Константин Дмитропалас
Наследие Астры

Глава 1

Хвойный и «Уран»

В тайге тишина имеет вес. Она давит на плечи, оседает в лёгких холодной пылью, заставляет говорить шёпотом, даже когда ты один. А если прислушаться – в этой тишине всегда кто-то есть. Шорох. Вздох. Тень на снегу, которой там быть не должно.

Чем дальше от больших городов, тем громче становятся шепотки. Они въедаются в память местных, как таёжная смола в кору, – не отскрести. Превращаются в истории, которые передают внукам у печки долгими зимними вечерами.

И есть имена, вокруг которых эти истории нарастают, как лёд на проводах. Тянут вниз. Гнут. Пока не оборвутся.

Хвойный не найдёшь на карте без проводника. Зажатый между сопками, укутанный тайгой, отрезанный от мира тремястами километрами разбитой дороги, он живёт своей жизнью. Здесь время течёт иначе – тягуче, как смола. Старики до сих пор рассказывают внукам про порталы в иные миры, что открываются в полнолуние. Про тварей, что выползают из-под корней после затяжной зимы. Про хворь, которая крадёт лица, оставляя вместо них гладкую кожу без глаз, без рта. И про технологии, способные перекроить саму ткань реальности.

Истории разные. Но сходятся они в одном имени.

Михаил Иванович Крылов.

-–

1999. Декабрь. Последние дни тысячелетия.

Метель пришла внезапно – так бывает только в тайге. Ещё утром небо было чистым, а к вечеру мир перестал существовать. Снег валил стеной. Он залеплял лобовые стёкла, заметал дорогу быстрее, чем дворники успевали смахивать, выл в щелях кузовов так, что закладывало уши.

Колонна машин встала на трассе. Люди кутались в куртки, включали двигатели на пять минут в час, чтобы не замёрзнуть, и молились, чтобы где-то в этой белой мгле зажглись фары спасателей. Выходить из машин было самоубийством – в двух шагах уже ничего не видно, а температура падала так быстро, что металл трещал.

В полной темноте, окружённые промёрзшим лесом, они ждали.

И огни появились.

Но не там, где ждали.

Сначала один – далеко, со стороны давно заброшенной лесовозной дороги, что вела в глубь тайги. Потом второй. Третий. Целая колонна чёрных машин, пробивающих снежную стену, словно танки. Они не шли к трассе – они уходили в лес. Туда, где люди пропадали даже летом, где не ступала нога человека уже лет двадцать.

На бортах первой машины светилась надпись: «Уран».

Колонна исчезла в снежной мгле, как мираж, оставив застывших в машинах людей с одним вопросом: кто едет в тайгу, когда даже волки забиваются в норы?

К утру метель стихла. А к вечеру весь Хвойный знал имя человека в той колонне.

Глава 1

Я расскажу вам о Михаиле. Но начну не с того, какой он молодец. Начну с того, за что его дочь однажды плюнет ему в лицо. А сын не сможет смотреть в глаза.

Начну с себя.

Представьте: пять лет назад он впервые вошёл в этот дом. А сейчас Хвойный посёлок без него уже не мыслят. Мужики с литейки, где вместо кладбищенских оградок куют секретные корпуса для систем безопасности, жмут ему руку и зовут в баню. Пацаны из охранного блока, прошедшие его адскую подготовку, молятся на него – платят там столько, что можно купить квартиру за год, а навыки такие, что сам ГРУ облизывается. Учёные из «Урана», куда попадают только гении, считают за честь быть с ним в одном пайщиковом списке.

Но это всё – пыль, туман, прикрытие.

Настоящий Михаил жил не в посёлке. И не в конторе.

Там, где тайга сменяется лесотундрой, а лесотундра уходит в вечную мерзлоту. Две тысячи километров хвойного ада. Семьсот гектаров выжженной земли.

Северный филиал «Урана».

Когда Михаил подъезжает к главным воротам, он никогда не смотрит на забор. Пять метров бетона, вышки через каждые двести метров, таблички «Стрельба на поражение» – он это сам возглавил, ему не на что смотреть. Он смотрит на здание. Сто двадцать метров серого монолита, слепого, как надгробие. Ни огонька. Ни вздоха. Кажется, что внутри никогда не было жизни.

Но жизнь там была. И не только в видимой части, но и под землёй.

Двенадцать этажей вниз. Лаборатории, хранилища и то, что в документах стыдливо называют «Коллекцией». Что там – знают только избранные.

Кабинет у Михаила ровно посередине. Между наукой наверху и тюрьмой внизу. Идеальный баланс.

В этот вечер он сидел за столом и методично убивал стопку папок. Печать. Подпись. Печать. Бумага шуршала, как осенние листья. Глаза скользили по строкам, но мозг уже отсчитывал минуты до спасительного щелчка.

Часы показали без пяти шесть.

Михаил отшвырнул последнюю папку в сторону, закинул руки за голову и с хрустом потянулся так, что хрустнули позвонки. Посмотрел в окно: верхушки сосен, колючка, бесконечный снег. Выдохнул. Не просто выдохнул – выпустил из лёгких весь день, всю серость, всю эту свинцовую тяжесть.

Встал резко, откинув кресло.

На нём был белоснежный спортивный костюм с синими полосами. Борода подстрижена идеально, ни одного седого волоса наружу. На территории знали правило: если Михаил в «спорте» – значит, с рабочими делами не подходить. Хотя он сам ввёл это правило лишь для детей, чтобы они могли понимать: когда можно подойти, обнять, задать глупые вопросы. А если папа в пиджаке – молчи, не приближайся, начальник на работе.

Сегодня был вечер пятницы. Вечер спортивного костюма.

Он вышел из кабинета чуть ли не вприпрыжку, насвистывая что-то из старого кино. Коридор, холл, улица – всё пролетело за минуту. В жилой корпус можно было попасть через подземку, через тот самый минус двенадцатый уровень, но Михаил принципиально пошёл в обход. Через мороз. Через ветер. Лишь бы не наткнуться на брата.

Виктор вечно торчал внизу, в своей вотчине, и вечно лез с отчётами, с поправками и работой. А сегодня Миша не хотел отвлекаться на отчёты. Сегодня он хотел быть просто папой.

Мороз ударил по щекам, защипал ноздри. Михаил надвинул воротник пальто и врубил шаг.

– Здравия желаю, Михаил Иванович!

– Здорово, – бросил Михаил, на секунду задержав на нём взгляд. Имя вылетело из головы, как только он переступил порог кабинета. – Как смена? – крикнул он уже на ходу, не сбавляя шага.

– Холодно, товарищ начальник!

– Терпи! Это Сибирь, мать её!

Кивок. Улыбка. Дальше.

Ворота жилого блока разъехались перед ним, как Красное море. В коридоре пахло хлебом и хлопком – невестка Мария постаралась, создала уют прямо посреди вечной мерзлоты.

Михаил остановился у двери, облепленной детскими ладошками, которые расползлись из детской по коридору. Он замер, прислушиваясь.

Оттуда, изнутри, рвался наружу смех. Звонкий, заливистый, настоящий. Смех его дочери.

Он машинально провёл большим пальцем по обручальному кольцу, задел пальцем наколку – пику, которую сам себе набил в знак любви. Глупость, конечно. Память.

– Пять лет, – выдохнул он одними губами, глядя на дверь. – Пять лет, как вас нет.

Тут же он повернул голову к охраннику, проверяя, не слышал ли тот. Но, заметив каменный лик мужика, нахмурился, рассматривая детские следы. – Прикажи убрать это! Нельзя, чтобы с порога было видно, где дети! Мало ли.

– Как скажете!

Михаил перевалился с ноги на ногу, проверяя половицы на скрип – намеренная деталь, вызванная опытом. Но открыл дверь с улыбкой.

-–

Детская спальня всегда жила своей жизнью. Сюда редко заглядывал порядок, зато хаос чувствовал себя дома.

Стены пестрели разноцветными ладонями – традиция, начатая три года назад, когда Мира впервые дотянулась до стены и оставила на ней синий отпечаток. Теперь вся комната была исписана историей их роста. Жёлтые, зелёные, красные ладошки тянулись к потолку, перекрывали друг друга, напоминая странный гербарий из детских рук.

На уровне Мириного роста зияло пустое место – белое пятно среди цветного буйства. Она просила синюю краску месяц назад. С тех пор напоминала каждые три дня.

Синий был её религией. Пижама – синяя в белых звёздах. Резинки для волос – синие. Игрушки на кровати – синий заяц, синий медведь, синий дракон с оторванным крылом. Даже сама кровать – когда Михаил заказывал мебель, Мира твёрдым пальцем тыкала в каталог: «Эту. Потому что она синяя».

Сейчас она карабкалась по лесенке на второй ярус, ловко уворачиваясь от подушки, которой размахивал Филипп. Тот носился по комнате в зелёной атласной пижаме – единственное, что не поддалось синей экспансии сестры. Подушка в его руках ходила ходуном, перья сыпались на пол, кружились в воздухе, оседали на волосах, на плечах, на разрисованных стенах.

Михаил замер в дверях. Собрался кашлянуть, чтобы обозначить своё присутствие, – и не смог.

Он просто смотрел.

На то, как дочь смеётся, повиснув на перекладине, её чёрные волосы растрёпанно свисают вниз. На то, как сын, притворяясь страшным монстром, рычит и трясёт подушкой, а его зелёные глаза блестят. На перья, танцующие в тёплом свете ночника. На этот островок жизни посреди бетонной громады «Урана».

Здесь пахло детским шампунем, яблочным пирогом и чуть-чуть – страхом, что когда-нибудь это закончится.

Филипп притаился внизу. Метнул подушку.

Мягкий снаряд врезался в смеющееся лицо сестры. Она взмахнула руками – нелепо, по-детски широко – и кубарем полетела вниз.

Сердце Михаила провалилось куда-то в живот. Время сплющилось в одну секунду – бесконечную, тягучую, вязкую.

Филипп закричал. Бросился к сестре раньше, чем она коснулась пола. Лицо его исказилось – не просто испуг, а что-то первобытное, древний ужас ребёнка, который только что понял, что может потерять самого близкого человека.

Мирослава грохнулась на пол. Замерла на мгновение.

И вдруг зашлась смехом.

Сквозь слёзы в огромных серых очах, сквозь боль в ушибленном локте, глядя на перекошенное, залитое слезами лицо брата – она смеялась. Громко, звонко, заливисто, как умеют смеяться только дети, когда страх отпускает и остаётся только облегчение.

Михаил рванулся вперёд. Подхватил дочь на лету, прижал к груди, ощущая, как колотится её маленькое сердце – часто-часто, как у воробья, вырвавшегося из кошачьих лап.

– Филипп!

Голос прозвучал резче, чем он хотел. Как выстрел в тишине.

Филипп вжал голову в плечи. Съёжился, став сразу маленьким-маленьким, нелепым в своей зелёной пижаме, с перьями в рыжих волосах и мокрыми дорожками на щеках.

Михаил выдохнул. Шумно, тяжело, как после долгого бега.

Опустился на колени прямо на пол, усыпанный перьями. Всё ещё держа Миру на руках, он потянул к себе сына. Прижал обоих. Крепко. Так, чтобы чувствовать тепло их тел, чтобы убедиться – живые, целые, дышат.

Ни слова упрёка. Ни грамма осуждения. Только облегчение – огромное, солёное, стоящее комом в горле.

Сердца детей колотились о его грудь с двух сторон. Часто. Испуганно. Живо.

В детской спальне всё ещё кружились перья. Они оседали медленно, как снег за окном, – на разрисованные стены, на синее одеяло Миры, на зелёные атласные штаны Филиппа, на головы, на плечи, на этот тёплый островок посреди бетонной громады.

Михаил сидел на полу, прижимая к себе обоих детей, и чувствовал, как колотятся их сердца – часто, испуганно, живо. Мира первая пришла в себя. Замерла на мгновение, будто проверяя – правда? Отец здесь? Рядом?

И расцвела.

Улыбка вспыхнула на её лице, как свет в окне посреди полярной ночи. Она прижалась щекой к его ладони – тёплой, чуть шершавой, пахнущей бумагой, кофе и тайнами, о которых дети не знали.

– Пап, – шепнула она, заглядывая снизу вверх. Глаза – металлически-серые, мамины, блестели в свете ночника. – Ты останешься с нами сейчас? Правда?

Филипп всхлипнул, уткнувшись носом в отцовское плечо. Но услышал вопрос сестры – и встрепенулся, будто его током ударило. Вытер лицо рукавом пижамы, шмыгнул носом, размазав слёзы по веснушчатым щекам, и поднял голову. В глазах – требование. Почти грозное. Почти мужское.

– Ты давно обещал! – голос твёрдый, хоть и дрожит ещё, как струна. – Сказал – в пятницу будем вместе! А сегодня пятница!

Михаил смотрел на них. На синюю пижаму дочери, на зелёную – сына. На перья в волосах, на разрисованные стены, на этот тёплый, живой, настоящий мир посреди бетонного ада. И что-то внутри оттаяло. Совсем чуть-чуть. Но оттаяло.

– Останусь, – ответил он. Слишком легко. И сам удивился своему голосу – мягкому, почти детскому. – Никуда не денусь.

Мира взвизгнула и повисла у него на шее, чуть не свалив обратно на пол. Филипп, забыв про слёзы, тут же вцепился в руку и рванул куда-то в сторону кровати, но на полпути затормозил, развернулся и выпалил на одном дыхании:

– Пап, помоги мне собрать тот деревянный истребитель! – лицо его, усыпанное веснушками, раздулось от натуги, щёки стали красными, как маков цвет. – Он такой сложный! Столько деталек! Не получается совсем!

– Пап! – Мира дёрнула его за рукав. – А я раскрашу его! Синим! Самым синим!

И, не дожидаясь ответа, рванула к столу, где лежал конструктор. Коробка с грохотом полетела на пол, детали рассыпались веером по ковру – прямо у ног отца, прямо у камина, где ещё тлели угли.

Михаил вздохнул. Сделал вид, что сердится. Не получилось.

– Конечно, – он потянулся к голове Миры, к её запутанным волосам, которые явно мешали ей жить, свисая на глаза и попадая в рот, – только сначала нужно убрать твои волосы. Давай распутаю, а то…

– Нет! – Мира выскользнула из его рук, как рыбка. Отскочила на шаг, нахмурилась, сморщила нос. – Не дам! Потом всегда после этих причёсок мы идём с Марией к гостям, которые на меня смотрят!

Она топнула ногой. Синие тапки с заячьими ушами обиженно хлопнули по полу.

– И они требуют, чтобы руки снова светились искорками! – голос стал тонким, почти плаксивым. – Не хочу!

– Мирочка, – Михаил примирительно поднял ладони, – вы же особенные. Все хотят увидеть это чудо.

– Тогда почему, – Филипп вынырнул из-за спины отца, встав рядом с сестрой, – в поездках ей нельзя выходить без варежек и перчаток? Даже когда жарко?!

– Папа, почему? – слилось в единый хор.

И Михаил внутренне застонал.

Эта их способность – говорить одновременно, думать одновременно, чувствовать друг друга за километр – сводила его с ума. Наследство от покойных матерей. Ментальная связь. Они могли переглянуться – и диалог на десять минут происходил без единого слова. Это пугало. Это восхищало. Это бесило. Напоминало.

Сейчас они стояли плечом к плечу, нахохлившись, как воробьи перед дракой, и смотрели на него с одинаковым выражением: «Ну-ка, попробуй соврать».

Михаил сделал голос загадочным. Низким, тягучим, как патока.

– Потому что, – он подался вперёд, заглядывая им в глаза, – я привожу проверенных людей! А таких волшебных деток могут украсть!

Мира округлила глаза. Филипп замер.

– Украдут, – Михаил понизил голос до шёпота, – и увезут далеко-далеко. Закроют в маленькой комнате, где лишь белые стены!

Он поднял руки над головой Миры, изображая клетку. Она испуганно вжала голову в плечи.

– И совсем без синего цвета! – выпалил он и перевёл взгляд на Филиппа. – И без игрушек! И без книжек!

Филипп смотрел на него секунду. Две. Три.

А потом расхохотался.

– Это же целый день без сказок о драконах! – завопил он, хватаясь за живот. – Я готов! Я выдержу!

Он проскользнул у ног отца, вынырнул за спиной, схватил со стола кисточку, взмахнул ей, как мечом, изображая великого воина…

И замер.

Лицо его исказилось в гримасе ужаса.

Михаил резко обернулся.

Мира стояла у камина, сложив руки на груди. Взгляд – холодный, прямо как у жены, до мурашек. Она смотрела на брата с тем выражением, с каким следователи смотрят на пойманных преступников.

– Что ты делаешь с номерами внизу? – спросила она настороженно. Голос тихий. Страшный.

Филипп поперхнулся смехом.

Михаил перевёл взгляд с дочери на сына. До него дошло не сразу. А когда дошло – воздух в лёгкие перестал поступать.

– Вы… – голос сел. Пришлось откашляться. – Вы снова туда спускались?!

Мира дёрнула плечом. Филипп спрятал кисточку за спину, будто она была уликой.

– Сколько раз запрещал!

– Папа, – Филипп шагнул вперёд, принимая удар на себя. Мужчина. – Мы не боимся криков. Там весело! Мы угадываем циферки, ищем разные дверцы с загаданными номерами!

– Только один раз ходили к красному треугольнику! – подхватила Мира, выходя из-за спины брата. – Просто не можем найти единичку и восьмёрку. На этих цифрах ты сбился с порядка?

Филипп согласно закивал. Фразу закончил уже тише, краснея так, что веснушки стали почти незаметны:

– На этих цифрах мы… не нашли…

Мира посмотрела на него, нахмурившись. Потом перевела взгляд на отца. Глаза заблестели. По-настоящему.

– Теперь ты уйдёшь работать? – голос дрогнул. – Потому что мы ослушались?

Михаил смотрел на неё. На мокрые глаза. На дрожащие губы. На то, как она сжала руку брата – судорожно, цепко, будто он был единственным, что держало её в этой реальности.

Выдохнул. Громко. Шумно. Обречённо.

– Нет, – сказал он и сам удивился, как легко это вылетело. – Не уйду. Останетесь без сладкого. И составлю вам расписание, чтобы времени гулять по территории не было. А так – собирайте свой истребитель.

Мира замерла. Не поверила.

– Правда?

– Правда.

Она взвизгнула громче прежнего. Филипп подхватил, и через секунду они уже тащили отца к ковру – туда, где между камином и рабочим столом было мягкое место, всё в пятнах краски, в рассыпанных деталях, в перьях и в счастье.

– Садись сюда!

– Нет, сюда, тут теплее!

– А мне место!

– Пап, смотри, это крыло, да?

– А это куда?

– Дурак, это же хвост!

Михаил сел на ковёр, скрестив ноги. Мира тут же забралась к нему на колени, отвоевав стратегическую высоту. Филипп разложил детали вокруг, как полководец планирует сражение.

В камине потрескивали дрова. Тени плясали на стенах, на разрисованных ладошках, на серьёзных лицах детей, склонившихся над деревянными крыльями.

– Смотри, – Филипп ткнул пальцем в инструкцию, – вот это сюда, понял?

– А я покрашу! – Мира уже держала кисть, вымазав синим не только кончик, но и собственный нос.

– Сначала собрать надо, – авторитетно заявил Филипп.

– А я буду красить по ходу!

– Так нельзя!

– А я хочу!

Михаил слушал их перепалку, смотрел на огонь, чувствовал тепло маленьких тел, прижатых к нему, и думал о том, что завтра снова наденет пиджак. Снова станет начальником. Снова будет подписывать бумаги и принимать решения, от которых зависит жизнь сотен людей.

Но сегодня.

Сегодня вечером он сидел на полу в детской, среди перьев и деталей конструктора, и собирал деревянный истребитель. Мира раскрашивала крылья синим – самым синим, каким только можно. Филипп командовал, путался, поправлял и снова командовал.

– Пап, а у драконов есть истребители? – вдруг спросил он, задумчиво крутя в руках деталь.

– Нет, – Михаил улыбнулся в бороду. – Драконы сами летают.

– А если бы были? – не отставал Филипп.

– Тогда бы они назывались… драконоборцы? – предположила Мира, не отрываясь от раскрашивания.

– Глупая, драконоборцы – это кто драконов убивает!

– А я про истребители для драконов!

– Так не бывает!

– А у нас бывает!

Михаил слушал и молчал. Потому что где-то в глубине души знал: у них действительно бывает всё. И синие драконы, и истребители, и магия, и тайны, и крики из подвала, и цифры на дверях, которые никак не найти.

За окнами выла пурга. Где-то в тайге выли волки. Где-то в бетонных недрах «Урана» гуляли тени и шептались секреты.

А здесь, на ковре перед камином, было тепло. И пахло деревом, краской и детством.

– Пап, – Мира подняла голову, и синее пятно на носу делало её удивительно смешной, – а ты завтра тоже придёшь?

Михаил посмотрел на неё. Потом на Филиппа, который замер с деталью в руках и ждал ответа.

– Приду, – сказал он.

И понял, что это не ложь.

Он придёт. Обязательно. Потому что здесь, в этой комнате, среди хаоса и перьев, было то единственное, ради чего стоило просыпаться по утрам и возвращаться по вечерам.

Филипп довольно хмыкнул и воткнул крыло не в то место.

– Опять не туда! – простонала Мира.

– А я так хочу!

– Пап, скажи ему!

Михаил засмеялся серьёзности детских проблем, от которой два детских личика стали такими важными.

И камин потрескивал согласно.