одна идейка. Очень прибыльная. Но для нее нужен посредник, который устроит встречу с нужным чиновником.

Лян слегка наклонил голову, изображая интерес.

– Чем я могу быть полезен, сэр?

Кэрроу допил, резко поставил стакан. Встал, подошел к окну. Его силуэт зловеще темнел на фоне заката.

– Шанхай – настоящая золотая жила, – начал он. – Если знаешь, где копать. Опиумная торговля, конечно, дело прибыльное, но там уже все поделено. Большие компании вроде «Джардин и Мэтисон» контролируют основные потоки. Мне, офицеру, достаются крохи – сопровождение, охрана грузов. Неплохо, но этого недостаточно.

Пауза. Лян ждал. Внутри напряжение, на лице – вежливый интерес. Что-то в тоне варвара говорило: сейчас прозвучит нечто важное. Нечто, что нужно запомнить и передать в Небесную столицу.

– Но есть другие возможности, – продолжил Кэрроу. – Харгрейвз и я кое-что придумали. Трудоустройство… рабочей силы. – Он обернулся, посмотрел на Ляна. – В Индокитае, в Сингапуре, в Калифорнии – нужны рабочие руки. Дешевые. Послушные. Особенно женщины. Молодые женщины.

В кабинете повисла тишина – тяжелая, липкая, как паутина.

Он собирается вывозить женщин. Как скот.

– Понимаю, сэр, – спокойно произнес Лян.

– Хорошо, – Кэрроу вернулся к буфету, налил себе выпивки. – Проблема в том, что для этого нужны документы. Официальное разрешение от китайских властей на вывоз рабочей силы. Печати, подписи – все как положено. Иначе может подняться шум. – Он сделал глоток, посмотрел на Ляна поверх стакана. – Мне нужен чиновник. Какой-нибудь мандарин в порту с доступом к нужным печатям. Кто-то, кто оформит документы. Без лишних вопросов.

Лян медленно кивнул.

– Это… деликатный вопрос, сэр.

– Верно, деликатный, – усмехнулся Кэрроу. – Именно поэтому нужен сообразительный парень вроде тебя. Харгрейвз говорит, за взятку мандарины готовы на все. Но нужен посредник – кто-то, кто знает, к кому подойти, как договориться. Понимаешь?

– Да, сэр. – Внутри все кипело, но голос оставался почтительным. – Понимаю.

Хочешь, чтобы я помогал тебе продавать женщин в рабство.

– Если позволите спросить… сколько вы заплатите за такую услугу? – поинтересовался он.

Кэрроу усмехнулся, довольный, что китаец думает о деньгах. Жадность он понимал. Жадностью можно управлять.

– Плата щедрая, – сказал он. – Скажем, пять таэлей серебра.

Лян помедлил, притворяясь, что взвешивает предложение. Нельзя соглашаться слишком быстро – подозрительно.

– Пять таэлей – хорошие деньги, сэр, – осторожно произнес он. – Но дело опасное. Если власти узнают, что я помогал вывозить женщин… меня казнят. Может быть… десять таэлей? За такой риск?

Кэрроу прищурился. Затем рассмеялся.

– Ты не только сообразительный, но и деловой! – Кивнул. – Ладно. Десять таэлей, так уж и быть.

– Благодарю, сэр. Очень щедро с вашей стороны, – склонил голову Лян. – Думаю, я знаю одного человека. Мандарин седьмого ранга в портовом управлении. Он имеет доступ к нужным печатям.

Это была правда. Такой чиновник существовал. Жадный, продажный. Подкупить его не составит особого труда.

– Отлично! Устрой нам встречу. Где-нибудь на нейтральной территории без посторонних глаз.

– Сделаю все, что смогу, сэр.

– Вот и славно. – Кэрроу плеснул себе еще выпивки. – И, китаец, – он обернулся, – никаких фокусов. Если попытаешься меня обмануть, тебе не поздоровится. Понял?

– Понял, сэр. Я всего лишь бедный переводчик. Мне нужны деньги. Я не имею причин обманывать такого щедрого работодателя.

– Вот и правильно. Знаешь, я сразу понял, что ты соображаешь что к чему. Сильный пожирает слабого – это закон природы. Британия сильна, значит, мы берем то, что нам нужно. А умные китайцы вроде тебя получают свою долю. Все в выигрыше, верно?

Кроме девушек, которых ты собираешься продать. Кроме семей, которые будут оплакивать потерю дочерей. Кроме моего народа, который вы грабите и унижаете, оправдывая «законом природы»

– Да, сэр. Все в выигрыше.

– Теперь об оплате, – Кэрроу вернулся к столу. – Я дам тебе пять таэлей – аванс, так сказать. Когда чиновник поставит печати, получишь еще пять. Справедливо?

– Более чем, сэр, – согласился Лян. – Вы очень великодушны.

Кэрроу достал из ящика стола мешочек серебра и отсчитал пять слитков.

– Вот пять таэлей. – Он усмехнулся. – Хотя, если хочешь, могу часть выдать опиумом. Многие китайцы предпочитают так. Скажем, два таэля серебром, три – опиумом?

Лян смотрел на слитки. В памяти вспыхнул образ отца – трясущегося, умоляющего торговца дать ему еще одну дозу. Мать на смертном одре: «Никогда не прикасайся к яду, который разрушил нашу семью…»

Он медленно покачал головой.

– Благодарю, сэр, но я предпочитаю серебро.

Кэрроу приподнял брови.

– Китаец, отказывается от опиума? – Рассмеялся, покачал головой. – Первый раз вижу. Ладно. Как скажешь.

Он пододвинул слитки к Ляну.

– Бери.

Лян взял слитки – тяжелые, холодные. Кровавые деньги.

– Благодарю, сэр, – он спрятал серебро в поясной кошелек. – Я вас не подведу.

– Вот и славно, – Кэрроу опустошил стакан, поставил на стол. – Договорились. Ты приведешь чиновника, я приду с Харгрейвзом, обсудим детали. Есть вопросы?

– Нет, сэр. Все ясно.

– Отлично. – Кэрроу вдруг замер, словно что-то вспомнил. – Кстати, ты заходил сегодня днем?

Холодок пробежал по спине. Вопрос явно задан неспроста.

– Да, сэр. Я пришел в полдень, как вы велели. Ваша супруга сказала, что вы вернетесь только вечером. Я решил прийти позже.

Кэрроу прищурился.

– Жена говорила с тобой?

– Совсем немного, сэр. Я объяснил, что вы велели прийти. Она сказала, что вы вернетесь вечером. Это все.

Пауза. Лян спокойно выдержал пытливый взгляд.

– Понятно. Ладно, ступай. Жду вестей. И помни – никаких фокусов.

Лян поклонился, вышел из кабинета и притворил за собой дверь.

Варвар поверил. Хорошо. Теперь – продолжать. Утроить встречу с мандарином, выведать детали схемы, узнать остальных участников. Передать сведения тайпинам.

Спустившись по лестнице, Лян прошел мимо закрытой двери гостиной. Вдруг представилось, как Виктория, сжавшись в углу дивана, слушает шаги наверху. Ждет мужа, как приговоренный ждет палача…

Не мое дело.

Лян ускорил шаг.