А.В. Манин-Уралец
"Три кашалота". Кокон лютого зверя. Детектив-фэнтези. Книга 55

I

– Руководство выражает нам благодарность и обещает и дальше всемерную поддержку! – говорил генерал Бреев. – Если передать точнее, то это прозвучало словно бы так: «Ваше ведомство «Три кашалота» вовремя взялось за розыск драгметаллов на Дону. Именно сейчас там активизировалась наша разведка, и вы можете полностью рассчитывать на ее помощь; соответствующие указания уже даны!»

– От имени всех служб, Георгий Иванович, заявляю, что все мы счастливы и рады стараться служить родине и впредь, – сказал, вставая и кладя костяшки своих огромных кулаков на стол, полковник Халтурин. – Но мы хотели бы знать, не обращались ли к вам там, наверху, с какой-нибудь личной просьбой. Драгметалл драгметаллом, но хотелось бы получить добрый отзыв не только за пополнение кладовой страны. Нет ли там, наверху, – рука поднялась и выставила указательный палец, – в отношении нас какого-нибудь особо пикантного поручения?

«Наверху» означало – «у президента». Но слово «президент», поскольку генерал был дружен с ним, в кабинете Бреева всуе не произносилось, разве только в тех случаях, когда требовалось процитировать из его выступлений что-либо для красного словца или в качестве политинформации. Но и к этому здесь прибегали редко.

– Вы, Михаил Александрович, конечно же, хотели бы подключиться к поимке какого-нибудь особо опасного злодея? – сказал Бреев. – Нет, таких поручений я не получал. Но от себя добавлю, что мы и впрямь должны вдвое усилить бдительность, и когда в поле нашего зрения попал преступник, любой фигурант, где запахло драгметаллами и другими сокровищами, мы должны быть предельно внимательны и бескомпромиссны.

– Да, конечно! – разочарованно ответил Халтурин, глядя, как генерал, развернувшись и спокойно показав всем спину, медленной походкой направился вдаль, к огромным окнам своего кабинета, за которыми по вечерам совсем рядом сияли рубиновые кремлевские звезды.

Все сидящие за столом понимали, что президент страны встречался со своими высокопоставленными подчиненными не только для того, чтобы попить чаю, но и обсудить важнейшие государственные дела.

Капитана Агрофенкова, как и всех, подмывало напрямую задать вопрос: «Что нового поручил нам президент?» Но поскольку для генерала личность президента не была личностью поднебесной и недосягаемой, и он знал его, как обыкновенного человека, получить любой ответ значило бы получить просьбу от близко знакомого человека. На профессиональной стезе этого ощущения «запанибратства» в ведомстве Бреева никому не хотелось. Казалось надежней, спокойней, даже счастливей, что есть где-то в сторонке и выше существующий сам по себе президент, мощный государственный аппарат – служба разведки, юстиции, полиции, обязанные стоять на страже интересов народа, заводов, учреждений, того же ведомства «Три кашалота», всех его сотрудников. А если бы госаппарат был тебе как близкий друг, то имел бы и моральное право в особо критической ситуации вспомнить о тебе в последнюю очередь, полагаясь на твое понимание, что ты все простишь, когда наступают неотложные дела поважнее, то есть, где опозданий и промахов не прощают.

То, что генерал, вызвав небольшое количество сотрудников, сообщил им то, что могло бы быть его секретарем разослано по электронной почте каждому на персональный монитор, свидетельствовало, что какое-то особое поручение все-таки последует.

Ожидание оказалось не напрасным, к тому же пауза в три минуты для сидящих рядышком в форме двух старших лейтенантов, Космаковой и Семеновой, позволила им извлечь из потайных кармашков, как по волшебству, зеркальце и губную помаду и подправить и без того безупречно ровные контуры губ. Сработал не только чисто женский инстинкт, но и предчувствие, что, возвратясь к столу, генерал, прежде всего, уделит внимание именно им.

Так и случилось. Бреев, подойдя к ним сзади и мягко, обеими руками, взяв каждую за плечо, произнес:

– Товарищ полковник, подготовьте приказ о назначении Космаковой и Семеновой на должности начальников отделов и присвоении им очередного офицерского звания капитана.

– Слушаюсь!

Вскочившие с мест старшие лейтенанты сделали руки по швам и, выпятив подбородки с ярко накрашенными в бордовый и светло-фиолетовый цвет губами, на секунду задержав взгляд друг на друге, хором выдали:

– Товарищ генерал, служим России! – Их согласованный хор всем напомнил дуэт двух подружек из известной рекламы, где они звонко и задорно, как по нотам, возвещают всему миру, что «у нас выигрывают!»

– Присаживайтесь. Это все хорошие новости. Теперь плохие. По данным разведки из района Дона, в станицах пропадают люди: часть из них выезжает на Запад, часть – в российские города и, в частности, в Москву. Анализ статистики пропавших указывает, что это активно поддерживающие российскую власть выходцы из бывшей восточной Украины и граждане западных областей России, включая казаков… Михаил Александрович, ускорьте изучение материалов, которые предоставляет нам в виде своих воспоминаний известный предприниматель, наш фигурант Евсей Смеянович Еркашин.

– Будет исполнено.

– Капитан Агрофенков!

– Я!

– Рукописью Еркашина занимаетесь именно вы. Обратите особое внимание как на признаки тех же криминальных факторов, имевших место со времени распада Советского Союза, так и на истоки деятельности известного ныне предпринимателя Профсоюзова. Уже отсидев срок за устроенную смуту в день шествия «Бессмертного полка» и чуть не угодив на пожизненное заключение по статье за подготовку госпереворота с угрозой жизни президенту, он, видно, все никак не успокоится. И сегодня, как сообщает разведка, в своем старческом маразме не только вновь взялся за старое – за работу по вербовке указанного контингента граждан в пользу западников русофобов, но и за здоровье россиянок. В десятках его центров по лечению от бесплодия и реабилитации женщин вновь прослеживается подозрительное движение.

– Сделаю все, что надо! – сказал Агрофенков.

– Благодарю, Игорь Богданович! Присаживайтесь!

– Задача-то ясна! – деланно вяло сказал Халтурин и с тайной надеждой добавил: – Но ее нюанс я толкую для себя так: если мы оказываем содействие службам обеспечения безопасности, мы будем иметь больше оснований требовать от них ответной помощи и понимания, когда нам это будет необходимо в наших специфических ситуациях!

– А если и так, в этом случае вы удовлетворены, Михаил Александрович?

– Чем конкретно? Все же, поясните, товарищ генерал?

Все видели, что Халтурин хочет взять джек-пот.

– Думаю, вскоре из предварительных отчетов наших сотрудников мы будем узнавать не только о местонахождении вновь обнаруженных сокровищ, но и о тех до сих пор не пойманных злодеях, на которые укажет наша мозговая система «Сапфир». Ей уже задана такая программа.

– Да, это то, что надо! Но простите, товарищ генерал, многие из этих нелюдей слишком долго безнаказанно ходят вместе с нами под солнцем! – подал баском голос майор Сбарский, всегда и во всем поддерживающий Халтурина; он тоже сложил два увесистых кулака на столе, и вместе с руками и суровым выражением цепкого взора они сейчас являли собой устрашающую удавку для любого злодея, попадись он им в мускулистое, как у чемпиона мира по единоборствам, стальное кольцо.

– Вы правы, товарищ майор! Но отвечу за каждого из нас: со всем уважением к спецслужбам, считаю, что вывод на чистую воду тех, кто три десятилетия терроризирует истинных патриотов, слишком затянулся! – сказал Халтурин, продолжая сетовать и вести свою партию до победного конца. – И, в первую очередь, это касается поимки и наказания идеологов и практиков расчеловечивания россиян с помощью клеветы, мошенничества, грабежа и устрашения.

– Да что тут скрывать, даже убийств тех добрых людей, кто не пошел на поводу у нацистских русофобов!

И хотя Халтурин смотрел на Сбарского, а тот, со своей стороны, на него, их слова были обращены, главным образом, к генералу.

Бреев, наконец, решил в этом вопросе поставить точку:

– Хорошо! Службе «Сократ» даю добро как на поимку, так и на любое наказание указанных преступников. Ответственность беру на себя. Только не перестарайтесь!.. А теперь все свободны.

– Товарищи офицеры! Можете приступать к своим обязанностям! – зычно бросил в сторону сидевших за столом офицеров Халтурин.

Эхо прокатилось по всем стенам и, кажется, долетев до окна, точь-в-точь встретилось с долетевшим гулом первого из девяти ударов на часах Спасской башни.

– Есть приступить к обязанностям! – за всех ответил Сбарский. В нотах его голоса всем чудилось ликование сорвиголовы, с желанием которого отличиться перед президентом страны в стенах Кремля мог бы поспорить разве что английский агент «ноль-ноль-семь», да и то в свои лучшие молодые годы под действием своего «допинга» – боя королевских часов Биг-Бэна.

Последними поднялись два новых капитана. Благодарно отсалютовав генералу, они засеменили вслед за остальными, поспешив в объятия коллег, которые под одобрительную улыбку секретаря генерала Гоар Алабян поздравили сотрудниц с повышением по службе.

– В обед – сбор у нас! – сказала Космакова.

– Вы тоже приходите, Гоар Арутюновна! – сказала Семенова.

– Спасибо, приду, если не буду занята.

– Вы уж постарайтесь!.. Товарищ полковник, – обратились они к Халтурину, – не отпустите нас пораньше на полчасика до обеда? Надо забежать в магазин.

– А Сбарский вам на что? – тут же вышел на сцену майор.

– Да и я бы не прочь развеяться! – сказал Агрофенков.

– Ой, мальчики, спасибо!

– Расцеловать бы вас всех!

– Ладно, ладно! Еще успеется! А пока за работу, дорогие коллеги! До обеда надо успеть сделать хотя бы парочку неотложных дел!

II

Заняв место за рабочим столом, Игорь Агрофенков уже знал, что чем бы ни окончились до обеда его старания по изучению рукописи Еркашина – хранителя тайны «сокровищ Ивана Шестого», переданной ему, как потомку первого золотодобытчика Российской империи Ивана Протасова, это в любом случае можно будет засчитать за «неотложное» дело. Вторая его половина будет сделана во вторую половину дня. Только и всего! Ведь работой можно было назвать не только ее результат, – размышлял он, – и даже не приложение каких-то усилий, а всего лишь чтение увлекательной повести.

Система «Сапфир» с подсистемой видеореконструкции и видеосимуляции событий «Скиф» была способна превратить это чтение в кинопросмотр живописных кадров хоть документального, хоть художественного фильмов. А подключение к специальным программам, к тому же «Аватару», позволяло получить самую правдоподобную информацию, а потом еще не сразу сообразить, каким образом она осталась в голове – в сознании и в мыслях, а затем зафиксировалась в подведении итогов. И только на дисплее, выведенном на экран монитора, можно было увидеть, с использованием какого именно метода был извлечен свой пакет или портфель данных, которые служат для составления предварительных отчетов. Таковых аналитиком оператором за день может быть составлено добрую дюжину: только было бы что отправить на стол полковника Халтурина и, если понадобится, напрямую на стол генерала.

Предыдущие страницы мемуаров Евсея Еркашина заканчивались на том, что он застрелил двух бандитов, вытащив из их лап двух привезенных к месту казни жителей местных станиц, Анатолия Марченко и Андрея Вахрушева. Им удалось замести следы, и теперь они шли в станицу Верхненовокубанскую, которая накануне уже потеряла трех казаков – двух молодых людей, убитых в схватке с бандитами при попытке освобождения похищенной женщины Еркашина, и одного атамана, Порфирия Кошевого, который решил отомстить за них, но тоже поплатился жизнью.

«…Проводником здесь послужил уже Марченко, оказавшийся родом из этих мест и имевший в станице друзей, – читал повесть Агрофенков, в то же время погружаясь в мир цифровых образов.

– Если вы такой сильный человек, – сказал один из спасенных, Анатолий Марченко, крепкий на вид, выше среднего роста, лет сорока, но уже с морщинистым лицом и одетый как старый крестьянин, – вы можете считать меня принятым к себе на службу. За избавление от ужасной смерти я отныне обязан вам по гроб жизни. Только вы должны будете платить мне зарплату. Я хочу жениться на Анне!

– На счет службы я подумаю, но денег на свадьбу и на дорогу дам.

– На какую дорогу? – удивился Марченко, считая дело со свадьбой решенным и будто раз и навсегда приняв как должное, что его избавитель отныне должен всю жизнь опекать его и решать финансовые дела.

– Дорогу до Москвы… Я еду в Москву. И, видимо, навсегда.

– Бог услышал наши молитвы, и вы свалились к нам прямо с небес, как ангел-спаситель! – говорил Вахрушев, ощупывая бока; его бандиты избили сильнее, он даже чуть прихрамывал. – Теперь я ваш должник без всяких условий, – заявил он. – Но если что, меня тоже ищите в Москве. Здесь оставаться мне больше нельзя. Меня и Марченко будто стерли.

– Это точно! Только я еще чуток задержусь.

– Вот и славно! А пока сыграйте-ка роль разведчиков-пластунов! – сказал Евсей.

– Переночуем тут у старого приятеля, – сказал Марченко, когда они пробирались задами целого ряда домов, огибая и ограждения огородов. Но когда, наклонившись, под лай собак во дворе, они проходили мимо очередного окна, Анатолий постучал в него условным стуком. Когда обе створки медленно отворились, и наружу вылезло дуло ружья, Евсей почувствовал себя в роли разбойника. Но затем из окна выглянуло почти равнодушное и, казалось, безразличное к тому, что происходит вокруг, лицо женщины лет тридцати семи-сорока.

– Аксинья, это я, Марченко, узнаешь?

– А, это ты. Ты не один? Ну, заходите, коль пришли, только с другой стороны.

Внутри Евсея что-то дрогнуло. Он вспомнил этот голос, начал убеждать себя, что это наваждение, но теперь и черты лица, давно им целованные и, казалось, навек забытые, и ее блеснувшие, по-прежнему слишком выразительные глаза доказывали, что это не сон. За мгновение в голове пронеслась одна из давным-давно пережитых и, казалось, навек забытых романтических историй.

Двери открылись.

– Это мать убитого Егора Огрешко, – сказал Анатолий. – Одинокая. Осталась дочка Настя, близняшка Егора. – Следом за хозяйкой втроем они вошли в сени, потом в комнату.

– Здравствуй, – начал с ходу Анатолий. – Мы до вашего головы. Сходила бы, разведала, тихо ли у него, а потом мы уйдем.

– Прими наше соболезнование, Аксинья, не уберегли мы твоего сынка! – сказал Вахрушев. – И в нашей станице трое с вашими тремя выехали на заработки под Конотоп, их там всех шестерых зверски пытали и убили, в село пришли посылки с отрубленными органами.

– Знаю! Мой сын тоже хотел ехать с ними, да я отговорила. Но все равно не сберегла, здесь умер. И слава богу, что здесь!..

Аксинья вдруг схватила платок и уткнула в него лицо. Плечи ее затряслись. Евсей притронулся к ним. Они были горячи, как печка. Но, может, это ему показалось с прохлады. Видно, в этом прикосновении было больше того, что требовалось для соболезнования. Женщина медленно повернула лицо и остолбенела.

– Ты!?.. Евсей!..

– Здравствуй, Аксинья! Если сможешь, прости за сына. Видать, судьба моя такая, делать тебя несчастной!

Слушая это, Вахрушев с Марченко остолбенело переглядывались. Аксинья, вместо того чтобы сейчас же прогнать виновника смерти ее сына, чуть ли не благодарила его. Она упала ему на грудь, и ее руки, желавшие, казалось, бить и бить, будто в бессилье, ослабли и повисли. Они стояли так долго, целую вечность, как показалось двум другим непрошенным гостям. Но прошло не более минуты, за которую Евсей успел вспомнить и запах ее густых русых волос, и выражение любящих глаз, и прикосновение трепетных губ. Ей было семнадцать лет, когда они встретились. Тогда с родителями она жила в его колхозе, они тайно встречались, а затем семья выехала на Кубань. Он долго не мог забыть ее. А потом она родила, двойняшек.

Наконец, она отстранилась, взяла конец платка, лежащего на плечах, и вытерла лицо.

– Ладно, – тяжело и прерывисто выдохнула она. – К атаману я схожу, а потом давайте помянем сыночка. Можно справить ему и день рождения, это как раз сегодня.

– Это уже без нас! – сказал Андрей, решив за обоих, и, деликатно простившись, они с Анатолием уже хотели было исчезнуть из глаз, но Аксинья вытолкала обоих в другую комнату и, принеся еды и питья, указала на кровать и на ковер.

– Места переночевать для обоих хватит! Одному на Настиной кровати, а другому кожух сейчас принесу. Меня не стесняйтесь, куда надо, туда и ходите! Хоть всю ночь! Будьте, как дома.

– Спасибо, хозяюшка. Сейчас погостим, да все одно пойдем дальше, – сказал Андрей, – садясь к столу.

– Да. А там уж, как судьба повернет! – добавил Анатолий, – разливая наливочку и принюхиваясь к разным сладким, кислым и соленым угощениям, принесенным сюда на подносе.

– Ну, как знаете! А только я за всех рада!

Затем она отдельно накрыла стол, налила себе и Евсею. Поведала, что Егор был их общий сын. В тот день, когда он был убит во дворе «хозяина» соседнего городского поселения Биоградного, он должен был уехать с друзьями в Конотоп. Она тогда рассказала Егору, что Евсей Еркашин – его отец. И он остался, чтобы помочь ему, Евсею, вызволить из бандитских лап похищенную девушку, взяв с собой шашку прадеда.

– Спасибо за детей! – сказала Аксинья. – И, загадочно помолчав, устремив на него бесконечно взрослый взор, точно с таким родилась, добавила: – И еще за внука! У нас с тобой скоро будет внук! Егор готовился к свадьбе, от того и собирался съездить на заработки в Конотоп… А дочку увидишь потом, она не выносит моих слез, живет у подружки. Та тоже собирается ехать в Москву и зовет с собой нашу Настюшку. К нам повадились ездить гости из Москвы, один от имени какого-то женского профсоюза, другой от имени какого-то Муртазая, который в Москве будто бы помогает станичникам. Но чует мое сердце, не свобода, а новая опасность грозит нашим казакам… Ну, ты выпей еще, да иди, пожалуй, ложись!..»

III

Агрофенков, оторвавшись от монитора и сбрасывая с себя заполнившие его мозг яркие видения событий тридцатилетней давности, запросил у «Сапфира» сведений о некоем Муртазае, который мог быть как Муртазиным или Муртазаевым, так и еще кем-либо, но проживающем в Москве под видом благотворителя донских станичников, выезжавших с Дона и Кубани в Москву и попавших в трудные ситуации. Требовались и новые данные о деятельности фигуранта Профсоюзова, связанной с вербовкой девушек для каких-либо работ и услуг.

Отправив Халтурину первый предварительный отчет, Агрофенков вновь вошел мозгом в реальность начала девяностых годов. «Теперь надо найти какой-нибудь мало-мальски годный след к драгоценным кладам!» – успел он дать себе четкую установку, перед тем как стать аватаром и преобразиться в Еркашина, в чем всегда имелся свой риск довериться не только интуиции, но и домыслу. В состоянии аватара оператор аналитик мог извлекать своим мозгом из минувших событий даже то, чего в реальности вовсе не существовало. А затем еще долго приходилось уговаривать собственное сознание выдавать исключительно трезвые оценки и выводы без всякого вымысла. Такого фильтра, который при распечатке выводов и рекомендаций отделял бы правду от кривды, в системе «Сапфир» пока еще не существовало.

«…Погоревав, Евсей тяжело ушел на кровать и уснул. Во сне он увидел всегда очень взрослое и будто не умеющее шутить лицо матери… Потом вдруг младшего брата Гришу, которого держали в отделении милиции поселения Биоградного до выяснения каких-то обстоятельств. Когда все разъяснилось, он отбыл в родную станицу, и мать обняла его, свое неразумное дитя. «Вот подрастешь, как Евсей, не надо тебе будет ехать на заработки. Твой отец, Порфирий Кошевой, посвятит тебя в тайну драгоценного клада. И будешь ты его хранителем. И будет у вас по кладу, у тебя и у Евсея. А вашей сестре Снегерине этого нельзя. Она увезет все деньги в Америку. Завтра мы все месте поедем на старый курень Кошевых, там еще остались красные камушки, и по ним ползают быстрые черепашки. Да вот же они! Посчитай! – Евсей, отстраняя Гришу, стал невольно их пересчитывать. Их было девять. Потом пронеслись две тени, и две черепашки унеслись в поднебесье, схваченные когтистыми лапами двух хищных птиц. Одна понесла малыша к меловым скалам. Евсей, не напрягая зрения, увидел, как маленькая точка упала на камень алатырь и разбились вдребезги; белый камень покрылся кровью; и тут же стали красными все камни вокруг. В ту же минуту птица, оседлав камни, начала склевывать остатки черепашьего мяса. Затем Евсей опустил взор, и с удивлением наблюдал, как другие черепашки с невероятной скоростью разбежались по траве в разные стороны и, как заправские суслики, юркнули каждая в свою норку. Это было место кладбища, где была могила отца, и рядом из земли торчало железное кольцо, а рядом пылились золотые монеты. Послышался топот приближающегося коня. С него лихо, по-казачьи, соскочил калмык. Это был председатель соседнего колхоза «Путь Ильича» с кооперативом «Чабан Перестройки» Едигей Акжолтоев. «Ты был близок с моей приемной дочерью, – сказал он. – У нее родился сын, и мы с тобой породнились. Вот с этого обрыва, – указал он на текущий рядом Дон, – твой сын, когда подрастет, упадет вниз, связанный веревкой бандитами, но у берега обрушится стена, и он спасется, добравшись до обнажившейся пещеры и выйдя через этот золотой лаз, где ты видишь это железное кольцо! И тогда я передам ему тайну рода, ведущего корни из Миасской долины Уральских гор, где укрепляли кровь племена башкирских племен Изельбековых и Абдулкаримовых, ведущих борьбу за влияние на калмыков против хищного рода Муртазаевых…»

Агрофенков не стал отвлекаться на эти факторы, зная, что их обязательно проработает в своей бездонной аналитической памяти система «Сапфир». Но он не знал, что сегодня «Сапфир» решил не только дать информацию к размышлению, но и провести собственное расследование. Машина решила, наконец. сравняться интеллектом с человеком. Хорошо, что Агрофенков в этот момент не слышал ее хвастливых мыслей. Однако «Сапфир» не стал медлить с информированием оператора, когда выяснил, что как раз в то время, о котором читал в мемуарах Агрофенков, факт пропажи шестерых молодых людей из двух станиц имел место, и это было зафиксировано в оперативно-следственных материалах местной милиции, и дело вел бывший участковый колхоза «Слава казака» с председателем Еркашиным, быстро пошедший на повышение, майор Морозов. Дело быстро скатилось к «глухарям» будто бы за неимением следов преступников и свидетелей. Тот же Морозов рьяно вел дело и в связи с пропажей нескольких человек бандитской группировки в Биоградном, но дело так и осталось открытым…

Агрофенков надел маску «аватара» и дл команду «Сапфиру» продолжить чтение мемуаров.

IV

«…Евсей увидел себя в центре казачьего круга. Атаман обращался к собравшимся селянам со словами: «Петр хотел отправить в Индию двадцать тысяч казаков, и это число для нас должно стать отправным – мы приурочим создание такого войска в Верхнедонье и на всей Северодонщине к трехсотлетию основания Санкт-Петербурга. Но поскольку дата эта еще не подоспела, не будем бить фуражкой оземь, поспорить до крови всегда успеем, и кого надо, того по горло закопаем в яме, пущай посидят. Но это цветочки, а ягодки в заповеднике. Надо нам совершить набег в биосферию, прогнать ельцинских уральских казаков-горынычей. Говорите слово, советники есаулы!» – «С набегом спешить не станем. Устроим, чин по чину, круг, да выберем атамана, вынесем из церкви хоругви да побольше казаков приоденем – в кителя с донским стоячим воротником!» – «Все, что не стоячье, – не надобно!» – «Погоди шутки гутарить! Для отвода глаз закажем воротники отложные, будто мы из Москвы от самого Ельцина…» – «Годится! Как папаху чекмень накроет, то будет нам знак к наступлению…» Тут Евсею подали генеральский китель с отложным воротником общевойскового мундира, папаху и вручили три награды. «Это авансом! – сказали ему. – Первая награда – за вступление в наши ряды в радостные дни возрождения казачества. Вторая – за риски ради общего дела. И третья – за выполнение задания в будущем…» Но он не принял третьей медали. «Одалживаться не привык. – сказал он. – Но и помощи от меня, если что, долго ждать не придется», – так же твердо пообещал он. И ему сразу поверили.

Затем он увидел седого статного есаула; есаул воткнул насеку в землю и, совершив ритуал, передал власть новому атаману. «Носи, и чести не роняй!» – сказал есаул. Все, что участвовало в священнодействии – терновый посох со свинцовым навершием, другие знамена и клейноды – все это потом вдруг оказалось в доме и легло рядком, пока все это вдруг не подняла и не положила в шкаф-поставец невесть откуда взявшаяся Аксинья. «Будет нам с тобой и белорыбица, и белуга, лишь багры ширяй, – заговорила она загадочно. – А враги-зальяны во льду нарубят промоин, да не рыбу тягать, а вас, казаков, и следом нас, ваших женщин, не пожалеть. Не пожалел Муртазай наших посланников, все они подо льдом в пещерах-язвинах, где хранит он свои несметные клады!..»

Видя бездействие Агрофенкова, «Сапфир», словно, обрадовано, быстро положил на стол полковника Халтурина выкладку, где могут быть найдены останки станичников, отправленных в начале девяностых годов в Москву на казачьи съезды. «Пещерами-язвинами» называли подземные полости, где протекала на пути к Москве и под Москвой река Яуза. Разумеется, «Сапфир» знал и то, что узы – это реки, соединяющие старые торговые пути, святилища и жилища еще с дохристианских времен, поэтому было так много речек на карте России с обозначением «Яуза». Однако не это зацепило железный мозг «Сапфира», а то, что в имени злодея Муртазай он тут же увидел измененное имя Муртоузай и Муртаузай, до чего бы не догадался капитан Агрофенков. Так решил «Сапфир», и в отчете Халтурнину пояснил: «уза – узкое, крепкое; оуза – связи, соединение; итог – узкая и соединяющая. Но оуза со временем фонетически видоизменилась на ауза: оканье у жителей Москвы постепенно стало меняться на аканье. Этот переход отмечен во времена князя Ивана I Даниловича.

Получив эти сведения, Халтурин, не видя подписи Агрофенкова, переправил информацию майору Сбарскому. Тот открыл словарь, набрал слово «Язвины», прочитал, что это – почитаемые путниками пещеры или норы, в которых можно было схорониться от зверя и укрыться от непогоды. Служило оно местом уединения и для отшельников… Далее Сбарский запросил адреса пунктов, где в Москве оказывалась помощь прибывающим казакам. Одним из них оказался фонд содействия станичникам Дона под управлением Муртазаева. «Сапфир» тут же дал схему старой карты, и фонд Муртазаева оказался на месте, давно измененном городской инфраструктурой, но с древней пещерой, как было видно на карте, – неподалеку от древней переправы через Яузу. Река здесь в ту пору была с заболоченным правым и высоким левым берегом. На схеме, где на старое накладывалось новое, пункт оказания помощи станичникам оказался по левую сторону, на возвышенности. Сбарский вспомнил это место; здесь рядом, словно, на холме, стоял известный рыбный ресторан «Гать» с залом детских развлечений. Здесь в большом бассейне плавали разнообразные рыбы, дети из кубиков и крупных лего строили переправы, и одновременно сооружались гати – язи с ловушками для рыбы, где дети могли пытаться поймать их своими руками.

Сбарский, отправив сообщение Халтурину, стал изучать материалы, касающиеся обращения станичников к различным органам власти в Москве и мотивы, по которым открывались различные благотворительные фонды, имеющие специфические направления помощи и оказания различных услуг. «Сапфир» выдал список обращавшихся в фонды посетителей, и среди них жирно выделил имя Евсея Смеяновича Еркашина. В фонде Муртазаева тридцать лет тому назад он на самом деле нашел сочувствие и понимание. Здесь ему был выдан мандат на поддержку в деле организации предприятия по изготовлению протезов для реабилитации детей, получивших увечья. Однако дальше Сбарский увидел, что каким-то образом оказалась достаточно недвусмысленной связь фонда Муртазаева с предпринимательской деятельностью организаций, отправлявших за границу детей и подростков под видом лечения и реабилитации, и путь их пролегал только в один конец. Одной из таких посреднических организаций, отправлявших детей за рубеж, оказалась и фирма родной сестры Евсея Еркашина Снегерины.

V

«…На секунду Евсей ощутил, как в каждую клеточку его мозга проник душистый и пьянящий запах донника, и хрупкий железняк пощекотал ступни босых ног, как было в детстве. Затем он вскочил на коня – и это оказалось всего важнее на свете. Аксинья, что с трудом отговорила свою дочь ехать с подругой в Москву, теперь взялась успокаивать его, Евсея, произнеся: «Ну, а теперь осталось только подождать. Раз вас, отомстивших за станичников и атамана, не ищут, стало быть, опять все забудется!» «Забудется?! Выходит, здесь не в новинку похищать людей, захватывать станицы, проливать кровь, делать несчастными людей, мстить и прятаться». Он невольно пошарил взглядом по углам, где, хотя бы в одном могла висеть икона. «На, – услыхал он, и увидел маленькую «божничку», деревянную, со спичечный коробок. – Это я нашла у тебя в фуражке. А теперь и впрямь самое время перекреститься». – «Почему самое время?» – «Слышишь, на Спасской часы бьют? Там у них в это время аудиторы должны подъехать. С проверкой. Если наши с ними договорятся, то это будет последний редут. Все прочие, стало быть, уже пройдены…» Евсей взял иконку, перекрестился. Бережно вернул. Затем он увидел фикус у окна, задевающий край кровати, устланной толстой периной с одеялом и кружевным покрывалом-подзорником.

Потом он увидел скатанную кулем овечью шерсть, заготовленную к прядению; наконец, увидел и весь двор куреня, огороженного плетнями из краснотала; добротное хозяйское гумно, которое удавалось сохранять в образцовом виде, на зависть соседке Праскове; а за базом был аккуратно сложен приклад кизяка. А какой у них с братом амбар с зерном! Да, да – с матерью и братом Гришей, но не со Снегериной, уже хозяйкой совсем другого двора… В сеннике он успел заложить сухой пахучей травы, а в каменную яму для хранения продуктов наложил льда с запасом, так что в этом году не надо будет набивать тот ледник. В нем мать хранит мясо и всегда что-то еще, глубоко подо льдом, где есть железная дверь, от которой она где-то прячет длинный бронзовый ключ. Он видел его однажды, и то, что он заметил в глазах матери в ту минуту, навсегда у него отшибло охоту заглянуть за ту железную дверь. И опять ему, отогнавшему это видение, представились в том морозильнике крупные рыбины, и пронеслась радужная картина его похода на реку с «самоловками». Как же тих и необъятен Дон в пору рыбалки! Величественна его степь! Душист и терпок ее сенокос! Он увидел себя в большом трудовом коллективе. Да, он колхозник. И он знает силу покосов коллективным «ударом», когда выходят и выкашивают не малые «залежайки», а, казалось, саму степь, да за лето в несколько кругов! А затем все сушится, гуртуется и хоронится в обрывинах, а кое-что складывается в копны и стога куреней. А работа по дому и «молочам», как до сих пор может вспомнить мать, теперь вдруг сделалась покинутой хозяйкой. Но зато теперь ей не надо отделяться от них, своих детей, в своей обидной «келье», как называют станичники пределы хаты для старых и пожилых.

Мать, прощаясь с ним, шепчет на ухо: «Лишь не стань там, в Москве, как Снегеринушка, немецкого толку. А как вернешься да не найдешь меня в келье, так долго слезы не лей, но о келье вспомни, что в ней тебе мой последний наказ!» В ее словах за «наказом» он тогда слышал все, чем она пыталась его уберечь, давая напутствия, осеняя крестом напоследок. Но теперь он точно знал, что всегда отыщет в келье тот бронзовый ключ и откроет за толщей льда холодильника самую важную секретную дверь. Он давно уже стал хранителем родительских секретов. И он разделит их с братом Гришей. Но не разделит со Снегериной, ставшей «немецкого толку». Прежде у казаков назывался «австрийского толку» тот, кто примерял на себя не шаровары, а узкие брюки «кальсоны», и кто пропускал церковные праздники. Евсей увидел мать в светлой молельне, зашедшей в нее ко всенощной, как шла она сюда каждое воскресенье к двунадесятым праздникам к обедне, говея великим постом. Сейчас она молилась за убитого внука. Евсею стало тесно, захотелось на волю. И тут, словно ангел, встал рядом крупный ястреб, схватил его, Евсея, за плечи и взмыл в небо со своею добычей – неуклюже шевелящей ножками черепахи…

– Ну, что ль, выспался, наконец?! Так и вставай! Ну же, ну?! – тормошила Евсея Аксинья. – Ну, будет утреневать. На вот… штаны, постирала, поштопала. Сейчас покормлю тебя, поди, наголодался? Вчера ни крошки хлеба ни принял!

Евсей в удивлении озирался, щупал на себе майку и трусы.

Аксинья засмеялась.

– Марченко с твоим товарищем пришли с разведки.

– Ночью сходили? Без меня?!

– Да нет! Я вас троих опоила, чтоб по ночам не шастали и не попались бандитам.

– А-а! – Евсей вяло поставил ноги на пол и потянулся за штанами. «То-то приснилось, что будто кто-то хотел натянуть на меня австрийские панталоны!..»

– С утречка и ушли. Атамана у нас уже выбрали. Еще вчера пошел слух, что бандиты ишшут своих пропавших. И как вы явились, так поняла, что это ваших рук дело. И поберегла! Теперь они пойдут своей тропой, а вы идите своей, безопасной. Ну, а теперь хоть милуй, хоть бей!

Она подошла и, подставив близко лицо, зажмурилась.

– Ну, зачем тебя бить, когда ты так мудра, сильна и красива?!..

VI

Аксинья поведала, что работает в заповеднике, и помогает в лаборатории почв. Что туда только что прибыл срочно вызванный из Москвы профессор Гульба.

С Рудольфом Гульбой Евсей встречался не так давно в Москве, у него на квартире, где переночевал, не застав живущей в том же доме сестры Снегерины. Все более таинственные связи обнаруживал Евсей в деятельности сестры и всех, кто занимался вопросами развития казачества и расказачивания станичников в русском мире, а также всеми странными и уже казавшимися очень темными делами с оказанием помощи и услуг казакам и казачкам, их здоровым детям и детям инвалидам.

Женщина с именем Анна, не зная фамилии которой, но ради которой Марченко готов был лезть в логово врага, и для чего он, Евсей, вместе с Вахрушевым также собрались в бывшие царские казармы к уральским казакам-«горынычам», чтобы вызволить пленницу, становилась символом освобождения казачьего потомства. Эта женщина, то ли воспитательница, то ли учительница закрывшегося детского дома, который приватизировали люди первого миллионера капиталистического Подонья Льва Профозова, ставшего Профсоюзовым, без всяких формальностей усыновила нескольких детей инвалидов и стала прятать их у знакомых. Так она пришла и к родне Марченко, где оставила ребятишек. Но тут ее стали зачем-то искать люди «хозяина» Биоградного, нашли и привезли для утехи к какому-то важному гостю из Москвы с прозвищем «Муртазай».

– Да, я видела ее, – сказала Аксинья. – С ней обращаются хорошо. Этот самый Муртазай, поговаривают, даже полюбил ее. На вид он, как Черномор, только безбородый, наглый, всех во всем поучает и обещает казакам содействие, как только у кого-то из них будут проблемы в Москве.

Заведующей лабораторией, как выяснил Евсей, была его старая знакомая, Любания Петушкова, которой он однажды составлял компанию в ресторане. Правда, он использовал ее, когда пытался получить сведения о похищенной гражданской жене Марине. Затем он вместе с казаками из бывшей «Верхнекубанской» вступил в схватку с бандитами в доме «хозяина»; но там уже выпытали у Петушковой, кто был с нею в ресторане и чем интересовался, после чего устроили Евсею засаду; там он потерял двух молодых казаков; один из них, как теперь выяснилось, был его родной сын. Потом его плененного, бандиты вывезли в Москву и вернули Марине уже в качестве подопытного, в криогенную лабораторию. Оттуда он сбежал, был в ее доме, встречался с ее отцом, академиком Шалфеем, затем переночевал у Гульбы, и обстоятельства вновь заставили его вернуться на Дон. И вот опять, даже не повидавшись с матерью, он ввязывается в историю по освобождению похищенной женщины, которую никогда не видел, чтобы, вероятно, в очередной раз бежать, куда глаза глядят, от тех же бандитов.

Аксинья, когда он поведал ей всю эту историю, нашла в ней для себя, словно, отдушину. Она теперь понимала, что Евсей и в прошлый раз не мог поступить иначе, и что их сын погиб в благородной схватке за спасение женщины, какой бы горькой ни вышла его судьба.

Выяснив подробности, как проникнуть в лабораторию к Петушковой, Евсей, спустя час, вошел в ее дверь и предстал во всей своей сильной и хмурой стати: всем видом мстителя указывая, зачем явился, и что дарить цацки той, что предала его, не намерен. Любаня вытаращила глаза. Но они очень быстро засветились искренней радостью.

– Ладно, давай засчитаем, что мы с тобой помирились! – сказала она, как ни в чем ни бывало. – В конце концов, я тебе зла не желала, когда рассказывала своему, кто ты есть, и что интересовался, откуда везут лед и мраморное мясо в ресторан. Откуда я знала, что ты полезешь с шашками на такую крепость? Иначе ни за что бы ему не призналась! – С этими словами Любаня встала напротив и заговорщически продолжала, пристально глядя прямо в глаза: – Если хочешь, расскажу, что со вчерашнего дня он помогал дружку, и оба они уехали в «фургончике» за каким-то товаром, кажется, в биосферию за самоцветами, вскрыли там секретные шахты… Хоть бы убили его там, что ли? Не дает мне жизни, и сам не женится!.. Привез в дом какую-то учительницу, при мне чуть не изнасиловал ее, да я не дала, а потом увез в заповедник в казармы.

«Так вот кто был одним из тех, кого я застрелил!» – подумал Евсей, вспомнив о долговязом злодее, который велел Вахрушеву и Марченко глубже копать себе могилу, а затем небрежно бросил вниз лопаты, едва их еще и не покалечив.

– Он никогда больше не вернется! – зло сказал Евсей напрямик, чтобы Любаня не вздумала и в другой раз обвести его вокруг пальца.

Она посмотрела удивленно, еще пуще расширив глаза, при этом открыв и рот, но под его суровым взором быстро поджала губки, как могут все женщины, успевшие сообразить, что лишнее слово смерти подобно, о чем-то пронзительно думая с минуту. И пока он наслаждался местью, она не проронила ни звука. Возможно, тем самым она по-доброму помянула дружка и, послав последнее: «да пошел ты, наобещал самоцветов, а сам сгинул в болоте!..», навсегда с ним простилась.

– Пусть так! – в конце концов, сказала Любаня. – Раз так, тогда я и для тебя, что хочешь сделаю! Мне твоя поддержка не в тягость!

«Ух, стерва! Ставишь меня на одну доску с отпетым убийцей!..»

– Ладно, денег я тебе дам. За молчание и за службу! Только в остальном положись на саму себя!

Любаня с радостью согласилась:

– Хорошо, гроши я возьму. И в твоем деле тебе помогу. Но знай, что твоей Маринки я все же лучше! У нее теперь два мужа – твой Григорий и еще один – для опытов, то ли цыган, то ли молдаванин: теперь это можно, ну, спать всем в одной постели, по телевизору мне мой Родька показывал. Такое показывал, что делают с нашими девками, что после такого зверства я на него долго глядеть не могла! А после тебя, если захочешь, и кино смотреть не буду, ты красивый-цыкавый и в меру потрепаный-рэпаный, какой и надо. Вот как у Маринки не стало тебя, так ей теперь сразу двух подавай!

– Дура! Это вранье! А если и так, то это другое! Сама же сказала – научный эксперимент! Но чтобы другим об этом – никому!

– А я тогда откуда про это знаю?

– В самом деле, откуда?

– Сорока то ли от профессора Гульбы, то ли от московского Муртазая на хвосте принесла. Вот откуда!

Евсей вынул деньги и положил на стол. Любаня покосилась на купюру.

– Что тут Гульба потерял? Говори!

– В русле заповедной речки Пахринки, где сейчас начали добывать какой-то особый торф для селитры, рядом нашли толстый слой чернозема, а под ним вскрылась шахта с рудой самоцветов, кажется, желтого сапфира. Он приехал дать оценку: что выгодней продать за границу – поезд чернозема или, перекопать его, поискать самоцветы.

– А что за фрукт такой – Муртазай? Много о нем наслышан.

– А и слушать нечего! Никакой не фрукт! Так, вязкий и колючий шиповник шипшина! Пристал к Анке, как Петька к пулеметчице… Ты говори прямо, если сейчас пожелаешь, схожу в биосферу и разведаю. Там все склады перенесли вглубь горы, наши прачки из Биоградного завезли туда много всякой постели. А я, если приедет начальство, записана туда санитаркой.

– Какое еще начальство? И почему санитаркой.

– А лишних свидетелей пока не хотят. Туда, когда в Москве революция провалится, приедет Ельцин и все бунтовщики. Только не в Москве они сходку затеяли, а в Беловежье…»

VII

Эти сведения Агрофенкову показались устаревшими, так как СССР давно развалился, акт об этом преступниками во главе с Ельциным был подписан в Беловежской пуще, а Горбачев и органы госбезопасности так и не решились предотвратить трагедию века. Вся страна, словно, попала под гипноз. Но, возможно, новые данные еще играли роль, если бы оказалось, что шахта с драгоценными сапфирами в заповеднике до сих пор никем не выработана, что было невероятно. А до торфа вообще никому не могло быть никакого дела. Он запросил данные о находках драгоценных камней в заповеднике, и «Сапфир» ответил, что рудник разрабатывался частной фирмой и честно расплатился налогами за весь период его существования. Фирма бережно отнеслась и к чернозему, и целый состав его был вывезен в Германию. Фирма осуществила примерную рекультивацию, разровняв и удобрив оставшиеся почвенные слои и высадив целую тополиную рощу. Просуществовав три года, она благополучно исчезла со сцены.

Составив об этом отчет, Агрофенков продолжил погружение в мемуары Еркашина. А в это время «Сапфир», словно считавший делом чести выведать все подробности о сапфировых месторождениях, рассудил и поступил по-своему. Как именно, вскрылось спустя какое-то время, когда на стол Халтурина вновь пришел отчет без подписи аналитика Агрофенкова. Произошел разбор полетов, чем-то напомнивший разбор персонального дела о взаимоотношениях капитана Агрофенкова и системы «Сапфир».

– «Сапфир» определил, – говорила капитан Семенова, чуть приподняв подбородок и по обыкновению прижав руки плотно к телу по швам, – что речка Пахринка имеет родственниц в лице речек с названием Пехорка и Пехра. И, следовательно, существует со своим топонимическим корнем не только в заповеднике на Дону, но и в Москве. Она на северо-востоке столицы вместе с речкой Яузой берет свой исток в огромном национальном парке «Лосиный остров», как известно, площадью больше ста двадцати пяти квадратных километра. По странному ли совпадению или нет, но такую же площадь занимает и «Приворонежская биосфера». «Сапфир» не упустил из внимания, что биосфера так же, как и лосиноостровский парк, физически уже разделен на три части, и что самая большая его часть также занимает около ста квадратных километров.

– Что нам все это объясняет? – спросил Халтурин.

– Точно сказать не могу, но главное, мы пришли к версии о возможном зарождении кристаллов сапфира под линзами озер, насыщенных особым составом минералов.

– Хорошо, Вероника Сергеевна, продолжайте!

– Лосиный остров, помимо большей своей части в Подмосковье, так или иначе, захватывает районы Метрогородка, Гольянова, Богородского, незначительно Сокольников и Ярославской области. «Сапфир» также отметил, что в естественном русле Яузы в середине прошлого столетия в результате добычи торфа произошли серьезные изменения, а русло Пехорки серьезно пострадало при возведении Акуловской гидроэлектростанции. Сейчас, правда, отчего-то всерьез взялись за их восстановление.

– По какой же причине?

– Пока также точно не знаем, но «Сапфир» особо подчеркнул, что за эту работу рьяно взялась та же фирма, которая вырабатывала жилу самоцветов и у истоков Пахринки «Приворонежской биосферы!» А это наблюдение многого стоит!

– Да, я согласен.

– Так вот! Никакой географической взаимосвязи здесь, конечно же, быть не могло. Но «Сапфир» опять поднапряг железные мозги и установил, что в том же регионе есть также река Пахра, и сведения о ней сохранились в связи с названием поселения Пахра или Пахрино, которое упоминалось еще в завещании Ивана Калиты под тысяча триста сороковым годом. И это был документ, который позволял хоть как-то установить границы и территорию раннего Московского княжества.

– Значит, надо поискать документы и на Дону. Не удивлюсь, если и по территории «Приворонежской биосферы» проходила какая-то важная географическая, этническая или просто политическая черта, связанная с торговлей или поставкой дани восточным ханам.

– Или, наоборот, каким-то восточным племенам, искавшим защиту в Московском княжестве, – заметила капитан Космакова.

– Верно. Но я продолжаю. Исток московской Пехорки с общей длиной свыше сорока километров находится в полутора километрах к северу от микрорайона в Балашихе и начинает свой путь в русле одного из водоканалов.

– И именно на этой территории зарегистрировалась фирма по реконструкции истока Пехорки! – поспешил вставить слово немного уязвленный Агрофенков, не уследивший за самодеятельностью электронной системы.

– «Но что этой фирме, занимающейся розыском самоцветов, здесь было нужно?» – задался вопросом к самому себе «Сапфир», – продолжала, словно, решив подергать за ниточки нервов Агрофенкова капитан Семенова. – Перебирая из разных вариантов происхождения названия реки наиболее подходящее, он возвел реку Пахра к финно-угорскому корню – «яхр», «ягр», «ахр», что означает «озеро». Таким образом, значение «пахра» можно перевести как «текущая из озера»…

– Вы согласны с Вероникой Сергеевной… то есть, с выводами «Сапфира», товарищ капитан? – обратился к Агрофенкову Халтурин.

– Так точно, товарищ полковник. На все сто!

– Я так и подумал. Можем продолжать!

– Далее «Сапфир», на всякий случай, ну, как бы про запас, допустил и славянское происхождение название реки – от слова «пьх» – «толкать». После этого оставалось поискать, не обнаружено ли под истоками Пехорки в Москве и Пахринки в Подонье скрытых подземных озер с одинаковым составом минеральных образований, способных рождать сапфиры. И это подтвердилось.

– Ну, слава богу! Уф! – выдохнул Агрофенков.

– Погодите, это еще не все.

– Правда?

– Смотрите сами! «Но если так, – сказал себе «Сапфир», – надо поискать под московской Пехоркой залежи драгоценных руд!» Правда, сведений о таких шахтных разработках не оказалось.

– И на том спасибо! – сказал Агрофенков.

VIII

– Кто следующий? Начинайте, Мария Дмитриевна.

– Слушаюсь! – подключилась к обсуждению Космакова. – Итак… Наш железный мозг «Сапфир» не собирался сдаваться. – Агрофенков про себя застонал. – Он, в отличие от нашего аналитика, разведал, чем занимался профессор Гульба в донском заповеднике три десятилетия тому назад, когда в нем были обнаружены сапфиры.

– Что ни говори, а он у нас молодец!

– Так точно! Но это не было залежами в привычном смысле слова, товарищ полковник.

– А что это было? Любопытно!

– Главное, что это не было фабрикой производства кристаллов и их ершистых друз, как это происходит сплошь и рядом в природе! Это была уникальная природная лаборатория!

Халтурин встал из-за стола и два раза прошелся вокруг него, где сидели собравшиеся сотрудники. Руки его лежали за спиной, сцепленные будто магнитом.

– То есть, на определенных участках подводных озер создаются какие-то особые завихрения, вызванные притоками, родниками, подводными течениями, характерными для разных времен года. И когда они совпадают с определенными промоинами грунтов, сланцев, туфов, мраморов и гранитов, они создают для них условия кристаллообразования. Но чтобы кристаллы росли быстро, тем более сапфиры, требуются совершенно уникальные факторы!

– Так и есть, товарищ полковник! Среди прочих, также и совершенно уникальный температурный режим. В Подмосковье это произошло благодаря строительству гидроэлектростанции и сбросу части горячей воды в Пехорку, а в Подонье благодаря тому, что некоторые каналы заповедника с уникальными животными и растениями подогревали подобным сбросом из теплоэлектроцентрали уже целенаправленно. Рост кристаллов до состояния искусственных сапфиров стал здесь, вероятно, полной неожиданностью.

– Никак нет! – тут же взял слово Агрофенков и, продлив момент торжества, заявил: – Мне удалось разыскать данные, устанавливающие прямую, так сказать, коммерческую взаимосвязь двух истоков рек – московской Пехорки и донской Пахринки! У той и у другой во времена Ивана Калиты был более низкий уровень воды, имелись большие заболоченные участки с уникальными растениями, и здесь в некоторых мелких заболоченных поймах жгли костры, подогревая воду даже зимой.

– Вы хотите сказать, что здесь выращивали кристаллы? Драгоценные сапфиры?

– Так точно. Древние источники косвенно указывают на самоцветы. Но с тех пор многое в экологии могло измениться.

– Вы, надеюсь, выяснили: продолжен ли цикл оборота подогретой воды в «Приворонежской биосфере»? И указывается ли в видах деятельности этого предприятия добыча драгоценных камней?

– Так точно, выяснил! Вода подогревается, но налогов за этот вид деятельности там больше не платят.

Халтурин обрадовано привскочил и всплеснул руками.

– Ну, вот нам и план в деле розыска драгоценностей! Давно мы не баловали наш гохран самоцветами! И много они добыли за первые три года?

– Равнозначно, приблизительно, тонне золота.

– Это наше Эльдорадо! А, возможно, и новый Клондайк, если в тайном архиве профессора Рудольфа Гульбы мы могли бы обнаружить и другие озера, где без ведома государства гребут лопатами самоцветы!.. Давайте-ка, попробуем хоть как-то убедить себя, что кристаллы сапфира могут расти столь быстро, что даже великий князь Калита выращивал их словно в оранжерее. Надеюсь, вы смогли уточнить, каким именно исследованиям в тот период отдал предпочтение наш профессор почвовед Гульба? Надеюсь, он здравствует до сих пор.

– Да, он жив и, судя по его неиссякаемой энергии, здоров! – сказал Агрофенков.

– Итак, мы вас слушаем.

– Как мне удалось установить, в тот период эксперименты Рудольфа Гульбы зафиксировали показатели жесткости воды в естественных и искусственных источниках с подпиткой составляющих ингредиентов для формирования драгоценных камней, где не минералы, а именно вода, причем, подогретая до определенных температур, представляла основу для формирования кристаллов. Ключевыми словами в научных исследованиях явились – «выращивание кристаллов», «кристаллические друзы», а также «память воды», «крещенская вода», а также «органическая память веществ в органических почвах». Это казалось невероятным. То, что существует физическая память веществ и воды – давно не вызывало ни у кого никаких сомнений, на основе эффекта «памяти» металлов изготавливалось множество, так называемых, конструктивных металлов и сплавов с памятью формы. Вскрытие природы и механизма этого явления расширяет фундаментальные представления о неупругом поведении твердых тел, включая и кристаллы! С учетом всего этого проект Гульбы позволял реализовывать межпредметные связи химии, геологии, биологии, металловедения, кристаллографии, специфических предметов кристаллобиохимии, кристаллобиоэкологии, а также, что особо важно отметить, «магнитокристаллостроения во вспышке молитвенного экстаза и получения божественного откровения». При этом в работе были сделаны ссылки на труды основателя учения о закалке холодом Порфирия Иванова, утверждавшего, что закалка в ледяной горке с молитвой рождает, словно из воздуха, пыль платины – «серебришко»: ссылки на работы одного из его учеников Никодима Лугинина, который пришел к идее закалкой изнутри путем вакцинации каким-то вирусом; и на труды ученой Тулпан Акжолтоевой, занимавшейся проблемами заморозки детородных клеток и обмена памятью биологических клеток и неорганических молекул. Все трое ссылались на одну природу идентичного роста кристаллов разных минералов в любых координатах и средах, и идентичного роста органических веществ из идентичных семян. И этой природой является сигнал исторической космической памяти.

– Кстати, разработкой теории исторической социальной памяти с позиций космологии занимается племянница Евсея Еркашина…

– Да, да, я помню, но сейчас попробуем разобраться в доводах профессора Гульбы. Мне идти с отчетом к генералу. Хотелось бы больше аргументов в пользу ускоренного роста драгоценных камней.

– В общем, здесь, если не касаться божественного влияния, все как сложно, так и просто, товарищ полковник. Как молекулы воды могут соединяться между собой с помощью водородных связей, и такую связь называют кластерами, так и молекулы других веществ могут соединяться и при определенных условиях расти также быстро, как растет лед в определенных растворах, например, в особо чистых источниках, – говорила Космакова. – Их, этих «кластеров» может быть огромное количество, и за их счет поддерживается особая структура разных веществ, той же воды и тех же минералов!

– Постойте! – воскликнул Агрофенков. – «Сапфир» выдает, что как раз на этой основе, о чем докладывает капитан Космакова, наш фигурант Муртазаев делал попытки выделять, как он выражается, «среди полноценных также и не вполне полноценных станичников, у кого нет явной душевной магнитуды в сторону исторических географических земель». А он, в свою очередь, ссылается на работы профессора Гульбы и академика Шалфея, утверждавших примерно то же самое в отношении древних истинных и неистинных бродников Хазарского каганата.

– Вы, кажется, направили мне в предварительном отчете вывод, что Муртазаева можно вычеркнуть из списка подозреваемых, ведь он по приезде Еркашина в Москву помог ему включиться в активную деятельность. Это так?

– Это так, но в этом имеется и свой казус!.. Я вот что хотел бы довести до вашего сведения, товарищ полковник. Когда профессор Гульба в то время покидал заповедник, среди вопросов корреспондента один касался инцидента, в который профессор был невольно вовлечен. Речь шла о попытке каких-то вооруженных людей вызволить из рук расквартировавшихся в царских казармах казаков воспитательницу детского дома для детей инвалидов.

– И чем же закончилась та история? Насколько нам известно, эту попытку осуществил Еркашин с компанией станичников? – спросила Семенова, сидя не шелохнувшись, сложив руки на коленях, но ровно повернув голову и слегка приподняв подбородок.

– Да все нормально! – небрежно бросил ей Агрофенков. – Наших никого не поймали.

– Грубиян! – тихо бросила она, не меняя позы.

– Зануда! – прошептал он. «Я еще покажу вам с «Сапфиром», где раки зимуют!»

– Где?

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.