А.В. Манин-Уралец
"Три кашалота". Враг всегда здесь. Детектив-фэнтези. Книга 52

I

Генерал Бреев, высокий и подтянутый, одетый с иголочки в иссиня-темный костюм, монотонно вышагивал по ковровым дорожкам вокруг собравшихся в его кабинете сотрудников, сидящих напротив его стола полукругом. Его лакированные туфли на толстой подошве порой издавали легкий скрип. Не слышать этого он не мог. Полковник Халтурин, чьи тяжелые кулаки лежали перед ним на столе, невольно подумал, что в такой экипировке к врагу незаметно не подойдешь. Туфли генералу надо обязательно поменять. Всю пару. Чтобы не быть похожим на «высокого блондина в желтом ботинке» или «рассеянного с улицы Бассейной».

Наконец, Бреев, кажется, и сам почувствовал неладное и занял место за своим массивным столом, большую часть которого покрывала кожа зеленого оттенка со змеиным узором, вероятно, особо крупного тигрового питона. Всегда во всем безупречный, будто с каждого утра заряжаемая и отлаженная машина, он продолжил.

– Итак, мы открываем отдел дискретного отслеживания неизвестных объектов драгметаллов и самоцветов «Дон-Диссонанс», перетекающих из регионов в Москву, – говорил Бреев под монотонное покачивание большой и тяжелой головы полковника, сосредоточенно глядящего перед собой в несуществующую точку. – Очевидно, мы наблюдаем нарушение контролируемой кривой контрабандных поставок… Капитан Космакова, что у вас?..

Она, поднявшая руку, прося слова, тут же встала, по пути бодро одернув мундир в нескольких местах, но с сонным выражением лица, довольно нудно зачитала:

– Дискретное отслеживание – это, для уточнения, отслеживание объектов, состоящих из отдельных частей, дробных и точечных, изменяющихся между различными стабильными состояниями. И… и… – В ее руках зашуршали листки.

– Хорошо, достаточно, благодарю, вас Мария Дмитриевна, присаживайтесь.

Космакова села, по пути ущипнув и дернув по бокам свою узкую юбку так, словно на ней были широкие солдатские галифе.

– Михаил Александрович! – дальше вел совещание генерал.

Услыхав свое имя, Халтурин с готовностью, но все же, казалось, недостаточно быстро, учитывая торжественность момента, встал и тоже одернул плотно облегавший его, тоже безупречный, мундир.

– Слушаю, Георгий Иванович! – Полковник поднял над столом крупный сильный торс, как поднял бы штангу, чуть пошатнувшись.

– Доложите, о какой обстановке идет речь.

– Есть!.. Обстановка, Георгий Иванович, явно указывает на то, что где-то в регионах вскрываются старые либо скапливаются новые крупные объемы сокровищ. Криминальный фактор, несомненно, обострится…

– Новый отдел поручаю вам взять под особый контроль. Помимо аналитико-следственных, ему также вменяются и оперативно-розыскные функции. Начальник отдела «Дон» будет мною назначен, а команду можете подобрать сами! Уверен, с этим делом не затянете.

– Так точно! – с суровым выражением на мужественном лице и с тяжелым спокойным взглядом под густыми бровями, обращенном чуть в сторону от генерала, глухо ответил Халтурин.

– Надо учесть, что помимо открытых источников доходов предпринимателей, владеющих драгоценностями, то есть честно ими заработанных финансовых средств, где честность, правда, всегда весьма относительна, даже самые добропорядочные из них не побрезгуют причерпнуть к своему состоянию хотя бы еще немного сокровищ из местных древних захоронений. Как и из прежде разведанных, но забытых на время рудников или россыпей драгметаллов. Вы согласны?

– Все так и есть! – уже несколько вальяжно отреагировал Халтурин. – Так же, как никогда не подумаешь, что человек может быть Александром Македонским, Монте Кристо, князем Меньшиковым или просто рядовым удачливым алхимиком, потому что каждый из них, наоборот, выглядит как Плюшкин или «человек в шинели» Гоголя, Нил со «дна» Горького или Каратаев Толстого – одинаково счастливые люди, но разные в постигших их несчастьях.

– Хорошо, хорошо… Можете присесть… С вами, надеюсь, все в порядке, Михаил Александрович? – спросил, пытливо заглянув в лицо Халтурина, Бреев.

– Все в полном порядке, благодарю!

В голове Халтурина, однако, шла своя аналитическая работа. В ведомстве сразу же пришли к выводу, что новая задача, которую сейчас озвучил генерал, была поставлена перед сотрудниками по личной просьбе президента страны. Следовало более тщательно выявить то, сколько в каждом регионе скопилось неучтенных богатств, и с какой целью годами и десятилетиями, а то и целыми столетиями оставались неприкосновенными те богатства, тайны о которых передавались из поколения в поколение, словно в династиях стражников сокровищ. Это являлось не стандартным фактором в работе, а противовесом непрерывному и континуальному фактору по шкале стабильности выявления ведомством «Три кашалота» генерала Бреева драгметаллов, самоцветов и крупных валютных сумм в сокровищницу страны. Активизация криминальной составляющей в размеренной деятельности обещала много новой интересной работы конкретно для оперативно-розыскной и аналитико-следственной службы «Сократ», возглавляемой полковником Халтуриным. Вместе с тем, главной цифровой системе «Сапфир» с ее усиленными блоками искусственного интеллекта «Танаис», обладающей всей информационной подноготной казачьей истории во всех источниках, предстояло извлечь на свет божий тайны, связанные с природными и рукотворными сокровищами, разработкой залежей драгметаллов, самоцветов и их использованием, опираясь на деятельность различных личностей, в том числе их трудов и мемуаров.

– Вопрос – откуда прежде всего следовало бы начать работу в этом направлении, – вступил в разговор подполковник Седлотертов, внося своим звонким баритоном ощущение незыблемости решения сиюминутных проблем, – нами снят с повестки дня с тех пор, как соседняя «братская» Украина объявила о своем намерении вступить в противостоящий нам военный северо-атлантический блок НАТО, а на ее территории возник целый ряд вражеских секретных лабораторий с целью создания биологического и психотропного оружия против славянского населения и других народов России. Но пока противостояние ограничено Донбассом и не разрушены цифровые сети. С помощью «Танаиса» нужно успеть извлечь по нашей проблеме, связанной с казачеством, все, что только возможно!..

Халтурин знал, что в разных лабораториях уже ведутся геномные исследования для изучения отличительных физических и даже морально-нравственных качеств и характеристик казачьего народа, прослойки русских людей, которые вобрали в себя черты многих народов и этносов, как украинских и белорусских, так и уральских, сибирских, забайкальских, всех, от Калининграда до Чукотки. Разведка доносила, что грядет попытка тотального развенчания русского духа, а также искусственное деление казачества на правильное и неправильное, и «неправильным» будет то, которое тяготеет корнями к малой родине, а духовно – к Москве.

II

Халтурин, как и Седлотертов, имели в своих родах предков из казачьих регионов: у него, Халтурина, они были яицкими, у Седлотертова – донскими. Разумеется, имелись, хотя бы даже чисто духовно, казачьи корни у значительного числа людей, окружающих каждого москвича, петербуржца, екатеринбуржца, даже каждого жителя Башкирии, Калмыкии, Бурятии или Камчатки.

Халтурин и прежде чувствовал всеми фибрами души, что вопрос об этносах, о русской душе и русской крови в каждом народе и каждом племени однажды встанет во весь рост, а, значит, глубоко проникнет и в деятельность «Трех кашалотов». В мире начиналась борьба за богатства не на жизнь, а на смерть. И врагом будет сделано все, чтобы разрушить русский казачий дух, в котором действует священное правило: «Не считай сына врага своего и соседа своего ниже достоинством собственного сына!» Именно эта мораль, обогащенная опытом православного духа, теперь становилась поперек горла тем, кто мечтает занять место у штурвала плывущей в космосе планеты Земля и, глядя на карту мировых сокровищ, иметь возможность ткнуть пальцем в любую точку и сказать, что это – «тоже мое!»

Каждый народ России, где бы ни проживал, и на землях казачества в том числе, а это, считай, вся Россия и есть, аналитическая и оперативная работа обещала, безусловно, много интересных находок. Ведь многие казаки, в том числе и из дворянских семей, когда-то связывали свою судьбу со службой в царской гвардии, с личной охраной государей, и их потомки могли хранить тайны сокровищ, к которым где-то и когда-то прикоснулись их предки.

«Итак, – размышлял Халтурин по окончании совещания, заняв место в своем кабинете, – на тропинку, ведущую к забытому золотому кладу, в принципе, может указать деятельность любого наиболее успешного казачьего рода! Посмотрим, что выдала в мой поисковик наша всевидящая система «Сапфир»!

Перед тем, как идти к генералу, он лично заложил программу поиска кандидата на исследование его родословной, образа жизни, всего, что вызвало бы интерес, подозрение, родило версию, от чего бы можно было танцевать, чтобы, в конце концов, прийти к искомому результату – к «золотому следу».

Среди все возрастающего количества кандидатов, портреты и краткие резюме которых представали на экране, поисковик вдруг жирно, хотя и как бы мимоходом, указал на одного кандидата в «фигуранты», Евсея Смеяновича Еркашина. Жирным подчеркивалось, что он был лично знаком со всеми президентами России и до сих пор был в дружеских отношениях с последним.

Халтурин направился к генералу.

– А-а! Еркашин! Да, да, имел удовольствие видеть его и даже стоять рядом с ним, когда нам вручали награды. Михаил Александрович, вы должны помнить! Мы же с вами были вдвоем! Это было на ваше пятидесятипятилетие! Вам, насколько помню, тогда вручили орден мужества.

– Разумеется, я помню… – задумался Халтурин, усаживаясь за стол, клоня голову и опуская тяжелые руки на колени. – Погодите! – Он вдруг выпрямился и, казалось, тут же вырос на целую голову. Он даже встал, и костяшки его огромных кулаков упали на стол. – Так это не тот ли человек, что шел по дорожке за наградой достойно, но тихоходом, словно инвалид. Да, да! Вы тогда еще сказали мне, что его тихоходство не от ранения, а от врожденного недуга. Ну, помните?!

Генерал улыбнулся. «Кто тут кого и в чем пытается убедить?!..»

– Весьма, весьма колоритная фигура! – говорил Халтурин. – Ну, так что, оставим его в покое или копнем подноготную? Все же из героической семьи, был заместителем председателя колхоза, директорствовал в совхозе, имел связи на Дону, в Сибири… Но, что интересно, товарищ генерал, пользовался влиянием и среди криминальных авторитетов.

– Что ж! Это дело может стать весьма интересным!.. – пришел к заключению Бреев. – «Человек-загадка!» – вот какую характеристику дал ему президент, не распространяясь дальше этого. Мне он тоже понравился. – Главное, что я услышал от президента, что «этот человек, потомок самого знатного рода, старается честно послужить казачеству и России».

Дело по казачьей проблематике и по ряду фигурантов, где главным объектом стал Еркашин, уже было заведено, назначены сотрудники вести его след через всю биографию, когда система «Сапфир» неожиданно выдала информацию, что этот «идеальный» кандидат для изучения общей проблемы русского казачества был замешан в целом ряде преступлений, в том числе, не менее десятка убийств. Эту часть анализа немедленно взяла на себя служба майора Борислава Юрьевича Сбарского.

Железный мозг «Сапфира», наточенный на выявление драгоценностей из любых обстоятельств, понимающе мигнул, и с этих пор в отдел текущего анализа и исследований оперативных данных «Танаис» Сбарского начала непрерывно поступать новая информация. Она автоматически проходила обработку подпрограммой «Скиф», выдающей материал в виде документального фильма, максимально приближающего художественную реконструкцию к реально происходящим событиям. При допущении неизбежного домысла, вымысел тут же отфильтровывался и уходил в корзину спама. Шкала вероятия истинности вскрываемых фактов за три с половиной десятилетия – со времени старта возрождения казачества в России, – в общей системе «Сапфир» и подсистеме «Скиф», наконец, достигла 95-99 процентов.

«Дежавю» – сказал причисленный к отделу «Дон» Игорь Богданович Агрофенков, увидев первые детали поступившей информации о жизнедеятельности казака Еркашина. Они были чем-то сродни давно разрабатываемой биографии первого золотодобытчика России Ивана Протасова, с которой сегодня в ведомстве «Кашалотов» не был знаком только ленивый, не интересующийся помимо своей работы больше ничем. Благодаря отслеживанию жизнедеятельности этого «птенца Петрова» в течение почти всего XVIII века, гохран современной России пополнился многими десятками тонн драгоценных металлов и сундуками драгоценных камней.

Агрофенков в свой монитор наблюдал, как «Скиф», давно уже ставший доступным любому оператору на его рабочем месте, – тогда как поначалу демонстрировал свои видеореконструкции исторических событий лишь в кабинете генерала, показал, как в своем доме человек лет семидесяти, достаточно моложавый лицом и, вероятно, еще с сильной физической хваткой, приготовился писать что-то важное и глубокомысленное.

«В данном своем труде я укажу на несметные богатства, которые открыл и сохранял для новой республики «Цивилизация Казакия», которую мечтал построить на своей малой родине в Верходонье…» – выделял «Скиф» строки, побежавшие из-под руки пожилого человека.

Эта информация немедленно была отправлена на стол генералу.

– Вот! Попал! В яблочко! – в восхищении, будто лично открыл Америку, произнес, довольный началом слежки Агрофенков.

«…Но глядя на жизнь многих людей, которых я знал, я прихожу к выводу, – писал автор, – что казаки, как цивилизация, могут сохраниться только в составе цивилизации России, не претендуя на жизнь лишь по закону предков-казаков. Когда в одной из наших республик была раскрыта сеть правонарушителей в сотни человек, один известный чемпион единоборец попросил правительство: «Отпустите моих соотечественников, на нашей земле общие законы не работают!..» На что мне, да и всем остальным окончательно указали – жить в России можно только по единым законам. Да, с сохранением культурных традиций народов, но не традиций насилия и наказания каждого народа на свой особый манер. Я сам чинил расправы, когда считал, что дело не терпит отлагательств. И пусть здесь судит тот, кто, отдав должное моим богатствам, переданным всем республикам поровну, ознакомится с фактами моей жизни. Несметные богатства России позволяют каждому ее этносу создать свою цивилизацию, используя немыслимые сокровища, переданные от императора Петра, когда он с последним дыханием сказал: «Отдайте все!..» Но это, возможно, задача далекого счастливого будущего, когда люди в мире будут жить по единым законам любви. Я посвящаю свой труд отчизне всех братских народов, кто любит казачество так же, как оно жило все свои века: «Не ставь сына своего выше сына твоего врага и твоего соседа!» Это всего лишь отблеск отображения евангельского закона: «Люби людей так, как хотел бы, чтобы любили тебя самого». Имеющий очи да узрит!.. Повесть-исповедь. «Казачий тихоход»…

III

Выведя это медленно, склонивший голову с еще густой шевелюрой сильно поседевших волос автор в своем намерении дальше пошел более решительно. В лежащей перед ним книжице, по всему видать о казачестве, он нашел подходящие слова для эпиграфа: «Русские от русских ведутся; казаки от казаков ведутся; казаки от русских ведутся; русские от казаков ведутся; все в России от казаков ведутся; казаки от России ведутся». Его сильная рука, держащая ручку с золотым пером, тихонько двигалась по бумаге. Евсей Еркашин был, вероятно, не без способностей летописца. «Дикое поле на севере и западе границы упиралось в лесостепную зону, на востоке оно кончалось у Дона, а на юге тянулось к Азовскому и Черному морям. Давно уже казаки звали это дикое поле Старым полем или Казачьим Присудом – тем, что присудил им за дела их Господь Всемилостивый, казачий. Он даровал им несметные богатства, свято охраняемые избранными им людьми, как и вашим покорным слугой, Евсееем Еркашиным. Он позволил сохранить народу свой код, дабы в свой час от него на просторах матери-России началось возрождение более мощной многонациональной неделимой цивилизации «Казакия».

В этот момент экран монитора мигнул, что говорило о какой-то перестройке в системе цифрового мозга «Сапфира»: это вызывалось либо скачком подключенного к аналитике объема искусственного интеллекта, перенаправлявшегося к другим потребителям служб ведомства, что было нередким явлением, либо перепрограммированием блоков системы, когда часть «И-И» брала за основу вновь обнаруженный более ценный источник. На экране возникли две обложки книги, на котором Агрофенков увидел общее название: «Цивилизация Казакия». Роман о любви и возрождении казачества в 2-х книгах», на первой – название «Казачий тихоход», а на второй – Кременный круг».

Выходило, что в своих цифровых недрах подключенный к общей системе «Сапфира» блок искусственного интеллекта «Танаис», успев переработать всю доступную на данный момент информацию о казаке Евсее Еркашине, создав из нее двухтомный роман.

Это не меняло сути дела. «Танаис» ради обеспечения программы по розыску драгоценностей мог в своем реконструированном и даже в виде грубой симуляции «произведения» изменить времена и пространства, цели и действия героев, создав новые события и факты, переплетя деятельность того же Еркашина с деятельностью самих «Трех кашалотов». И за все это цифровому мозгу в случае успеха сказали бы только: «Большое спасибо!»

– Мемуары так мемуары, роман так роман или то и другое вместе, или прочая компиляция, даже и плагиат – мемуары по сочинению «Танаис», все едино, даже если в них положительные персонажи заняли место негодяев, а отрицательные стали героями! – пробормотал под нос Агрофенков. Главное, не запутаться в том, как теперь подан материал, а что до мировоззрения главного героя, оно уже достаточно прояснилось: он болел душой за Россию, но никак не мог и, как уже было видно, не желал отрываться от своих родимых корней. Таким бы ему оставаться до конца повествования. Это вполне бы всех устроило. – Итак, двигаемся дальше! – сказал себе Агрофенков вслух, услыхав характерный сигнал включения и увидев на экране вновь появившийся текст. Он принялся за чтение с того куска, который «Танаис» выделил жирнее, очевидно, как продолжение прерванного по смыслу.

«…Давно на севере лесостепь разбавилась тысячами новых населенных пунктов, изрезалась бесчисленными колеями дорог и троп, перестав быть и «дикой», и «старой»», но местами оставаясь, словно, покрытой заплатками ангелов, непорченой, не тронутой ни рукой, ни взглядом, ни мыслью – особенно там, где ей предназначалось скрывать великие клады предков (!..) И все благодаря тому, что сроду здесь либо сохраняли юрты-станицы первые приворонежские казаки, либо нарезались колхозные и совхозные поля, дающие всегда много, а порой неожиданно много (!..) – как много давали текущие поодаль древние Тан (!..) и новый Дон».

IV

Агрофенков, будучи родом из села Малый Тан, откуда было с сотню километров до истока Дона в поселке Московском, попросил железный мозг «Сапфира» начать анализ всего, что было связано с поставленным автором на своих страницах странным кодированным знаком «(!..)» – то есть, восклицательным знаком и многоточием в скобках. Он, разумеется, сразу понял, что автор таким образом мог указывать на следы, которые в конце концов приведут следопытов к его несметным богатствам. «Если таковые, конечно, на самом деле существовали и существуют!» – думал Агрофенков. Но сейчас он понял и то, от чего его родные места назывались Таном. Это, оказывается, шло от древнего Дона, а не от понятия «Стан», как он всегда думал с детства.

«…Древним и старым было то, что только подразумевалось при взгляде в беспросветную даль минувшего, в другие контуры берегов, песчаных откосов, окатов и тиберов, тут и там с берегов набегающих, будто на водопой (!..) А главное – на других людей: в казачьих лампасах скифов, алан и ак-русов, в тяжелых доспехах козар, в пестрых одеяниях местных «амазонок» (!..), в снаряжении бродников, напоминающих казаков Киевской Руси и татар одновременно, еще не ведавших ни оселедцев, ни шаровар. Все они в свое время подходили войском к высоким берегам и клялись: «Талах, Танаис!» – нет нам пути назад! Всех их откатывали волны великого Тана в неведомые лесостепные и тундровые дали (!..), отсылая домой, но от каждого оставляя здесь понемногу – от племен Коз да Аз, Ак да Кий; пока однажды, взяв боевым кличем общее – «Коз да-аз ак-дак- кий!», означающее «Да озарится златым сиянием черный полдень (!..)», и став единым казачьим народом «Казакийя», он изменил корень «Тан» на «Дон», и каждый казак стал зваться донцом, с его четвероногим другом – дончаком. Но они еще продолжали соперничать – и в названиях, и в политике, и даже в надеждах, где впереди одному было слаще жидкое и густое, а другому твердое и душистое, разведенное водой из донских криниц и никогда не скисающее, портошное молоко. Иначе говоря: кому ближе свиной хрящик, а кому овечий айдан…

Игорь Агрофенков на минуту мечтательно задумался, но заставил себя очнуться от грез и вернуться к чтению документа.

…В бывшей усадьбе и казачьей станице «Танаисинской», бывшем колхозе «Слава казака», чуть не переделанном с приходом в Кремль Горбачева в «кооператив», но сохранившем себя крупным совхозом, в духе новой «гласности» взяли себе название «Кровь казака»: оттого, что и тут в прошлом пролилась и белым, и красным своя донская «Куликова битва». Атаман держал бунчук – ореховую трость с серебряным шаром на конце – знаком казачьей Ставки. Никто не догадывался тогда, в том числе, не обо всем даже он, Еркашин, что в этом шаре и в других сакральных ипостасях, относящейся к казачьей жизни, были зашифрованы коды следов к сокровищам Верходонья. Но поскольку бунчук являлся и символом «атамана на походе», Евсей мечтательно представил себя на оседланном коне…

И еще чудилось ему, в том его возвышенном состоянии, что булаву эту вынесли из построенной на сбереженное золото предков Троицкой церкви (!..) – церкви вновь рождающейся Цивилизации Казакии в день богоявления. А под хоровое песнопение священнослужитель утвердил его, атамана Еркашина, правом собирать войско на войну. Но пока еще никто, как и он сам, на войну не собирался. Наоборот, кругом лишь слышались гутары надежды на возрождение нового казачьего счастья…»

Повесть все больше захватывала Агрофенкова, и, положившись на «Сапфир», он уже пропускал мимо своего внимания все встречавшиеся восклицательные знаки, зная, что электронный мозг рано или поздно расшифрует тайный код и укажет на место хранения золотого клада. Если, конечно, – вновь осадил себе аналитик, – таковые знаки на самом деле имеют отношение к тому, на что указано щедрым автором – к драгоценным кладам, а не к чему-то другому. «Щедрым автором?!.. – спросил себя Агрофенков. – Да, чрезвычайно!» Но, в то же время, уверенным, что к главному кладу может привести только мощный анализ людских и железных мозгов сильных аналитических ведомств, сродни ведомству генерала Бреева «Три кашалота».

V

«…Вот в таком настроении или, даже можно сказать, в таком возвышенном состоянии, пребывал сейчас Евсей Еркашин. Да и то! Все же, сыны казачьего рода были осчастливлены дважды – с началом гласности со всякой ее несуразной шелухой и вот теперь, когда вдруг дождались: в московском Кремле объявили закон о реабилитации малых угнетенных народов. Казаки отныне могли начать старую, то есть прежнюю жизнь. Оставалось дождаться отдельного закона о казачьем возрождении, где бы каждый имел право не только на свою станицу и юрт, но и на коллективный реестр – работу за государственную оплату казачьего труда.

О том вот и балакали да талалаяли всюду, где бы директор совхоза теперь ни прошел, слегка скосолапив ноги, слегка ссутулившись и переступая черепашьими, – являясь тихоходом от врожденного недуга, – но сильными мужскими ногами. Селяне, вновь учась говорить по-казачьи, судачили: «…Мы зарас можем взять дьяка-прислужника, што у наших станичных атаманов учиняется товаришшем по письмоводству (!..) и хозяйственному бухгалтерскому учету. Можно восстановить и ту должность, што гондобил дьяк ишо до царя Петра – заведовал внутренним и внешним сношением». – «И ишшо состоял в войсковом правлении для хранения энто… станичной да юртовой печатей (!..) И такой людына, поверь на слово, уже есть. Это – ты, сосед, старый конторский сиделец. Ей, правнушки! – И в этих словах соседу чудилось, что ему сейчас что-то начнут предъявлять. – Можа теперича и поделишься своим богатым секретом. Ноня за золото аль за другое што уже не посадют!» – «А што?! Я бы ноня не отказался… – уходя от острой темы дрогнувшим тоном отвечал собеседник. – Только вернул бы меня обратно в контору Смеяныч». – «А ты его, нашего Авсеича-Черепаху, зарас оставь, он, знатно, уже в Москве: помандрувает за своей коханой евреечкой, да какой новый директор, а то и опять председатель, кубыть, за нас примется». – «Неважно б кому и приняться, а я б в писарчуки ему не отказался: я есть людына суцкая письменная, да с дипломом!» – «А по части министерства иностранных сношений с энтим дипломом не назнаменоваешься?» – «Чего для? То уже не по моей чернильной части. Я тебе што – наш дьяк» (?..) – Ну, так и любо! Но только об золоте и впрямь пока помолчи! Што там за власть пришла новая, для нас не вовсе и понятно. Подождем!» – «Вот, вот, жди, да лишнего не гундось!..»

Директор Еркашин, услыхав произнесенное имя его «коханой евреечки» Марины, за которой он еще час назад готов был броситься в столичный омут, оставив в станице родную мать, покашлял погромче. В ответ услышал:

– Будьте здоровы, Евсей Смеяныч!

– Здравия желаем, председатель!

«Скоро, скоро буду вам не председатель и не директор, но уже атаман!» – произнес он про себя, отвечая обоим: «Здравия, здравия вам обоим, старики-казаки!»

Всего считанные часы назад он услыхал о новом кремлевском законе, а уже так много перевернулось в его душе. Неужели это отныне возможно – предъявить ущемленные права казаков новой власти?!.. С перестройкой, правда, уже не первый год по Дону и всему северному Приворонежью упорно шла молва о возможном возрождении казачества. Будто все, кто был привязан не к «селам» и «деревням», а к «станицам», состояли только «из белого казачьего теста» и у кого на уме были, прежде всего, их родные хаты, собственные кони и единоличная земля. Поколения казаков, с началом советской власти впитавшие в себя «красный казачий код», а с началом перестройки повсеместно организовывающие кооперативы теперь, когда пришел рынок, ждали от кремлевских властей – от кремлевского, то есть «кременного» круга еще одной важной уступки – позволить частную предпринимательскую жизнь. Пусть хоть как при Сталине, что и на Дону развивал, а Хрущев запретил, чуть ли не частные артели, но только чтоб теперь разукрупнить появившиеся всюду заводы и фабрики, особенно военные, и отдать предприимчивым людям. Ведь даже Сталин, этот тиран, дал возможность работать по-нэпмански, в малых артелях, а худой демократ и враг казаков Хрущев отмотал это благо обратно. Брежнев уже ничем не руководил, а только развел секретарей-кунаков по всем республикам, да собирал их дань (!..), помимо того, что законно сдавалось в закрома Союза…»

VI

Игорь Богданович Агрофенков от удовольствия зажмурил глаза. Работа впереди обещала спокойную жизнь аналитика – чтение мемуаров, в которых можно было заглянуть вглубь прежде разоренного казачьего мира, который теперь можно было возродить во всем его прежнем цвете. Из прочитанного он делал вывод, что станичники на самом деле могли знать о каких-то до сих пор не вскрытых властями сокровищах.

«…Быстро, очень быстро, за считанные месяцы и он, председатель Еркашин, заразился этой всеобщей «перестроечной» болезнью – видеть в прошлом одни лишь грязные недостатки. Но, слава Богу, от прошлого пока не открестились, да и в худом, что миновало, многим виделось близкое и хорошее, особенно, когда в нем что-то да касалось истории, культуры и благоденствия казачества. Директор шел вдоль села по направлению к ферме опытных донских косяков к своей совсем еще молодой Марине с новым решением – объявить, что не поедет в Москву, а останется возрождать станицу за тыном с лиской – забором из прутьев, которые он сейчас по черепашьи огибал. Евсей не мог не расслышать и следующего:

– …Теперь Москве припомним многое! Вот когда круг направил посольство в Москву, от нас казаков к нему присмыкнули, да разом всей зимовой станицей (!..) И по «петровской сакме» (!..) всей непорожней делегацией с атаманом, есаулом да сотней представительств от Дона, домандували осеньей до Кремля. Там уже с развязкой сговорились с посольским приказом и учинили постой, вовзят тогда в царских палатах. Я там не был, но знаю! Знатно, на тот год родился Петр Алексеич, аль трошки пораньше, а иде неизвестно, только приняли казаки присягу царю да заодно новому царевичу: служить им обоим верно и в самой Москве, и у нас на Дону. С той поры во дворце в кажный такой приезд посольство присуглашивалось к царскому столу. Да не по разу (!..) – «Чего тут талалаять, што не по разу?! Да, кубыть, – в день приезда да в день отъезда! Вокат два раза казаки беспереводно царем и принимались!» – «Вокат, да не так! А ишшо – и в день Богоявления (!..) – Ишь ты! Как мы да господь с нами, и в Москве тоже Троицу чтили!» – «А ноня хоть перекрестись, хоть в колокол бей в той Москве, што там казак челом на ее пороге бьет, ни-и, не заметють!» – «И то верно! Страма нами гребовать! Не кременные слуги!.. Погоди!.. А царям везли, маракуваю, подарков, как при Брежневе везли его партийные кунаки». – «Зась! Про наше богатство договорились – молчок!» – «Ой, пошшурай, буде о старом!.. Ну, што вилюжить! Навпростец в обе стороны – от Валуеек до Москвы (!..) и от нее ж, белолиски, до нашего Приворонежья – отпускалось осеньей да зимовьей по сто три подводы, не меньше (!..) Атаман получал свои три, есаул, стало быть, две (!..), да остальные того ясыря каждый – што полагалось по отписанной ему личной казачьей доле». – «Кубыть, от того и честь нашим казакам от батюшки Петра, Алексей Михайловича была!» – «Во, во! Как людям нарочитым чужеземским, а не абы каким русским, што тоды росли, бесправно, как шалыжины!» – «Истинно, казак крестьянином не был, да пространно жил на своей белой земле (!..)» – «Право слово, были же времена!» – «Да-а! А посля, как со своих москалей, стали и с казаков по три шкуры драть. Не курпея! Валки от поборов брунжали (!..)» – «Не гундось. Никогда казак не позволял другим такой воли! Царь его всегда возвышал, а его князья хранили его казацкую честь! Ну, знатно, когда наспроти власти мы не затали, и как на ятови, себя присоветовали резка не ламать». – «Зась! Мы сами себя хранили. И нашу честь, хоть с Запорожьем, хоть с Доном. Да и то, знатно: пошли казаки на восток от Москвы воевать, как Михаил Федорович договорился с Доном, и дал наказ в войски на литавры! Апосля прислал харунку и сам, помимо прочего (!..) написал на ней: «Это есть то, с чем наспроти зальянов стояти и на них на слом мандрувати!» – «А все ж, те грамоты, клейноты, были не от Руси, а от поляков, и значили, по слогам, – «драго-ценности» (!..) – « Ито: метко подметили шляхтичи. За них мы, над головой развевая, и шли ужлтко в бой, не шшадя нашей жизни». – «Да то ж не за шляхту! А за нашу русскую казацкую честь!» – «И кто зарас до сить жить поведет? Мабудь, Авсей?» – «Знатно, Авсей Смеяныч! Ну, как лишь назнаменуем на собрании… ну, энто, – на круге!»

Из всего прочитанного Агрофенков не мог обнаружить для себя ничего важнее сведений, что станичники на самом деле могли знать о каких-то до сих пор не вскрытых властями сокровищах, и то что стоит восклицательный знак после выражения: «А все ж, те грамоты, клейноты, были не от Руси, а от поляков, и значили, по слогам, – «драго-ценности»…

VII

«Как не называйте меня за глаза, а сделаю я для вас, мои любезные да жалкие тиханушки, иррегулярное войско, – додумывал Евсей. – Соберу его для вас из своих и иных пришлых казачьих конных полков и безлошадных пластунских батальонов. И сделаю это по старинке, на «основании особого положения юрта» – населения станицы «Кровь казака», сбирая в полки родственников и соседей, станичников и окружцов, согласных с единым казачьим уставом. А обучаться детки ваши будут у меня, как прежде, в особых училищах. Укреплю атаманство, и пусть безусые едут в полки, да из полков к атаманам на «льготу» для пополнения! И создам крепкий штаб! Вот как я сделаю! – думал Евсей, не забывая о капризах казачьей души и зная, что казакам работа при штабе может быть по душе лишь тогда, когда будет им доброе жалованье. А пока, где его взять? Размечтался! Но на станичное правление, хоть режь, – разживусь! И на то духу хватит – возьму немного из «петровского клада» (!..) А, может, и впрямь, столь долго хранится он как раз для этого времени? Но кто придет и скажет, что вот – это время пришло?! Создавай цивилизацию Казакию!..

Агрофенков окончательно понял, что золотой клад у Евсея Еркашина есть, во всяком случае, был. Оставалось узнать, что с ним сталось. Отправляя предварительные отчеты на стол Халтурину, Агрофенков знал, что все эти данные, поскольку текст рукописи Евсея Еркашина имелся в железном мозгу «Сапфира», уже были зафиксированы. Но ни намеки машины, ни намеки его, аналитика Агрофенкова, ни намеки других сотрудников из разных служб, пока не складывались в серьезные версии, а значит не могли являться рабочим материалом для начальства. Оно требовало более или менее обоснованных «предварительных отчетов», а также докладов, когда они подвергались обсуждению коллективно.

…Но ничего, пока не пришел тот, кто скажет, что делать с сокровищем, поживем неприметно, как жили всегда. И своим умом, и на свои средства! – думал Евсей, давно перенявший от матери свято хранимую «семейную» тайну. Достанет и нам своих мудрецов! И даже для постоянного станичного собора! И будут, как и прежде, «старики» ходить на собор: тридцатидворные – по одному уполномоченному выборному от каждых трех десятков дворов, а их у него, у Евсея, только в ближайших слободах – за четыреста (!..) Повоюю три года, как полагается по уставу, а потом, коли не оправдаю доверия, новым «катанием шаров» (!..) изберут «старики» для людей новое правление, а я с покорностью ему уступлю! Было бы еще кому передать хранимую тайну «петровского клада».

Агрофенков, дочитав до этого места, взялся было очередной раз составлять краткий предварительный отчет, но решил, что теперь это уже не имеет смысла. Подтверждение, что клад имел место, полковником получено, оно передано наверх генералу. Теперь требовались новые конкретные данные, чтобы можно было начать оперативный розыск.

…Итак, – говорил себе, продолжая мечтать, Евсей, – покуда денег еще не заработано, ограничусь-ка я одним военным и одним гражданским писарями! Это тоже пока будет за счет моих личных накоплений и атаманского жалованья. Но есть и резерв: призвать на «посиденки» молодежь, своего рода октябрятскую, пионерскую и комсомольскую бесплатную силу, что будут у меня, как и прежде, посыльными без оклада (!..) В общем, ничего сложного и ничего принципиально особенного! По сути, как и работа в совхозе. Только планы работы спускать себе станем сами. А там, глядишь, запишут в кремлевский реестр, и какое-нибудь специально созданное военное министерство откроет для содержания полков и батальонов станицы и юрта «Крови казака» банковский счет (!..) А уж свои кровные гроши использовать по назначению мы, как-никак, научились…»

Дойдя до этого места Агрофенков послал запрос на проверку всех имевшихся у председателя Еркашина, представлявшегося этаким невинным бессеребренником «Авсеичем-черепахой», всех его банковских расчетов, хотя бы их насчиталось и тысячу. «Ничего, – сказал себе Агрофенков, – задел у нас есть, а там мы еще что-нибудь да выудим! Не так ли, мой дорогой «Сапфирчик!» Железный мозг не ответил, может, размышляя над вопросом: «Меня еще более возвысили или пошли со мной на отношения запанибрата, низводя до уровня знаний и IQ – айкью интеллекта – всего-то капитана? Да, пусть капитан – бывший станичник и лучше знает казачью душу! Пусть он окончил два вуза, включая полицейскую академию! Но он, «Сапфир», в ведомстве «Трех кашалотов» сам может быть на «ты» с каждым, хотя и не имеет дипломов ни о каком образовании. Оно ему попросту не нужно! Вот так! И вовсе не за красивые глазки разноцветных сенсорных датчиков меня зовут «умным железом», а за то, что я способен быть аватаром, поскольку когда-то над этой системой корпел, как над любимым детищем, сам глава ведомства генерал Георгий Иванович Бреев! Теперь система «Аватар» уже не диковинка, она автоматически присутствует на каждом рабочем месте, а скорость погружения в явь прошлого, да еще с видеореконструкций событий подсистемы «Скиф», и выход из краткого сновидения, помогающего в розыске кладов и преступников, заоблачно фантастична! Одним словом, если это обостряет интуицию человека, значит я, «Сапфир», помимо того, что являюсь машиной логики, также являюсь машиной предвидения событий. И, полагаю, совсем немного осталось мне, чтобы однажды стать человеком!» – пафосно завершил свои мечтания «Сапфир».

«Сапфир», чтобы не быть голословным, – этого уже не позволяла, казалось ему, его машинная честь, которую он также пытался постигнуть, – направил сообщение на стол оператора, что на территории совхоза «Кровь казака» произошла бандитская разборка. Одного из убитых преступники отвезли в поле Алатырский яр, неподалеку от заброшенного памятника неизвестным солдатам, захороненным в годы войны. Преступников захватили у вырытой ими ямы в тот момент, когда они в изумлении обнаружили внизу останки двух человеческих черепов и костей, приблизительно, тридцатипятилетней давности. В материалах полиции оказался донос одного из поставщиков информации, что один из станичников ему по пьяной лавочке поведал, что однажды бандиты хотели закопать его в Алатырском яру, но его спас председатель колхоза Еркашин… Останки были эксгумированы для расследования, а яма закопана. Однако «Сапфир» показал свою аналитическую хватку и волю, продемонстрировав, что итогом работы полиции он остался неудовлетворен.

Срочно были приняты меры. Генерал Бреев связался с местным руководством полиции. Могила была раскопана, ее дно прощупано металлоискателями, и на глубине около метра под днищем ямы был найден небольшой контейнер с несколькими золотыми слитками золота и горсткой драгоценностей старых петровских времен.

Нашли и того, кто в той алатырской истории выжил. Он рассказал, что бандиты привезли своих убитых и в той же могиле хотели похоронить и его, но тут внезапно на машине появился председатель колхоза и, увидев меня связанного и брошенного на земле, достал охотничье ружье и одним выстрелом прогнал бандитов. Убить председателя они не решились. Затем он достал ржавый контейнер и, сославшись, что это очень опасные для здоровья отходы химических анализов из лаборатории конезавода, попросил выкопать в яме отверстие поглубже, а затем с большой осторожностью, чтобы не заразиться, бросил туда контейнер, и вместе они закидали яму землей. Не потребовалось и экспертизы, чтобы тут же обнаружить: на контейнере стояло выбитое клеймо лаборатории опытного конного питомника совхоза «Кровь казака». В лаборатории в то время работала Марина Еркашина, – дочь известного московского ученого Израэля Шалфея и его жены, как выяснилось, – агента комитета госбезопасности.

VIII

Догадки, обретавшие черты крепкой версии, превратились в доказательство. Капитану Агрофенкову было вменено: с этих пор не отвлекаясь ни на какие посторонние дела, вплотную заниматься только делом Евсея Еркашина.

Агрофенков не забывал линии повествования мемуаров, то есть того источника, который был перед глазами, и этого, казалось, не позволял уже и искусственный разум в недрах «Сапфира».

«…Председатель, услыхав о новом законе о реабилитации угнетенных народов, решил остаться в станице, тогда как его молодая жена, очевидно, завершив исследования в лаборатории, засобиралась решительно отбыть обратно в Москву. Нужно было как-то сообщить о своем решении, но он понимал, что это может грозить разрывом с той, которая была намного моложе его и которую он, несомненно, любил…

Агрофенков почувствовал в душе что-то неприятное: он вынужден был вникать в интимные дела двух любящих сердец, тогда как ему требовался результат в розыске следов «коренного клада», который где-то, несомненно, имелся, и части его Евсей Еркашин, по-видимому, все-таки начал потихоньку перепрятывать в разных местах, вплоть до могил.

…Миновав дорогу между куренями и обогнув двор с забором, близко стоящим от одной из хат, Евсей прошел небольшой участок дороги вдоль дугообразного склона, огороженного тыном. Там, напротив, внизу, на чужой совхозной рыболовной тоне, ширящей отсюда в разные стороны свои рыбачьи лодки, захватывая и чужие границы, вытаскивали на берег парой быков тяжелый невод с рыбой. Прежде на данном притонке шумели трактора, но теперь совхоз разделился на кооперативы, делились и притонки. Прошлым днем Евсей был в районном центре. Там, в кулуарах райкома, все более хилеющего на коммунистов, уже редко посещавших собрания и сдающих партбилеты, с миром неясных грез в ошалевших от свободы глазах, он стал свидетелем спора. Совхозных донцов, ставших кооператорами, развела по две стороны шумная распря – руководствоваться теперь ценой одной тони, то есть размером улова при одной тяге невода, как было прежде, или куском берега, как местом лова? Все менялось в этом мире. И его главной заботой отныне должно было стать сохранение, помимо старых земель, опытного хозяйства табуна, трех его косяков общим числом в пятьдесят семь лошадей с тремя жеребцами. Либо же, наоборот, отказаться от статуса «опытного», чтобы ненароком не загребли все под себя новые ушлые кооператоры «Приворонежской биосферы», официально считавшейся хозяином совхозной лаборатории по исследованию породистых лошадей в совхозе «Кровь казака».

Евсей тяжко, как от нехорошего предчувствия, вздохнул. Но уже через минуту раздумий, решив, что на коне теперь останется тот, кто не посчитается собственной жизнью, вновь встряхнул себя, взял за шиворот и зашагал бодрее, хотя со стороны это заметить было, как всегда, трудно. Председатель ходил медленно, и все давно к этому привыкли. Таким он уродился. Но мало кто догадывался, что в той ходьбе были и свои минуты ускоренного шага, и бега, и передышки. К счастью, в этом он сам не чувствовал никакой усталости, и порой ему казалось, что в этом он был равен дончакам, лошадям, которые родились для того, чтобы топтать копытами степь и отмеривать на ней бескрайние километры, хоть спокойно жуя траву, хоть несясь безоглядно в неведомую даль. Правда, ходить помногу ему приходилось редко, поскольку он имел совхозную «Волгу», вполне подходящую для старого ухоженного хозяйства, где застрять можно было лишь на отдельных участках в очень сильные ливни. Но и те участки становились все более ровными и твердыми, благодаря тому что на них не один год свозили крошку – с мест ее залегания – от видневшихся отсюда ниже в степи в стороне от казачьих калмыцких поселений тамошнего совхозного хозяйства, меловых отрогов подземных гор. Эти отроги, как хребты ящериц, выступали в степи тут и там, и даже образовали длинные, на целые километры, долины с лощинами, напоминающими древние караванные пути, укрывавшие от взоров степных пиратов бродников. Когда-то здесь могли бежать и стекать в древнюю реку Воронеж и сам Великий Танаис, ставший Доном, и древние священные притоки, тут и там образующие целительные криницы, лагуны, в том числе и подземные, о которых ходило много легенд.

Одна из них гласила о Червленом яре. По поверьям, именно так звалась когда-то река Воронеж вместе с пограничной полосой фактических владений Золотой Орды. Яр шел по верховьям рек Медведицы и Хопра к Великой Вороне. Но не татарская история, а история о месте упокоения легендарного казака Яра Тура, ставшего британским королем Артуром, будоражила умы тех, кто называл себя и верхне, – и северодонцами, и кто был уверен, что именно с их священных земель есть-пошла вся казацкая и вся русская земля. А распри о той полосе, помнил Евсей, теперь также рождали споры. Ходил слух, что спорили в самом патриархате: к какой епархии приписать иной осколок земли со следами древних святилищ и с сохранившимися развалинами старых церквей. Одни из развалин с удивительными кирпичами червчатого – ближе к малиновому – цвета находились и в той стороне, куда намеревался проследовать за советом, поговорив с любимой женой Мариной, Евсей. Там, в той стороне, была могила его отца, и наступила большая казачья «надобедь» – необходимость сообщить ему добрую весть, что пошла власть на поклон, попросив прощения у Верходонья, а также и о добром намерении: традиционному казачьему юрту, а, возможно, и первой новой цивилизации Казакия на их малой родине – быть. Ему, Евсею, уже сорок три года, и, воплотив мечту, он мог бы спокойно подумать о никогда не дремлющей, наступающей старости.

Так думал в ту пору Евсей, не подозревая, что корпеть ему над возрождением казачества, быть атаманом и предпринимателем еще добрых треть века. Стать отцом доброго десятка детей от разных любимых женщин.

Он тогда еще не знал, что надолго быть ему и в почете, и в славе; и быть заслуженным генералом; и быть на особом счету у представителей власти; и благодарно принимать их награды; и быть жалованным именным перначом от президента России. И о том, сколь много будет принесено старания и труда, а, вместе с тем, перенесено и тягостей, и страданий, и нового счастья, и предательства любимых людей. Обо всем этом он мог лишь грезить и догадываться, он мог чувствовать, что именно так все и будет и что иначе и быть не может. Ведь в том не было чего-то такого, чего не мог бы отныне добиться любой из взявшихся за дело сильных казаков. Но теперь еще ничего не ведая о своем будущем, он спешил к своей двадцатипятилетней невесте… Нет, нет! Конечно – жене! Той, которая, по сути, три года позволяла ему быть ее мужем, живя с ним в отдельной квартире при конно-лабораторном хозяйстве. И все в селе про них так давно и решили: что они, конечно, всерьез муж и жена.

Евсей спешил к Марине, как всегда, подгоняя ноги. Но теперь он чувствовал, что они, как никогда прежде, не желают, чтобы ими понукали. Они хотели быть как у всех обыкновенных людей, чтобы голова думала о своем, а они просто делали свое привычное дело: шагали, словно, сами по себе, в то время как в голове рождаются самые разные варианты пути. Но это, конечно, мозг Евсея начинал противиться скорой встрече с любимой, потому что за этим должен был последовать разрыв их странно, но чудесно сложившейся семейной связи.

Мозг сворачивал в сторону свершения новых казачьих побед. И будто предчувствуя их, Евсей вспоминал, как когда-то мечтал получить тяжелую острую сверкающую шашку – символ полноты прав казака. «Счастливые вы, молодые!» – позавидовал он, в уме уже рассматривая, как старики вручат молодежи такие шашки – свидетельства, помимо воинской славы, еще и права для законного нарезания семнадцатилетнему казаку паевого земельного надела. Теперь такие наделы, – думал Евсей, – смогут получить даже более молодые мальчишки из его совхоза. Правда, уже за их особые заслуги: кто поможет в страду, или кто покроет себя славой воина, если, к примеру, даст достойный отпор нарушителю закона, посягателю на мирную счастливую жизнь. Евсей мечтал. Он продолжал видеть самые радужные картины. Поэтому он все неохотнее переступал ногами, покачивая головой. Он должен был думать о Марине. Но она сама стала отдаляться от него, а он все охотнее разговаривал с самим собой и с теми, кто хорошо его понимал. «Да, – шептали его губы, – казачью шашку тебе, мой юный совхозный герой, вручат пока без темляка, крепкой и гибкой петли у крепкой рукояти, чтобы не потерять шашку в бою. Только в свой двадцать один год, как только отправишься на службу, ты, казак, получишь его, как и погоны с кокардой – символом готовности пролить свою кровь! Но вначале ты обязательно пойдешь в церковь и под словом евангельской истины впервые обнажишь свою шашку, наполовину, указав на готовность отныне стоять на защите христианского мира и русской казачьей православной цивилизации. А затем, когда настанет час передать дело другому, ты передашь оружие по наследству, сменив его на старческий посох. Да, такова твоя доля! Но зато до последнего вздоха ты сможешь не снимать казачьей одежды и любоваться шевроном на своем рукаве, что укажет тебе самому, любому другому и господу богу, с каким оружием ты воевал и как охранял покой и счастье казачьего дома…»

IX

«Евсей Черкашин, обладал умением глубоко рассуждать, беседовать сам с собою и с теми, кого могло вовсе не оказаться рядом даже в минуты его самого ожесточенного спора. Но так же, как никто не замечал его скорости, поскольку «тихоходство» в том и заключалось, что оно задавало реципиенту всегда размеренный ход обеим его ногам, никто не замечал и того, чтобы он был похож на сумасшедшего, погруженного в мир, которого не существует рядом. Благодаря своему характеру, его свойствам, он вполне соответствовал своему имени – Евсей, что по-древнегречески означало «благочестивый» и «набожный», и не в том смысле, что стало означать позже, а именно, прежде всего, – послушный родителям, испытывающий определенный страх перед языческими богами. Возможно, он не отдавал себе отчета, но именно послушанию отцу, которого он так никогда и не увидел, он был обязан этому своему порыву – прийти к могиле отца, прийти пешком, как паломнику, давшему обет. Евсей, если заглянуть в словарь имен, – непоседлив и смышлен. Он легко идет на контакт и выразит недовольство, если взрослые окажут больше внимания другим, чем ему. Значит, он ревнив к отцу и к матери, почитая их, и упрямо придумывая способы доказать им, что он рожден ими неспроста. Он рано взрослеет и стремится к самостоятельности, он основателен в рассуждениях, он мягкий и добрый по натуре своей, он отзывчивый и ласковый, он всеобщий любимчик, что подтверждала его судьба, его карьера, уважение к нему селян, станичников. Он не был агрессивен, но мог дать отпор. Благодаря доверчивости, он мог попасть в затруднительную ситуацию, сложную перипетию, но выходил из них с честью. С возрастом, в связи с пережитыми испытаниями, влияющими на чувствительную душу, к Евсею пришла осторожность по отношению к незнакомым людям. Она выражалась либо в том, что другие воспринимали как застенчивость, либо в том, что он предпринимал самые решительные меры, даже резкий ответный удар, может, и на всякий случай.

О человеке, носящем имя Евсей писали: «сдержан в эмоциях, стоит начеку, самодостаточен», а еще – «не нуждается в большом обществе, ему достаточен свой круг людей, свой круг общения». Это объясняло то, что многие годы своей жизни он провел там, где чувствовал возле себя близких по духу людей, иногда создавая этот круг вокруг себя сам. В будущем он с желанием возьмется за ту работу, которая ограничит его метания, заставит, однажды взявшись за дело, упорно вести его к логическому завершению.

Но Евсей – это также – «тяжелый на подъем», чем объясняется, к примеру, то, что несколько лет с начала эпохи перестройки ему понадобилось на то, чтобы, наконец, созреть для решения посвятить себя всего, даже и ценой разрыва с любимой женщиной, делу возрождения казачества. Евсей, в общем-то, однолюб, но поддается увлечениям, что вполне соответствует его характеру. И рождение от него десятерых наследников-казаков – наглядное тому подтверждение. Если ты перед ним виноват, отходчивому и не злопамятному, к нему все же лучше еще долго не попадаться на глаза; в гневе он страшен: вулкан, который не пощадит никого. Эта парадигма характера, с которой иной рассудительный человек старался бы непременно бороться, чтобы не испортить себе жизнь, карьеру, исполнение всех самых сокровенных мечтаний и грез, совсем не мешала ему; и он слепо следовал зову сердца и души, когда требовалось броситься навстречу злому врагу.

Человек с именем Евсей любит алкоголь… Нет, в этом деле он явно дал осечку.

Названный Евсем – легкая добыча для хитрых людей. О, да! Но его добро и его справедливость побеждают. Хотя, что есть справедливость?.. У него, как у творческого человека, любящего живопись, к чему Евсей был совершенно равнодушен, должны были худо идти дела на предпринимательской ниве. Однако, что касалось Евсея Еркашина, это было совсем не так. В прошлом имелось немало примеров, как люди с таким именем являлись удачливыми купцами, так и Евсей оказался настоящим сыном своего времени.

Покровительница Евсея – сова, и, если Евсей Еркашин долго не спал по ночам, это могло быть как подтверждением данному тотемному обстоятельству, так и следствием его большой усидчивости и трудолюбия.

Старшая сестра его, которой дали имя Снегерина, поскольку она родилась второго февраля, когда снегири усыпали ветки сирени у окна новорожденной, заглядывая в окно, словно посланные ангелами, порой называла его Эусебио, что и было Евсеем изначально. В детстве для нее он был Евсея. И что любопытно, Евсей праздновал свои именины, как все Евсеи празднуют до сих пор именно второго февраля, в день рождения своей сестры, хотя цвет имени является сиреневым, а заветным растением – та же сирень, носившая казачье название «Азовский цветок», которую Снегерина не любила из-за ее душистого аромата. Евсея в детстве могли звать, помимо Евсейки, также Евсюткой или Севой, как звала его любимая Марина. А в его взрослой поре сельчане звали его Евсеич или Авсеич. Марина звала его также: «Мой коханый телец». Вообще, удивительно, как такого тельца с именем Евсей, хотя и в виде знатного вельможи, мог держать возле себя царь Давид! Тот Евсей носил на руке базилику из камня карисола, – талисмана Евсеев, – как говорили, добытого в одном из священных криниц реки Ворона близ Великого Дона-Танаиса. Камень-талисман имел вид донской черепахи (!)…»

Агрофенков, глядя на поставленный восклицательный знак в скобках, подумал и составил в несколько абзацев предварительный отчет, указывая на то, что в розыске драгоценностей следовало бы обратить внимание на «базилику из камня карисола».

X

«…Имея определенные предчувствия на счет того, что имя, данное ребенку, может влиять на его судьбу, отец его, Смеян Еркашин, напоследок погладив по голове малое дитя, уснувшее у материнской груди, сказал:

– Пусть мой сын будет Евсеем, и пусть он станет добрым казаком!

Произнеся последнее со вздохом и не думая потакать печальному взору, тонущему в орошенных слезами глазах жены, – а слезы стекали, как струйки с густых связок чакана, покрывавших кров хаты, – Смеян насовсем отошел, как в Дон: все над ним сомкнулось и, в конце концов, даже донная земля. Жена Божена увидела, как несколько капель ее упавших слез попали на детское личико, белое, как молочный ирьян, и, казалось ей, столь похожее на лицо отца, лицо, которое пока всего-то трехдневное дитя так никогда и не увидит. Но она не поспешила его обтереть, и мальчик во сне поморщился, как от лесной кислицы, которой впервые дотронулись до языка.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.