Лестница в небо. Его стихи
Светлана Верещакова

Корректор Венера Ахунова

© Светлана Верещакова, 2026

ISBN 978-5-0069-5701-5

Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero

«…Под серым затянутым низкими дождливыми облаками осенним небом я стояла перед закрытой дверью своего дома, смотрела на поблёкшую, местами потрескавшуюся краску на деревянных досках и мысленно прощалась с местом, где жила моя душа. Именно здесь я разговаривала с ним, пыталась расслышать его неясный шёпот, узнавала ответы на все свои вопросы. Здесь, в этих потемневших от печали старых стенах незримо присутствовал он – тот, которому не суждено было стать моим, но который стал моим вторым «Я», моей неразрывной душой, превратив две разных половинки в одно целое.

…Странно, но, несмотря на его уход, где-то внутри меня сейчас существовало слабое крохотное ощущение надежды, что ничего ещё не кончено, не кануло в небытие, ничего не завершено. Словно эта бесконечная лестница в небо, по которой мы, держась за руки, проходили ступеньку за ступенькой, на самом деле вела в Вечность. В мир, где никогда не умирает любовь…»

Светлана Верещакова

«Лестница в небо»

«Несколько строк…»

Несколько строк,
да не спетая песня.
Длительный срок…
От усталости тесно…
Дни и годы пройдут,
в тело вселится старость,
вздрогнешь сердцем ты вдруг:
«Сколько вёсен осталось?»
Сам себя не поняв,
для других став судьбою,
молча землю обняв,
ты срастёшься с землёю.
Спросишь:
«Что я успел?
Жизнь шагами измерил,
был всегда не у дел…
Для любимых потерян».
Не кивай на удел —
сам себе ты назначил
счастья точный предел,
а ведь мог всё иначе!
И в последний свой миг
пред собою будь честен!
Ничего не достиг.
Никому не известен.

1980 г.

«Я не умею ни прощаться, ни прощать…»

Если я умру, а вы останетесь среди живых, то одни боги ведают, кому из нас будет лучше.

М. Монтень

Я не умею ни прощаться, ни прощать,
я не терплю предательства и фальши,
от похорон всегда держусь подальше —
ушедшего мне легче вспоминать
живым,
а не коленопреклонённым
пред варварским лицом нелепой смерти,
которая косою грань прочертит
между извечным:
быть или не быть?
И твой я преждевременный уход
предательством считаю, не иначе!
Пускай душа терзается и плачет,
ни боль, ни скорбь мне сердце не проймёт!
Коль вам, на небо смертью вознесённым,
нет дела до оставшихся в живых,
сумеем превратиться мы в глухих.

…Легко ли вам с небес взирать на нас?
И скоро ль наш настанет смертный час?

1995 г.

«Цветные сны Парижа…»

Цветные сны Парижа.
Сияние огней.
И ничего не слышать.
И мысли все о ней.
Вьетнамский ресторанчик.
Обед.
Бокал вина.
Я радуюсь, как мальчик.
Она, как тень, бледна.
И ни о чём не думать.
Глаза в глаза.
Играй!
Парижских улиц сумрак,
Прошу, не угасай!
Дай наглядеться вдоволь
на непривычность мест.
Руки моей влюблённой
с её влюблённой крест.
Нас связывает прочно
порочность бытия.
Но разве связь порочна:
Париж,
она
и я?!

1997 г.

«Ах, если бы мы жили, как нам пели…»

Ах, если бы мы жили, как нам пели,
ах, если бы мы жили, как читали,
о многом мы, возможно б, не жалели,
наверняка б друзей не предавали,
не тяготились бы невысказанной правдой,
не лгали бы, от страха багровея,
перед лицом, назначенным быть Главным,
свои,
отличные суждения имея.
В фальшивых дифирамбах рассыпаться
исчезла бы нужда, а с ней и злОба
на самого себя,
что притворяться
велит и учит ненасытная утроба.
Ах, если бы мы жили, как нам пели! —
не протирали бы трясущихся колен,
угодливо перед врагами не потели,
не попадали бы бараньим стадом в плен.
Ах, если бы мы жили, как читали
в тех книгах, что теперь уж не прочесть,
прочнее стали, мы, конечно бы, не стали,
но не смогли б плевать на слово «честь»
и оскотиниться, наверно б, не успели
и не хотели б для себя наград
за тех, кого без соли
молча съели
за то, что те молчали невпопад.
Простите нас, кумиры, не сумели
ни жить, ни даже петь, как вы могли…
Ради кого же вы так рано отгорели?
Ради кого? так рано полегли?

1997 г.

«Вы бывали в Москве на Ваганьковском?..»

Вы бывали в Москве на Ваганьковском?
…Ветер в губы целует мрамор.
Усмиряются скорбными ласками
Убиенные лавой крАмол…
Нам, живущим, живые ниспосланы…
Где-то бродят… хулою оболганы.
После смерти – наверно, в Апостолы,
а при жизни как белые вОроны…
Белизна отольётся в мрамор,
Засияет в Москве на Ваганьковском.
…Стоит ли становиться хламом
На могильном снежочке мартовском?

март 1997 г.

«Ты – лучшее моё воспоминание…»

Ты – лучшее моё воспоминание.
Идёт ли дождь, снег ли сыплет,
я невольно терзаю душу сладостною болью —
ты лучшее моё воспоминание!
Когда тоска вдруг захлестнёт дыхание,
судьбу благодарю и твёрдо верю,
не будет боле горестней потери —
ты лучшее моё воспоминание!
А если вечного холодное касание
мне сердце сдавит, болью обожжёт,
душа, прощаясь с телом, не солжёт —
Ты лучшее моё воспоминание!
…Пока ты рядом, затворю уста,
Ведь все воспоминанья – пустота!

1998 г.

«…Паясничал, кривлялся, смеялся невпопад…»

…Паясничал, кривлялся, смеялся невпопад,
а позже сам попался на твой лукавый взгляд,
и жизнь моя распалась на «до тебя» и «вместе»,
а ты мне улыбалась и пела свои песни.
Не думал, не гадал я о том, что будет «после»,
ведь Бог располагал, располагали звёзды,
как обернётся-сложится, как долго будем вместе,
а ты всё улыбалась и пела свои песни.
Нам солнце с неба падало, нам зажигалась ночь,
ни разу не загадывал, когда прогонишь прочь,
и думать мне не думалось о том, что будет, «если»…
А ты всё улыбалась и пела свои песни.
Я часто удивлялся, что до сих пор мы рядом,
а ты мне отвечала своим невинным взглядом:
«Случается, и разных судьба по жизни крестит».
При этом улыбалась и пела свои песни.
Я сам себе с годами стал мниться безупречным,
намеренно-случайное уже казалось вечным.
А ты, чтобы не таял я и не стоял на месте,
…другому улыбалась, другому пела песни.
Расстаться – не проблема, соединиться вновь
не даст простая штука по имени «любовь».
К чему после измены о верности и чести?
Другому улыбайся и пой другому песни.

Осеннее-весеннее – всё раздавал ветрам,
делил печали-радости с другою пополам,
ничуть не удивляясь тому, что мы не вместе…
А ты всё улыбаешься?
Поёшь всё те же песни?

1999 г.

«Пора бы уже распогодиться…»

Пора бы уже распогодиться,
но с неба все льёт и льёт,
и лето с весною не сходится,
и в жизни не так везёт,
и кажется, будто маятник
качается у виска:
тик-так!
Ухожу по капельке
с беспечностью чудака.
…Несут облака скорбящие
потоки июньских слёз,
и жизнь видится зряшною,
неправдой и не всерьёз.

1999 г.

«Душа встречается с душою на любящих губах…»

Soul meet soul on lover`s lips.

P. B. Shelley

«Душа встречается с душою на любящих губах…»
Досель бродяги мы, изгои в разрозненных мирах,
и одиночество чужих присутствий рождает страх
своё увидеть отраженье в пустых глазах.
К другим спешим…
Боимся потеряться.
Впопыхах берём (как глупо!) неродное,
но фальшь в словах
вдруг выдаёт их с головою…
На небесах незримый кто-то посмеётся:
надежды в прах!
Вновь, обличённые молвою,
идём впотьмах,
найтись обречены судьбою
в песках, в снегах…
…Ну, а пока нам жизнь слагает
роман в стихах:
«Душа встречается с душою
на любящих губах…»

1999 г.

«У истины слова просты…»

У истины слова просты.
Просты слова у чувств, которые…
к тебе питаю!
В слова простые мысли облекаю,
чтоб красоте простой порадовалась ты.
..Хочу, чтоб простота ромашки луговой
была тебе милее, более по нраву,
чем хризантемы купол золотой,
в зелёную закованный оправу.
Лишь потому хочу, что лепестки цветка
тебе напомнят питерские ночи,
цвет у которых – белый, между прочим,
но вспоминаешь, что за красота?!
…Так просто, так естественно молчать
умели мы тогда – ты помнишь это? —
и как легко сумела ты звездою стать
простого, но красивого сюжета?!

1999 г.

«Если бы московский снегопад…»

Если бы московский снегопад
спрятать мог и замести тревоги,
думаю, что каждый был бы рад
грусть свою похоронить в сугробе.
Вот и я наивно полагал,
что, меняя годы в межсезонье,
снегопад надёжно укрывал
всё, что люди называют болью.
Только… небо скупо на снега,
а ошибок ворох выше снега, —
не заносит зимняя пурга
той печали, что я ей поведал.
И не спрячет белая постель
неприятных снов и покаяний,
не изменит времени метель,
не иссушит слёзы расставаний.
…Вьюга злится и даёт понять —
не бывает жертв наполовину!
что имею – не храню, готов отдать
до того, как я тебя покину!
Да! пускай неправедно живу,
мне простится всё – я уповаю! —
ведь беру я меньше, чем даю,
и намного меньше, чем желаю…

1999 г.

«Для меня ты как вселенское чудо!..»

Для меня ты как вселенское чудо!
Всё прочесть хочу в глазах бирюзовых.
Я готов стать хоть святым, хоть Иудой,
только б ты не посмотрела с укором!
Я дыханьем согреваю чуть слышным
и ладонь твою, и сонные пальцы.
Ни на что не променяю, малыш мой,
утром нежное: «Со мною останься…»
И в словах твоих лживых тону я,
в звонкий голос я, как в омут, бросаюсь,
и молчаньем, и долгой разлукой
от греховных поцелуев спасаюсь.
Я не первый и последним не буду…
В настоящем я хоть что-нибудь значу?
Если скажешь: «Никогда не забуду», —
я тихонько от счастья заплачу.
Наша жизнь как игра в лотерею,
и достался мне невыигрышный номер.
Пред тобою преклоняюсь, бледнею,
не дышу, не живу вовсе – умер!
Потерялся я с тобой, заблудился,
перепутал я, где горе, где счастье,
если б верил, то Христу помолился,
без тебя теперь и солнце – ненастье.

1999 г.

«Ухожу от назойливых взглядов, речей…»

Ухожу от назойливых взглядов, речей
в ту страну, что меня умиляет,
где в аркадах мерцающих жёлтых ночей
ветер Божий со снами играет.
Там звучит предызвестьем начала конца
сквозь печали прощального вальса
утихающий звон золотого кольца,
соскользнувшего с тонкого пальца.
В той стране, озарённой сияньем церквей,
на крестах своих держащих небо,
вместе с плачем спешащих на юг журавлей
превращается прошлое в небыль…

1999 г.

«Ни строки от тебя, ни привета…»

Ни строки от тебя, ни привета…
Не прощаясь, с тобою расстались,
как листва, разнесённая ветром,
по дорогам осенней печали.
Растворившись в холодном тумане,
мы спасали друг друга от боли, —
нам казалось, в разлуке устанем
называть наши чувства «любовью».
Мы наивно с тобой полагали,
что безвременье души излечит,
а выходит, мы просто украли
у судьбы своей лучшие встречи.
А когда за ушедшими днями
мы помчимся с тобою вдогонку,
счастье нам улыбнётся едва ли:
за потерянным гнаться – без толку!
Так и будем скитаться по жизни,
как листва, унесённая ветром,
а потом просто станем чужими…
Ни строки от тебя, ни привета…

1999 г.

«Что-то апрель нынче выдался странный…»

Что-то апрель нынче выдался странный,
то заметёт, то дождями зальёт,
третьего дня солнце грело нещадно,
так, что казалось, сирень зацветёт.
Смена погоды – природы качели,
с крайности в крайность,
с мороза в тепло,
помнишь, с друзьями на Юг мы летели,
если в игре и в работе везло.
Утром в снегах, а под вечер в Майами:
пальмы, шезлонги, прибрежный песок.
Чисто по-русски сорили деньгами
и возвращались назад, на Восток —
к белым полям, к поседевшим берёзам,
к сирой убогости сумрачных дней,
к крику братвы: «Застрелили Серёгу!»,
к чёрным крестам и к слезам матерей.
Что наша жизнь?
Фортуны качели —
Круто взлетаем и падаем вниз.
Может, другого от жизни хотели,
но уж в такой мы стране родились:
где и в апреле то солнце, то вьюга,
где в пёстром мае случается снег.
Здесь постоянно одно: только Вера
в друга
и в Бога…
которого нет.

2000 г.

«Мне сегодня стыдно за стихи…»

Мне сегодня стыдно за стихи.
Больно и неловко за поступки.
В одиночестве проходят третьи сутки,
сны мои мучительно тихи.
Ухожу.
Всё бросил.
Пуст карман.
На душе сомнений мрачный лепет.
Что судьба из моей жизни лепит?
Ни надежд, ни веры. Всё – обман.
В толчее метро бреду, как тень,
глух и нем, не вглядываюсь в лица.
Что во мне должно перемениться,
чтобы стал не столь унылым день?
Осень шаркает листвой по площадям,
по дворам пустынным ветер, лужи.
Я не заболел и не простужен —
от печали расставаний пьян.

2000 г.

«Не правда…»

Не отрекаются любя…

В. Тушнова

Не правда.
Отрекаются, любя!
И жертвуют, любя,
и смерть приемлют,
и зряче забывают про себя,
и убегают в неродную землю.
Поверь мне,
отрекаются, любя!
Не предают – спасают, отрекаясь.
Любовь не привязать,
не подчинить,
не приказать любви остаться,
сражаться с ней
сил может не остаться,
одно спасенье – навсегда расстаться!
Я знаю,
Отрекаются, любя!
…Одной любви в два сердца не вместиться.

С годами неизбежное случится —
Любовь в одном останется ютиться,
которому дано вернее биться.
…Бывает,
отрекаются,
любя…

2000 г.

«Нам с тобой не доставало… сумасбродства!..»

Нам с тобой не доставало… сумасбродства!
Разрывающего сети бытия.
Несмотря на видимое сходство,
Мы с тобой чужие – ты и я.
Мы с тобой – сгоревшие до тылу,
мы – оплавленные свечи,
мы – зола…
Ты и вправду так меня любила,
что быть рядом больше не могла?

2000 г.

«В мире мало милее картин…»

В мире мало милее картин
пасеки мёдом манкой,
где пчеловоды пускают дым,
затем ставят в улья рамки…
Наш пчелиный народ един —
в поле гурьбой спозаранку!
А пчеловоды пускают дым
и расставляют рамки.
Дружненько так, с пыльцою летим —
нам говорят: «Для Мамки!»
А пчеловоды пускают дым
и… собирают рамки.
Сами медок мы почти не едим —
так… заживляем ранки!
А пчеловоды пускают дым
И новые чертят рамки.

2000 г.

«Что я могу поставить Вам в вину?..»

Что я могу поставить Вам в вину?
Мои попытки тщетны оправдаться.
Не для того Вы ехали в Москву,
чтобы в глазах влюблённых отражаться…
Уходите?
Ну что же…
Я пойму.
Судьбою Вашей Вам распоряжаться.
Но напоследок всё-таки рискну
к ладони Вашей горестно прижаться.
Мой мир для Вас был, безусловно, скуп
на впечатленья.
Стоило ль пытаться
не размыкать от поцелуев губ
и с упоеньем этим восторгаться?..
…Всё, что отпущено мне было, не кляну!
Дай Бог Вам тоже так порой влюбляться.
Я на прощанье руку протяну…
И всё же очень больно расставаться!

2000 г.

«Ты устала, я устал…»

Ты устала, я устал…
Разрывая цепь сомнений,
восхожу на пьедестал
расставаний
по ступеням
недомолвок, тихих ссор,
мрачных взглядов, серых буден.
Наш прощальный разговор
тих и скучен, скуп и труден.
Ты не стала, я не стал
ни спасать, ни огорчаться.
Веткой в парке клён качал.
Дождь грозил вот-вот начаться.
Ты прощала, я прощал.
Всё, казалось бы, решилось…
Ангел тихо застонал,
сердце о печаль разбилось.

2001 г.

«Не выклянчивай ни милости, ни жалости…»

Не выклянчивай ни милости, ни жалости,
не проси моей любви, как подаяния,
как монетку или… пенсию… по старости —
Бог накажет… вечным «Зоиным Стоянием»!
Не целуй меня – напрасные старания, —
посмотри, душа сединами иссушена,
в ней нет места ни любви, ни покаянию…
Бог не фраер, он пошлёт намного лучшего!
Не отмолится любовь из сострадания,
не аукнется признаньями ответными…
Не проси моей любви, как подаяния…
Боль моя и счастье несусветное!

2001 г.

«Что-то задело…»

Что-то задело…
Сердце зарделось!
Вроде ничем не приметные дни!
Но в то же время так захотелось
новых страданий
от старой любви!

Прежних прогулок
по переулкам,
чуть обрамлённым яркой листвой,
чтобы запела
отзвуком гулким
в душе опустелой
сладкая боль…
…Взять на себя бесшабашную смелость,
с неба упасть отгоревшей звездой?!
Просто вернуться к тому, что хотелось,
просто взахлёб надышаться тобой…

2001 г.

«Чахоточными лёгкими плююсь…»

Чахоточными лёгкими плююсь,
на крик срываюсь, в крике задыхаюсь
и вот уже беззвучно матерюсь,
побитым псом в цементный пол вжимаюсь,
кровь утираю и хриплю, что каюсь.
«Давай, начальник, что там? подпишу!
Ведь не впервой я против истины грешу…»
«Признание – царица доказательств».
А человек… заложник обстоятельств…

2001 г.

«Мы расстались с тобою некстати…»

Мы расстались с тобою некстати,
а про встречу не буду гадать:
я ведь знаю, терпенья не хватит,
столько лет меня, грешного, ждать.
…В Богом данную веру утратив,
сердце вдребезги – не залатать,
я хриплю: «Гражданин надзиратель,
отпустите домой помирать!»

2001 г.

«Коль статья моя не расстрельная…»

Коль статья моя не расстрельная,
значит, мы поврозь только временно,
значит, нам с тобой ещё свидеться
будет шанс…
Не мочи лица
слезой горькою, слезой жгучею,
пусть уйдёт печаль серой тучею,
пусть растает боль белым облаком —
не по нам ещё звенит колокол!
Нам с тобой родня – что не дожито.
Вспоминай меня за хорошее,
за любовь мою беспредельную…
А вернусь, споёшь «Колыбельную»?

2001 г.

«Может, и мне пред лицом Неизбежности…»

Может, и мне пред лицом Неизбежности
крест предстоит понести на Голгофу…
Ну, а пока со святой безмятежностью
я облекаю страдания в строфы.

2002 г.

«Всё, что было – в ломбарде заложено…»

Всё, что было – в ломбарде заложено…
…Грубый голос в ответ:
«Не положено!»
И заборы, решётки – забралом
трёх московских тюремных централов.

…И слёз уже нет,
и силы иссякли,
но вновь поутру к проходной, —
снег ли, осень ли, слякотно…
«Как ты? Единственный мой…»
А дома кошка.
А дома дочка.
Шторой улица занавешена.
И на сердце тоскующей строчкой:
одинокая слабая женщина.
Кофе в кружку – дрожащею струйкою.
Ах, как хочется —
по венам!
по венам!
«Как по-вашему – бритвою? Мойкою¹?»
…Но опять поутру неизменно
из «кормушки»² ответ:
«Не положено!»
…И заборы, калитки в заборах.
Нет, не счастье, а жизнь отгорожена!
Ни к чему о пустом разговоры!
Умирать ещё рано и надо ли?!
Но как всё это ей надоело!
…Кровоточит сердеченько раною,
а ведь раньше ничуть не болело.
Вдруг почудится:
нескончаемо —
эта очередь, запах, сумятица,
и скользящие взгляды печальные,
и страдания в голосе прячутся.
Сколько ж ей отвечать незаслуженно?
Сколько ж тратить себя в ожиданиях?
…Всё черёмухи цветом завьюжено.
мир теряется в оправданиях.

2002 г.

«Весенним паводком я разолью свою любовь…»

Весенним паводком я разолью свою любовь
по берегам, подёрнутым туманом.
Не спорь, родная, и не прекословь,
не связывайся с бывшим хулиганом!
…Я жарким солнцем опалю поля
всех дней, что ожидание топило,
но только не выспрашивай меня,
где столько лет нелёгкая носила!
…Перекрою, переиначу весь уклад,
я поменяю полюса, восток и запад, —
со мною нету сладу, нет преград,
со мной легко слезою светлой плакать.
Я майским ливнем с головы до пят
омою, как младенца при крещении.
…Проснись средь ночи – на тебя глядят
Мои глаза и умоляют о прощении…

2002 г.

«…Только снится всё чаще и чаще мне…»

…Только снится всё чаще и чаще мне:
как кругами на свежем снегу
зоны, злобой и болью дышащие,
выхолащивают тайгу.
Как слюною овчарок забрызганный
и облепленный матом солдат
надеваю вручённый Отчизною
вековой полосатый бушлат.
Как в клокочущем сердце от чИфира
пеной алой ползут через край
слёзы близких и падают бисером
на запретки холодную сталь,
как зацокали гильзы по наледи,
как загукал затвор ППШа,
когда строй на пятёрку «поправили» —
Так спокойно,
легко,
не спеша…
С чьей же я это болью обвенчанный?
И за что уготовано мне
Слышать звон погребальный бубенчатый,
Прокатившийся по стране?

2002 г.

«Скрючены руки, скручены…»

Скрючены руки, скручены
проволокой колючею.
Стянуты взоры стенами
во власти любой нетленными,
рты скособочены криками,
лагерной кровью умытые,
души утратами вспороты,
вспаханы, перемолоты.
Так, бродяжня, и маемся,
Не существуем – чалимся³.

2002 г.

«От межи до межи …»

От межи до межи —
Босяками по ржи.
От росы до росы —
Между взмахом косы.
Из заката в зарю —
На поклон к алтарю.
От крестин до креста —
Скоротечна верста.

2002 г.

«…Странная меланхолия…»

…Странная меланхолия.
Казалось бы, так – химера…
Но сердце дрожит росинкой
в разлапистых звёздах клёна.
Была? не была? влюблённость.
Все перемены к месту.
Даже развод – по плану.
Без боли.
Всё надоело.
…Ловила другого в сети,
сама пропадала, гибла,
но тихо и незаметно,
как в зеркале, тает юность.
Сквозь пальцы сочится время.
На пальцах брачные кольца,
как обручи,
держат память.
…Слеза упадёт неслышно
в ладошку тёплую сына,
и сердцу спокойно станет —
его облака качают.

2002 г.

«На Покров накроет землю белый снег…»

На Покров накроет землю белый снег,
мне к Покрову зачитают приговор.
Странно всё-таки устроен человек:
до последнего не верит в «перебор».
Мне, фартовому, не катит нынче масть,
сто процентов – меня резка подвела,
неудачно как-то карта улеглась,
впору сидор паковать на СеверА.
Вновь этапы и вновь пересылочки.
Обо мне, я прошу, не скучай,
но а если срастётся, то, милая,
через две пятилетки встречай.
СтИры в руки больше в жизни не возьму,
мне – непруха: вновь к одиннадцати туз!
Рукавичкою слезу с ресниц смахну,
на глаза надвину зековский картуз.
В воронок, и под сирены вой
прокачусь я по заснеженной Москве
до Казанского – оттуда злой конвой
повезёт меня этапом по стране.
Вновь этапы и вновь пересылочки.
Обо мне, я прошу, не скучай,
но а если срастётся, то, милая,
через две пятилетки встречай.

2002 г.

«…От «Матроски» к «Трём вокзалам» вмиг домчусь…»

…От «Матроски» к «Трём вокзалам» вмиг домчусь,
словно в шорах застоявшийся рысак,
у барыг, у касс билетных покручусь,
разменяю неразменный свой пятак.
Но а после, очумев от новизны
и оглохнув от бессмысленных речей,
с «Ярославского» я крикну в полстраны:
«Мама, мамочка, ты только не болей!
До тебя мне тут дороги три денька,
появлюсь – мечи на скатерть пироги!
Дождалась ты, мать, заблудшего сынка,
так что все свои тревоги схорони!»
И укутаю твои я плечи в шаль,
и скажу, перед тобой склонясь:
«Знаешь, мама, мне нисколечко не жаль,
что жена меня не дождалась…»

2002 г.

«Для тебя, дорогая…»

Для тебя, дорогая,
с февральскою злою позёмкою
отправляю письмо о своём житие-бытие.
Протянулось к тебе, горемычная,
линией тонкою
состраданье моё
по заснеженной, стылой земле.
Заковалась природа здесь зимней
сибирскою стужею,
только письма твои
словно с юга несут мне тепло…
На всю жизнь, наверное,
этой разлукой простуженный,
я хриплю сам себе:
«Ну куда же тебя занесло?»
А в Москве златоглавой по-прежнему
сыро и слякотно,
и в метро ты заходишь,
как будто спускаешься в ад,
достаёшь мой конвертик из сумки…
Ну, хватит же плакать-то!
Мне слезинки твои как укор:
виноват,
виноват,
виноват!

Надо верить:
весна неизбежна,
и с мартовским солнышком
друг о друге нам будет спокойней
и легче скучать.
Так давай, дорогая,
из нашего грустного прошлого
в наше завтра не будем печаль забирать…

2003 г.

«Мне за твою любовь ко мне…»

Мне за твою любовь ко мне
вовек не расплатиться.
Нет средств таких, и нет такой валюты.
Чем мерить ожидание минуты,
когда к тебе смогу я возвратиться?
В каких каратах мерить твою боль,
которую неверностью доставил?
Какими откупаться жемчугами
за пережитые лишения со мной?
Судьбу свою бросать к твоим ногам?
Но что в потрёпанной – какая ей цена?
В заплатах вся, красой обделена, —
сам за неё и грошика не дам…
Просить простить?
Смешно и несуразно!
Ведь скромный вексель моего «прости»
слезиночки твоей не возместит, —
она одна дороже тысячи алмазов.
Известно, чем смогу я отплатить:
тобой одной дышать…
надеяться…
и жить!

2003 г.

«Ты видел, как ветер качает дожди?..»

Ты видел, как ветер качает дожди?
А как укрывается мир снегопадом?
И как превращается вечное «жди!»
в мольбу, в заклинанье, в короткое «надо»?
Ты слышал, как тучи скрипят в небесах?
Как солнце меж ними скрежещет лучами,
как жертвы разлуки у нас на глазах
становятся нашей любви палачами?
Ты веришь в реальность несбывшихся снов?
Во снах и в реальности видишь различье?
Ты думаешь, сказки – набор глупых слов?
А может быть, сказки – урок безразличья?
Что чувствуешь ты, когда прямо в ладонь
вонзается гвоздь незаслуженной карой?
А если по венам холодный огонь?
А если по жилам струною гитарной?
Какой ты?
И кто ты?
Такой же, как я?
Случайно ль меж нами сквозит отчужденье?
…Всё вроде бы общее: та же скамья,
и та же вина, и одно преступленье,
но ты – мой ровесник, а я – твой герой,
ты – мой оппонент, я – твой небожитель.
Как мне распознать:
ты «чужой» или «свой»,
И с кем я делю этой жизни обитель?

2003 г.

«Старый клён за окном, замерев в нешлифованном золоте…»

Старый клён за окном, замерев в нешлифованном золоте,
тихо спит, не раздав по ветрам драгоценной листвы.
Горевать об ушедшем не стоит, прошу тебя, полноте,
всё вернётся в конце этой долгой и нудной зимы.
Старый клён за окном со своею листвою прощается.
Так и я уходил, но весной возвращался домой.
Поскучай обо мне, но не надо, родная, печалиться.
Я вернусь и клянусь, что уже не расстанусь с тобой.
А под стылой звездой
мне метель дни считает,
и постылой судьбой
дорожить не к чему,
и в Сибири седой
жизнь моя исчезает,
только я не уйду,
не простившись с тобой.
Обернутся снега по весне зазвеневшею радугой.
Клён уснувший разбудит прощальный визит снегирей.
Заживём с той поры и спокойно, и дружно, и ладно мы.
Только, мама, родная, прошу, без меня не старей!
Не старей, не болей, слёз не лей обо мне – я пристроенный
и с собою в ладу, только с миром нас мир не берёт.
Не беда! Я храним от внезапных напастей конвойными,
а от новых невзгод ожиданье твоё сбережёт.
А под стылой звездой
мне метель дни считает,
и постылой судьбой
дорожить не к чему,
и в Сибири седой
жизнь моя исчезает,
только я не уйду,
не простившись с тобой.
Старый клён за окном, замерев в нешлифованном золоте,
тихо спит, не раздав по ветрам драгоценной листвы.
Горевать об ушедшем не стоит, прошу тебя, полноте,
всё вернётся в конце этой долгой и нудной зимы.
Всё вернётся, снега ведь не вечны, но мне, к сожалению,
не заменят года, что прожил от тебя вдалеке.
Ты прости, дорогая, что путь мой усеян потерями.
Да и дом мой – не дом,
а хрусталь…
на зыбучем на песке.

2003 г.

«Цыганка-осень за окном, раскинув юбки…»

Цыганка-осень за окном, раскинув юбки,
гадает мне на листьях сентября.
Вновь от тебя вдали срываю сутки
с пропахшего тоской календаря.
Октябрь скоро приморозит лужи
и в небосводе тусклую луну,
Опять я буду никому не нужен,
Лишь только Богу, Богу одному…

2003 г.

«Ну, здравствуй, дорогая, это я!..»

Ну, здравствуй, дорогая, это я!
Прости, опять тебя побеспокоил.
Я даровал себе сегодня волю,
чтобы сказать:
«Ну, здравствуй, это я!»
Не обессудь, что не ко времени визит,
что я опять явился без подарка.
Дай прикорнуть с усталостью подранка
хотя бы там, где наша кошка спит.
Прости беспечность прОжитых годов,
забудь непостоянство и разлуки,
не говори, что рождена на муки —
я всё исправить искренне готов.
Да, каюсь, грешен, нервы помотал,
немало я по жизни куролесил.
но уверяю: нету больше спеси,
от разговоров «за понятия» устал.
Проходит всё.
И пусть печаль пройдёт…
Прости ошибки старых словоблудий.
Что сделаешь,
ведь мы всего лишь люди
и ничего не знаем наперёд.
…Но мне пора!
Рассвета кисея
повисла за окном и ждёт у входа.
Люблю…
Скучаю…
Не пройдёт и года,
опять скажу:
«Ну, здравствуй, это я!»

2003 г.

«Всё-таки в странной стране мы живём!..»

Всё-таки в странной стране мы живём!
Мы, в стороне от Европ и Америк,
в странствиях наших на ощупь бредём
в страстном желании в хорошее верить.
В страхе за судьбы своих сыновей —
им не в тюрьму, так в войну – сплошь тревога!
Слепо спешим под знамёна идей
и превращаем посредственность в Бога.
Позже стараемся всё изменить,
громко кричим и стреляем друг в друга,
даже в сортире согласны «мочить»…
Что ж, справедливо, но… несколько грубо.
Впрочем, у нас чувства все напоказ,
будь то любовь или ненависть – страсти!
Коли уж любит – навряд ли предаст,
а ненавидит – сплошное несчастье!
Мы абы как запрягаем, но вскачь
лихо несёмся на тройке каурых,
ратуем дружно за крепкую власть,
ну а к престолу ведём самодуров.
Страждем предать преступленцев суду,
после жалеем судимых страдальцев…
Я, как и все здесь, ропщу на судьбу,
но… не хотел бы родиться китайцем!

2004 г.

«Родная…»

Родная…
пред тобою преклоняюсь,
безропотно грущу
и, вспоминая,
каюсь,
ропщу,
надеюсь,
уповаю,
маюсь,
тревожусь,
жду,
пишу и умиляюсь,
страдаю,
плачу,
иногда срываюсь,
скучаю,
мучаюсь,
жалею
и пытаюсь
всем слабостям своим
сыскать
на йоту оправданья,
но в закоулках и в пределах мирозданья
не существует искупленья от порока…

Одно спасёт —
на Божий суд…
до срока!

2004 г.

«…Я всё чаще, замирая на краю…»

…Я всё чаще, замирая на краю,
календарь ушедших дней листаю,
сам себе вопросы задаю,
сам себе на них и отвечаю.
Может быть, неправедно живу?
Мне простится всё – я уповаю! —
ведь беру я меньше, чем даю,
и намного меньше, чем желаю.
Что бы ни было, судьбу благодарю,
пусть порой она старуха злая,
ради встреч с тобой её терплю,
расставанья водкой запивая.
В своих бедах лишь себя виню,
на тебя надежды возлагаю…
Я одну тебя боготворю,
пред тобой одной главу склоняю.
Ты, конечно же, поселишься в раю.
Мне не подойти к воротам рая.
Только знай, багряную зарю
для тебя
– я! —
в небе разжигаю…

2004 г.

«Я коммерсов крепил, шнырял по хатам…»

Я коммерсов крепил, шнырял по хатам,
играл в войну, брал в руки автомат,
был «генералом» – никогда «солдатом»,
такой по жизни выходил расклад.
Ругался матом, пил и колобродил,
я избегал любви и лагерей,
но мимо «общего» я проскочил на «строгий»,
в тот самый миг, как встретился я с ней.
В тот самый день,
когда сказал:
«Ну, ладно, хватит!»,
когда я понял, прошлое – враньё,
что среди тех, что ждали на блатхате,
мне нет своих, сплошь – суки и гадьё.
Не думаю, что жизнь перевернули
мне эти «блюдца» откровенных глаз,
в которых с такой нежностью блеснули
слезинки счастья, радости за нас.
Уверен я, она не виновата
в том, что решил сказать я слово «пас»,
я знал всегда, чем «вольница» чревата —
меня мой Ангел от расстрела спас.
…На сердце «Юлька» имя нацарапал.
«Вернусь», – с судьбою бьюсь я об заклад…
А дождь играет «Лунную сонату»
на клавесине луж…
Как двести лет назад.

2004 г.

«Рассказать тебе о том, что было?..»

Рассказать тебе о том, что было?
Мимо жизни жизнь пронеслась.
В лагерях ломала и гноила
силой узаконенная власть.
В преступлении обвинила лживо,
справедливости в лицо смеясь,
в «воронок» грузила торопливо,
над слезами матери глумясь.
А потом уж вволю порезвилась,
от души на мне оторвалась,
на допросах, усмехаясь криво,
кровушки босяцкой напилась.
Суд да дело…
Истина пугливо
в самый дальний угол забралась,
вслед за мной обида сиротливо
по этапу в лагерь подалась.
До поры терзала и душила,
со злобОй в тугую плеть сплелась,
лет через пятнадцать отступила,
видно, прикипела, извелась.
…Я сидел, душа моя трудилась,
насмотрелась, натерпелась всласть,
сердце к состраданию остыло,
чтобы от страданий не пропасть.
…На свободу вышел в день дождливый.
Матушка родная дождалась!
Только в волосах блестят седины,
и душа в тоске надорвалась.
Зажили мы тихо и счастливо,
Нам беда любая – не напасть!
Справил себе правильную «ксиву»,
но не поменял, братишка, «масть».
…Как то вышло, объяснить не в силах,
прежняя обида прорвалась,
и на разгулявшейся малине
завалил я ссученную мразь.
Дальше понеслось и покатилось!
В общем, продолжал я честно красть,
а когда, казалось, всё забылось —
со свободой нить оборвалась.

…Я по жизни, брат, не из пугливых,
но когда узнал, что собралась
на свиданье матушка, спесивость,
хвост поджавши, мигом унеслась.
Да и можно ли, скажи на милость,
без стыда и боли, не таясь,
нам смотреть в глаза своих любимых,
коль любовь мы втаптываем в грязь.
Долго мне ещё ночами снилось,
как она вошла, перекрестясь,
разрыдалась, тихо извинилась,
слёз своих отчаянных стыдясь.
…Звон кандальный
над Сибирью стылой,
на груди – татуировок вязь.
Матушка меня благословила
и… неслышно в небо поднялась.
…Час недолог, скоро мне в могилу
«бренные пожитки собирать»,
горько мне, что мать меня простила —
я не научился так прощать.
И с годами боль не притупилась, —
мне в раю придётся вековать, —
все грехи мои земные искупила
своей смертью старенькая мать.

2004 г.

«Для меня уже третья зима…»

Для меня уже третья зима
в этом стылом унылом краю,
где по крыши заносит дома,
где метели и вьюги снуют,
ошалелые дуют ветра,
разметав свет кровавой зари,
а на окнах плетут кружева
одинокие ночи мои.
Струйкой тянется дым из трубы,
припадая к продрогшей земле,
из своей непутёвой судьбы
протопчу я тропинку к тебе
по бескрайним меж нами снегам,
по белёсой зимы полотну.
Зря шумит вековая тайга
в одичалом медвежьем углу!
Понимаю, что путь мой далёк,
но иду в этот дерзкий побег,
потому, что душой изнемог,
потому, что недолог мой век!
Мне б успеть надышаться тобой,
насладиться теплом твоих рук.
Но укрытые льда бирюзой
реки строят преграды вокруг.
…И об наст, обдирая ладони,
ухожу в предрассветную мглу:
я меняю неволю на волю
умереть на холодном ветру.

2004 г.

«Так обидно, что связаны руки…»

Так обидно, что связаны руки,
непривычно – снега между нами
улеглись покрывалом разлуки
и узлом заплелись на гортани.
Ни дыханьем, ни вздохом единым
не разрушить постылого плена, —
мы зажаты в багете картины,
ожидающей участи тлена.
Очевидно, заслуженно муки
мне расплатой ложатся на плечи,
невозвратного прошлого звуки
душу ранят мою и калечат.
Не дано мне прервать ожиданье
и прорваться к цветущему маю,
но руки твоей нежной касанье
каждый день я себе обещаю.

2004 г.

«Когда ты приедешь, я небо отмою…»

Когда ты приедешь, я небо отмою
и выведу облаком белым: «Привет!»
Дороги ковром из ромашек покрою,
в озёрную вазу поставлю букет
из самых красивых, отчаянных сказок
про то, как сбываются наши мечты,
и звёзды зажгу в небосводе все разом,
чуть только увижу намёк темноты.
Я птиц научу говорить тебе: «Здрасьте!»,
из радуг цветных я построю мосты
и дождь отменю, и ветра, и ненастье.
…Вот только не знаю, приедешь ли ты?

2004 г.

«Я не вижу причин для печали…»

Я не вижу причин для печали,
просто я ухожу из весны
и хочу, чтоб меня не искали, —
я для всех не вернулся с войны.
Для тебя я – безвестно пропавший
на просторах угрюмых степей,
да к тому же постыдно укравший
жемчуга твоих праздничных дней.
Ухожу я из знойного лета,
отрекаюсь от рыжей листвы,
на прощание солнцем согретой
перед самым началом зимы.
От забот и невзгод общих прячусь
средь чужих, незнакомых теней.
Ухожу, не могу я иначе,
улетаю, как пух с тополей.
Ты, положенный срок отождавши,
отмолившись за мой упокой,
отречёшься от жизни вчерашней
И забудешь, что был-то такой…
И тогда, как внезапное горе,
пред тобою предстану босой,
в арестантском кургузом уборе
с истомившейся рваной душой.
Я не буду молить о прощении —
Слишком грех неискупный велик,
попрошу: «Сделай мне одолжение,
дай к ладони прижаться на миг!»

2004 г.

«Я попросил товарища чиркнуть тебе стишок…»

Я попросил товарища чиркнуть тебе стишок,
да чтобы о весёлом, чтоб про встречу,
про то, как будет вместе хорошо,
а то он всё «о вечном» да «о вечном».
Мне вечности не надо – только миг,
чтобы дыханием любимым насладиться,
чтоб я к тебе с мольбой своей приник,
чтобы уверовал: молящему простится!
Чтобы успеть прочесть в твоих глазах
последнюю главу своих скитаний,
чтоб солнце отразило в образах
мою любовь и слёзы покаяний.
Я попросил его стихи так написать,
чтоб ты смогла словами восхититься,
чтобы за то, что ты умела ждать,
Бог помогал твоим желаньям сбыться.
Засим вершу.
К товарищу пойду.
Как только стих напишет, сразу вышлю.
Ты просто знай, что я тебя люблю.
Целую нежно.
Да хранит тебя Всевышний!

2004 г.

«…Цепи жалобно запели…»

…Цепи жалобно запели.
День упал на дно колодца.
В гулких сводах зашумели
и завыли осторожно
тени.
Спрятанное солнце
о себе напомнит вздохом
сумерек
убогих,
сирых.
…Сердцу без любимых плохо,
Сердце гибнет без любимых.

2004 г.

«…Жалею, что безверен, не крещён…»

…Жалею, что безверен, не крещён.
Так сложно обрести покой и волю,
когда не причащён и не прощён,
к тому же неудачно сшит и скроен,
когда и рад покаяться в грехах,
но не приучен плакаться в жилетку…
Ужели кто-то есть на небесах,
способный снять отверженного метку?

2004 г.

«Как на свободу, на свиданку собираюсь, …»

Как на свободу, на свиданку собираюсь, —
невмоготу и ждать, и спать, и жить.
Я всеми фибрами души в себе стараюсь
томленье с нетерпеньем погасить.
Мороз по коже в предвкушеньи встречи,
жар в сердце, в пальцах дрожь и в горле ком,
и груз вины ложится мне на плечи
за то, что мы
встречаемся тайком,
украдкой,
словно мелкие воришки.
Крадутся стрелки на часах ползком
по циферблату.
Кажется излишним
существованье многих дней в году.
…ЖаркОм таёжным расцветает утро,
к полудню солнце раскалится добела,
в его сиянье нестерпимо трудно
себя заставить не сойти с ума…
Кто ждал и догонял, меня поймёт:
у времени порой различный ход!

2004 г.

«Мой нынешний мир – из музейных реликвий…»

Мой нынешний мир – из музейных реликвий,
из сотканных памятью ярких холстов,
из чудных испанских напевов и ритмов,
из пражских покрытых брусчаткой мостов.
Мой нынешний мир —
сплошь вчерашняя радость,
весь – зыбкое «было», легенда и миф!
Вертело, кружило, по миру носило.
Что толку?!
Я, словно стареющий гриф,
над падалью слабые крылья раскинул.
Я – Гобсек!
Я – Плюшкин!
Я – Рыцарь Скупой!
Ужели я ЗДЕСЬ вместе с нажитым сгину?
Ужель не смогу насладиться Москвой?
Пройтись по арбатским кривым переулкам,
в «Отрадном» отраду свою обрести,
и бойкий швейцар «Метрополя»
мне «Welcome!» не скажет?
Как долго ещё предстоит мне нести
в душе одинокой осколки былого?
Как долго мне жить, озираясь назад?
…Я прошлым своим в настоящем закован,
Я – памятных дней оловянный солдат.

2005 г.

«Мне не хватает слов…»

Мне не хватает слов,
чтоб выразить словами
что я храню в душевной глубине.
Мне не хватает близости меж нами,
чтоб стала ты настолько близкой мне,
когда уж нет нужды в словах,
когда игра в «молчанку»
нам предлагает тайный уговор:
касанье губ заменит нежный вздор,
а взгляды нам заменят перебранку.
Мне не хватает рук,
чтоб так обнять тебя,
что вырвать из объятий невозможно.
Не сильных и не грубых – осторожных,
но долгих, до скончанья бытия.
Мне не хватает слёз,
чтоб дать тебе понять,
как души плачут от тоски и боли,
Как маются, толкаются в неволе,
Не в силах страх на радость поменять.
Мне сердца не хватает,
чтоб вместить
любовь и ненависть,
отчаянье и злОбу!
…Придётся на куски его разбить,
чтоб от мучений обрести свободу.

2005 г.

«…Я сойду на Казанском вокзале…»

…Я сойду на Казанском вокзале,
сохранив запах стылой тайги,
сменю имидж, чтобы сразу не взяли,
по Арбату нарежу круги.
Вкину пару «телег» в «Палках-Ёлках»,
сытый-пьяный, довольный собой,
в аромате «Диора», в наколках
прокачусь по гулящей Тверской.
В ритме вальса «Гламурские» волны»
на Рублёво-Успенском шоссе
появлюсь под вздыханья и стоны
в пиджаке цвета кофе-глясе.
«Ксюша Робски» и прочие «Ксюши»,
декольте распахнув и сердца,
угощать будут пивом и суши,
станут в сети ловить, «на живца».
Разомлев от такого вниманья,
от манер, напомаженных губ,
вспомню я о сибирских страданьях
и барака замшелого сруб.
Вопреки развращённой столице,
зля мажоров и местную знать,
над халдеем не стану глумиться,
чаевые в тарелки швырять,
закажу напоследок «Таганку»,
брошу в кресло ненужный пиджак,
протрезвевший вернусь к полустанку:
«Вы гуляйте…
я как-нибудь так…»

2005 г.

«Всё запутано до невозможности…»

Всё запутано до невозможности:
через зло постигать добро,
от щедрот доходить до скромности.
Жизнь – тяжёлое ремесло!
Иной скажет: «Какие тяготы,
прошагать, коли ноги есть?»
Кому жизнь – цветочки да ягоды,
кому – горе,
иному – честь.
Всяк, ссылаясь на обстоятельства,
мерит, судит, рядИт как жить,
только вечную тему предательства
нет желающих ворошить.
Скромно, тихо живут Иудушки
на задворках любой души,
но не каждому хватит мужества
их без жалости придушить…

2005 г.

«…И где теперь те золотые времена…»

…И где теперь те золотые времена,
в которых мы с тобой не знали горя?
…Уже не страшно говорить: одна!
Уже отвыкла говорить:
нас с мужем двое!
Уже ресницы не дрожат в преддверьи слёз,
когда на Новый год всем шлют подарки,
уже и к возрасту относишься всерьёз,
и пробуждаешься тревожно спозаранку.
…Уже мне поздно что-либо менять
в характере, в поступках, в мыслях, в жизни…
Я не пытаюсь зеркалу пенять
и локти не кусаю, что так вышло.
…Уже смиренье в нас настоль прочно,
что нас терзать сомненьем бесполезно…
И мы уверены, что счастье не прошло…
Оно по нашей прихоти исчезло!

2005 г.

«Суетятся дни в томлении…»

Суетятся дни в томлении,
зарастает сердце грустью,
создаётся впечатление,
что грехи мне не отпустит
ни скупое прозябание,
ни желанье измениться…
Право на существованье —
юдоль одинокой птицы.
Меркнет свет пред образами —
нет святым под небом места.
Снега скрип под сапогами.
Где теперь моя невеста?
К Дону!
К Дону кони скачут
по степи шальной и стылой.
«К дому!
К дому!» – сердце плачет
По единственной и милой.
…Ты и Родина – два слова —
в них судьба моя и счастье.
Принародно обворован
злым пророком в одночасье!
…Через Сену, выгнув спины,
пролегли мосты упруго.
Инвалидами чужбины
мы покажемся друг другу.
Васильковая держава!
Бегство в горе превратилось…
Сколько испытать пристало,
чтоб Россия возвратилась!

2005 г.

«Мне грустно от сознания того…»

Мне грустно от сознания того,
что этот мир устроен столь несправедливо,
что чаще зло в нём торжествует над добром,
а я так слаб, что изменить не в силах
ни грубости, ни глупости людской,
ни порождённого толпою искушенья,
Напасть на одинокого с враждой:
«Как он посмел иметь отличные сужденья
от общепринятых на Власть и на Закон!»
…И больно мне от немощи своей,
Но не найду для выхода дверей.

2005 г.

«Служа конкретным людям…»

Служа конкретным людям,
так просто ошибаться.
Так трудно среди буден
небудничным остаться.
Так просто в подчинении
от мыслей избавляться,
от собственного мнения —
не стоит выделяться!
…Служа чужим приказам,
прислуживая чину,
разносим мы заразу
под именем «личина».

2005 г.

«Не пиши мне покаянных писем…»

Не пиши мне покаянных писем,
не зови в умчавшиеся дни,
падшую страданья не возвысят,
да и поделом тебе они.
Отмерцало наше, отгорело,
за туманом скрылось в полутьме.
…Сердце, глупое, вопросом надоело:
«Скоро ль возвратишься ты ко мне?»

2005 г.

«Мне мой старый приятель спустя много лет…»

Мне мой старый приятель спустя много лет
вдруг отправил письмо со свободы.
Ничего необычного вроде бы нет:
о себе, о делах, про погоду.
Но три слова в конце удивили меня
и заставили память вернуться
к тем годам, когда нам из огня в полымя
довелось вместе с ним окунуться.
Мне слова эти жизнь спасали не раз —
сквозь раскаты тяжёлого боя
долетал до меня командирский приказ:
«Рядовой, отходи, я прикрою!»
Досылая в патронник последний патрон,
истекая багровою кровью,
командир мне кричал, заглушая свой стон:
«Отходи, рядовой, я прикрою!»
А когда я его на себе выносил,
его боль своей чувствуя болью,
командир мне шептал, выбиваясь из сил:
«Брат, не бойся, я спину прикрою!»
…В судный день всем Господь по заслугам воздаст,
мало тех, кто награды достоин.
Мой братишка меня никогда не предаст,
Он кричит: «Отходи, я прикрою!»
…Пусть по-разному жизни сложились у нас,
я о многом жалею, не скрою,
но спокоен, покуда средь тысячи фраз
есть его: «Отходи, я прикрою!»

2005 г.

«Привези мне в подарок московскую зиму…»

Привези мне в подарок московскую зиму,
снегопад и рождественский гул площадей,
весь Арбат привези – мы устроим смотрины,
не забудь Благовест со старинных церквей.
Привези слякоть осени, лета сиянье,
запах первой листвы, тайну «Чистых прудов»,
привези наши встречи и наши прощанья,
привези наш последний с тобою Покров.
Если место останется, брось пару вёсен,
а с «Охотного ряда» сиянье витрин,
«Патриарших» печальное зеркало в проседь,
а ещё робкий шёпот стыдливых осин.
Я всему буду рад, я рассыплю подарки,
я развешаю их на тоску этих стен,
из тумана слеплю поприличнее рамки
и оставлю с собой навсегда.
Насовсем.

2005 г.

«Ну, кто там следующий на эшафот судьбы?..»

Ну, кто там следующий на эшафот судьбы?
Клади, чего уж там, главу свою на плаху!
Не торопись, сердешный, погоди,
на вые, дай, поправлю я рубаху.
Топор остёр!
Как хрустнут позвонки,
ты не услышишь, можешь не бояться.
Не будет боле у тебя нужды
по свету неприкаянным скитаться.
Всё рыщете!
Всё ищете любви!
Надеетесь, что счастье где-то рядом,
наивные Адамовы сынки!
Вас незаметно отравили ядом!
Ему названье – Женщина!
Она – источник бед и всех несчастий ваших.
Не мне,
ей имя – Сатана!
Тьма вкруг неё безвременно пропавших!
Ну, ничего, тебя, дружок, спасу!
Возьму за это небольшую плату:
когда я голову твою снесу,
ты Женщину объявишь виноватой.

2005 г.

«Ближе, ближе дыханье весны…»

Ближе, ближе дыханье весны,
горше запах берёзовых почек,
и другие желательны сны,
и другое на сердце клокочет,
память душу терзает больней,
отогревшись от снега и стужи…
Не умеет ходить воробей —
замарашкою скачет по лужам.
Вот и я измараю листы
чёрным цветом из линий и точек.
Только, чур, чтоб не плакала ты
от рыдающих памятью строчек.

2005 г.

«Ну, как ты там за тридевять земель?..»

Ну, как ты там за тридевять земель?
Какие видишь сны?
О чём мечтаешь?
Всё также одинокую постель
теплом своим и кошки согреваешь?
А по утрам пьёшь кофе у окна,
потом спешишь в метро и замечаешь,
что вроде как привыкла быть одна,
и что уже не ждёшь, и не скучаешь,
и одиночество уж не мешает жить,
что так спокойней и ничуть не грустно,
и незачем домой тебе спешить,
ведь там, как в сердце…
безнадёжно пусто.

2005 г.

«Опять расстаёмся, опять города…»

Опять расстаёмся, опять города
надолго меж нами пролягут, пребудут.
Прощаясь, тебе не скажу никогда:
«Никогда я тебя ни за что не забуду!»
Лишь ты за порог, я из памяти прочь
пытаюсь стереть твои милые жесты
и грусть, и смешки, нашу жадную ночь,
в которой ты льнула ко мне, как невеста.
Лишь ты с глаз долой, я гоню с сердца вон
тепло, что ты мне подарила при встрече…
Наверное, я – «дежа вю» чемпион,
раз так безалаберно память калечу.

2005 г.

«Человек ведь, подлец, ко всему привыкает!..»

Человек ведь, подлец, ко всему привыкает!
Вот и я пообвыкся и с чувством вины,
и с тоской, что иного до слёз угнетает,
и что мир – пять шагов от стены до стены.
С одиночеством тоже смирился,
как с горем примиряются те, кому выбора нет,
и смиренье спокойно кладу слой за слоем,
словно краски, на свой каторжанский портрет.
Уж совсем не осталось бунтарского духа
ни в словах, ни в поступках – спокоен и тих —
та же мёртвая тишь, что царит над разрухой,
тот же рифмой унылой приглаженный стих.
…Вспоминаю, что «были и мы рысаками»,
и гуляли на вольных хлебах,
и могли,
и умели,
и звёзды снимали
и с небес,
и с погон «капитанов Земли»!
…Бесконвойная молодость канула в Лету,
унося за собой прах ближайших друзей.
Я у Бога прошусь на другую планету
доживать без присущих землянам затей.

2005 г.

«Остывает небо…»

Остывает небо.
Бриллианты звёзд.
Возвратиться мне бы
в кущи майских роз,
где твой голос мягкий
шепчет о любви,
где играют в прятки
с нами соловьи,
где весна и вечность —
сёстры-близнецы,
где звенят беспечно
счастья бубенцы.
Жаль, не верю в небыль,
знаю – нет чудес…
Бриллианты с неба
осыпают лес.

2005 г.

«…А лист ольхи распахнутой ладонью…»

…А лист ольхи распахнутой ладонью
на солнце разомлел,
покорно ждёт,
когда его,
обласканного ветром,
коснётся чья-то нежная рука.
Мне до тебя сквозь сотни километров
из этого глухого уголка
не дотянуться,
как я ни старайся, и пока
прошу апрель пропеть тебе два слова,
сыграть их на кларнете ручейка:
«Люблю», «скучаю».
Наскучался вдоволь…
и пропадаю в ожидании «звонка».

апрель 2005 г.

«Так тихо и так сумрачно вокруг…»

Так тихо и так сумрачно вокруг,
такой звенящей пустотою мир наполнен,
что даже сердца еле слышный стук
в безмолвье этом кажется нескромным.
Всевышний даровал мне тишину?
Иль сам я от сует мирских отрёкся?
…Я, находясь у одиночества в плену,
Чрезмерно одиночеством увлёкся.

2005 г.

«…Теперь и я у времени в плену…»

…Теперь и я у времени в плену,
в кругу навязчивых и нудных обязательств,
со мною осень – жертва обстоятельств —
роняет слёзы в рыжую листву.
А Божья Матерь, глядя с куполов
полуразрушенного лагерного храма,
тревогу сеет в душу хулигана
и насылает мириады снов
о тополях, теряющих покой,
о реках, убегающих в затоны
выкармливать разломленные стоны,
рождённые июльскою грозой.
Сны о летАх, обласканных мечтой,
текущих в память прямо с небосвода,
о том, как ловко дикая природа
справляется с весенней наготой
ещё не оперившегося сада…
Какая ночью для души отрада!
И неизбежное одно и то ж с утра:
Ждать снов…
Et cetera…
Et cetera…

2005 г.

«…Много поскитался я по свету…»

…Много поскитался я по свету,
многих знал и многим руки жал,
доводилось, призывал к ответу,
а случалось, врал и предавал.
Провожал невинно убиенных,
привечал друзей и подлецов,
умирал,
себе вскрывая вены,
воскресал…
Я жил, в конце концов!
Да, не скрою, часто ошибался,
чаще прав был, наживал врагов,
обретал друзей и страховался
от измены, драк и дураков.
Но среди всех встреч на перекрёстках,
среди марева ненужных и пустых
в душу мне запала отголоском
давняя беседа, «на двоих».
…Старенькая церковь у дороги,
а за нею сумрачный погост.
Осень.
Сыро.
Подмерзают ноги.
Рядом пёс скулит, поджавши хвост.
Я приехал попроведать друга,
помянуть, подумать, помолчать:
время – для веселья и досуга,
время – для «платить и отвечать».
Впрочем, ничего ему не должен,
виноват лишь в том, что жив… пока.
Да и он будь трохи осторожней,
лет до ста дожил наверняка,
если бы не сделался помехой
тем, кто тоже хочет сладко жить…
В общем, не за тем к нему приехал,
Чтобы о прощении просить.
…У крестов, у чёрных обелисков,
посередь кладбищенских оград
об ушедших, о родных и близких
мысли чище и…
трезвее взгляд
на себя,
на прожитые годы,
на свои поступки и дела…
Тихо так…
Лишь ветерок свободы
трогает души колокола.
…Другу чуть плеснул,
краюхой хлеба принакрыл
«положенных» сто грамм,
выпил сам, глаза поднявши к небу, —
как молитву Господу воздал.
Поделил закуску с псом бездомным —
я с нуждой и с голодом знаком,
сам когда-то был таким же – «скромным» —
и по жизни шлялся «босяком».
Это мы с годами «обрысели»,
сбились в стаи, стали воровать,
коль ловили, в лагерях сидели…
не хочу про это вспоминать!
…Между тем, сквозь тучи продираясь,
солнца луч спустился на гранит.
Я вторую выпил, задыхаясь,
прошептал:
«Господь тебя хранит…»
Тут-то и возник из ниоткуда
этот странный и смешной старик…
– Я присяду рядышком, покуда
день осенний нам благоволит?
– Что ж, присядь, дедок,
всем места хватит.
Мокро тут.
Газету подложи.
– А ты друга навещаешь, значит?
– Выпей за помин его души!
– Нет, не обессудь! Не маю права.
– Что же так? Ты, что ли, старовер?
– Что ж плохого в этой вере старой?
лучше, чем душевный беспредел.
…Так мы с ним часок и скоротали.
Он всё слушал, я всё говорил,
изливал ему свои печали,
выпивал, курил и снова пил.
Так тепло мне и уютно стало
рядом с ним, что, веришь или нет,
под конец я у него спросил устало:
– А ты, часом, не кудесник, дед?
– Сторож я, аль ты не замечаешь?
Не могилы, души стерегу.
Ну а ежели о чём мечтаешь —
попроси, быть может, помогу.
Только я уже наговорился,
боль с души как кто рукою снял.
Сам себе в тот раз я удивился,
поклонился деду, приобнял:
«Лучше я пойду своей дорогой».
Взгляд его не в силах выносить,
Отвернулся:
«Ты прости, седобородый…»
Да и что я мог у Бога попросить?!
…Я теперь в ладах с самим собою,
живу чинно, благородно, не спеша,
но, как встарь осеннею порою,
просится к церквушке той душа.
И я еду —
попроведать друга,
помянуть, подумать, помолчать…
Время – для веселья и досуга,
время – по заслугам отвечать.
У крестов, у чёрных обелисков,
посередь кладбищенских оград
об ушедших, о родных и близких
мысли чище
и трезвее взгляд на себя,
на прожитые годы,
на свою земную благодать…

Чем отвечу,
если вдруг седобородый
будет у церквушки той стоять?

2005 г.

«Что ж ты, Коленька, раньше времени…»

…Я чуток, как поэт,

бессилен, как философ.

Н. М. Рубцов. 1969 г.

Что ж ты, Коленька, раньше времени
охладил свой душевный пыл?
С винно-водочным тяжким бременем
помирал, воскресал и жил.
Ты в угарной похмельной замути
плёл стихийные кружева.
Наважденьем являлось за полночь,
что обдумывалось с утра,
и ложилось изящным росчерком
ниже скромного – Н. Рубцов —
вместо года рожденья и отчества
совершенство твоих стихов.
…Приходил и сидел, потупившись,
пряча боль на своём лице,
от синдрома похмельного мучаясь,
злой, в задрипанном пальтеце…
Но столичней любой столичности
и духовней во много раз,
из провинции поэтичности,
выжимая слезу из глаз,
выливались стихи негромкие
к собутыльникам и шпане,
чтоб потом разнестись котомками
по юродствующей стране.
_______________________________________________

«…Юродство есть притворное безумие или безнравственность с целью поношения от людей».

(Георгий Федотов. «Святые Древние Руси»)

2006 г.

«Я из старых стихов понадёргаю фраз…»

Я из старых стихов понадёргаю фраз,
чтоб тебя удивить «рифмоплётством» —
про свободу, про зону, «за жись» и за нас,
про увязшее в сумерках солнце.
Лёгким почерком «вирши» в открытку впишу,
«по баланде» отправлю подарок.
Ты прости, если, брат, пред тобою грешу:
лагерь нам – не вокзал – полустанок.
Всё пройдёт, по весне снова тронемся в путь,
снова дни полетят, жизнь помчится,
где б ты ни был, прошу, никогда не забудь:
нам журавль желанней синицы!
Мы живём только раз,
но не раз нам дано испытать и проверить удачу.
Мы взлетали, а если ложились на дно,
от ментов отдохнуть – не иначе.
Мы не прятали глаз, не скрывали лица,
мы ловили за бороду Бога,
брата звали родным, подлецом – подлеца.
Нам воздастся за всё… За порогом…

22 февраля 2006 г.

«Поэт всегда простак …»

Поэт всегда простак —
poeta semper tiro.
Где требуется в такт,
его строка – курсивом,
где надо бы смолчать,
он непременно скажет,
и Божья благодать
ему на душу ляжет.

2006 г.

«…Рановато нам, браток…»

…Рановато нам, браток,
за икону боты ставить,
поживём ещё чуток
в этой лагерной отраве.
Панихиду нам споют
соловьи из ВОЛЬНОЙ жизни!
Раньше срока гады мрут
да защитники Отчизны.
Быть ни тем и ни другим —
не судьба, не получилось,
посему срок досидим и…
Домой!
Скажи на милость!
К водке, к вольным пирожкам,
к фильдепёрсовым сигарам,
к русской тройке в бубенцах,
проносящейся над яром,
к тихим омутам речным,
к половодью и разгулу,
к бабьим дверкам потайным —
не жениться б только сдуру!
Сколько нитку ни крути
ей конец одно приходит…
ВОры есть, а есть менты.
Не дай бог захороводят!
Ни к чему любимой боль
доставлять своим мытарством…
Вольным – воля,
нам с тобой —
зарешёченное царство!

25 февраля 2006 г.

«Меня жизнь учила жестоко и зло…»

Меня жизнь учила жестоко и зло,
мне предательств и крови хватало,
как ещё повезло, что меня пронесло
мимо пули врага и кинжала?..
Я не верю в слепые движенья судьбы,
знать, так было задумано свыше,
чтобы с братской растущей со мной голытьбы
я один оказался «под крышей».
Для чего ж это, Бог, ты меня уберёг?
Что ж ты мне уготовил? Чем спросишь?
…В Вышних – жатва,
А мне до сих пор невдомёк —
Свяжешь в сноп или в житницу бросишь?..
________________________________________________

…Другую притчу предложил Он им, говоря: Царство Небесное подобно человеку, посеявшему доброе семя на поле своём; когда же люди спали, пришёл враг его и посеял между пшеницею плевелы и ушёл; когда взошла зелень и показался плод, тогда явились и плевелы. Придя же, рабы домовладыки сказали ему: Господин! Не доброе ли семя сеял ты на поле твоём? Откуда же на нём плевелы? Он же сказал им: враг человека сделал это. А рабы сказали ему: хочешь ли, мы пойдём, выберем их? Но он сказал: нет, – чтобы, выбирая плевелы, вы не выдергали вместе с ними пшеницы, оставьте расти вместе то и другое до жатвы; и во время жатвы я скажу жнецам: соберите прежде плевелы и свяжите их в снопы, чтобы сжечь их, а пшеницу уберите в житницу мою. – Мф.13:24—30

12 марта 2006 г.

«Я спрошу под шорох листопада…»

Я спрошу под шорох листопада:
что я значил в жизни для тебя,
что тебя удерживало рядом,
может, всё, что было, было зря?
Не ответишь, слёзы поволокой
спрячут от меня в лазури глаз
птицы крик, летящей одиноко
через лето на Медовый Спас.
Я коснусь пунцовыми губами
трепетных и жарких губ твоих:
что же это было между нами?
Счастье мне?
Несчастье для двоих?
…Ласково и нежно прижимаю
твоё сердце к сердцу своему,
может, только так я отгадаю,
для чего ты мне и почему?

21 марта 2006 г.

«Здесь море всё в плисовых складках…»

Здесь море всё в плисовых складках,
и воздух тяжёл, как парча,
и только луч солнца украдкой
бросает куски кумача
на неба угрюмого полог,
плывущего за горизонт.
Закат нескончаемо долог,
и столь же неспешен восход.
Здесь все заторможены действа,
минуты тягучи, длинны,
и сколько в закладе ни бейся —
нет откупа от Колымы.

2006 г.

«Может, я не самый лучший сын…»

Может, я не самый лучший сын,
может, мне не рассказать про чувства,
только, знаешь, я живу одним —
без чего на сердце будет пусто —
я живу предчувствием весны,
нашей встречей в солнечном апреле,
чтоб, истосковавшись, журавли
к нам опять на гнёзда прилетели.
Письма, письма…
Им и невдомёк,
как скучал я по твоим вздыханьям.
Как школяр, не знающий урок,
я иду стыдливо на свиданье.
Мне бы глаз своих не отвести
от твоих пытливых, беспокойных.
Среди всех достойных не найти
никого, кто так любви достоин!
Может, я не самый лучший сын,
Но хочу я смелости набраться,
Уронить себя к ногам твоим,
Плакать и просить не расставаться.

18 апреля 2006 г.

«Припасть губами к светлым строкам…»

…Я заметил, что она тоже волнуется и внимательно смотрит в окно. Оказалось, что большой пёстрый кот с трудом лепится по краю крыши, подстерегая целующихся голубей.

Я рассердился больше всего на то, что целовались не мы, а голуби, и что прошли времена Паоло и Франчески.

6 февраля 1908 г.

Александр Блок

Припасть губами к светлым строкам,
дышащим ладаном церквей,
рыдать, увидев ненароком
целующихся голубей,
ловить свет звёзд в густом тумане,
мечтать и верить,
звать и ждать,
и, прикорнув, в самообмане
стихи негромкие читать.
Умчаться в Питер той же ночью,
где с Незнакомкою своей
гулять
и, словно между прочим,
оставить грусть среди ветвей
склонённых ив,
седых,
плакучих,
скучающих о временах,
В которых
– правда! —
было лучше,
и счастье было в двух шагах…

27 апреля 2006 г.

«Ты помнишь, в октябре двенадцатого?..»

А. Блоку

Ты помнишь, в октябре двенадцатого?
Аптека, улица, фонарь…
И рябь канала сталью плавится,
и звёзды холодны, как сталь.
Три раза, что тобой отмерено,
прошло.
Уже и век другой.
А ты всё так же, неуверенно,
слоняешься по мостовой.
Туманы зыбкие колышутся,
Дома укутаны в вуаль…
А мне, теперешнему, слышится:
Аптека…
Улица…
Фонарь…

10 мая 2006 г.

«…И такая кругом безысходность…»

…И такая кругом безысходность,
безутешная серая мгла,
что нелепо хранить осторожность, —
брошу всё – и была не была,
полечу вместе с северным ветром
лихоманить и вьюги крутить
и с любимой о самом запретном
Говорить,
говорить,
говорить…

12 мая 2006 г.

«Под гитарный блатной перебор…»

Под гитарный блатной перебор,
под жиганский чечёточный стук
заведу я с тобой разговор
про стихию ненужных разлук…
Сколько их испытать довелось!
Я терял и друзей, и любимых.
Так по жизни моей повелось:
все домой, ну а я… – в пилигримы.
Я скитался осенней листвой
по российским бескрайним просторам,
всем гадали дорогу домой,
мне – на нары по трём приговорам.
Ах ты, жизнь блатная моя,
как душа от разлук занемела!
К дому всех поведёт колея,
а мой дом – моё бренное тело.
Я не нАжил уютных хорОм,
за «хозяином» числюсь до срока,
может, мне это всё – поделом,
но вот только душе… – одиноко.
Ах, тоска, не заламывай рук,
не роняй мне слезу на ладони,
про стихию ненужных разлук
расскажу под рыданье гармони…

Расскажу, как ждала первый срок
меня девочка в платье из ситца,
только я не пришёл к ней,
не смог обмануть,
– я ведь вольная птица!
Мне по жизни гнезда не дано,
не положены жёны и дети,
воровское понятье одно —
за себя одного ты в ответе.
Как я сердце себе разрывал,
когда встретил свою половинку!
А братве я угрюмо сказал:
«Не ведусь на такую картинку!»
…С той братвы нет в живых никого,
и любовь мою время умчало…
Воровское моё ремесло!
С тем, кто ближе, скорей разлучало.
Ах, ты жизнь смешная моя,
на дыхании одном пролетела!
И я слышу, как шепчет заря:
«Не такую мне мама хотела…»

05 мая 2006 г.

«Так бриллиант на чёрном бархате …»

Так бриллиант на чёрном бархате —
изысканней и строже;
рябина на снегу —
шальным огнём горит;
чем недоступней ты,
тем ближе и дороже;
чем ближе…
тем сильней душа моя болит.

14 мая 2006 г.

«Я, как и ты, устал от ожиданий…»

Я, как и ты, устал от ожиданий,
мне точно так же ненавистны дни,
в которых, кроме грусти и страданий,
нет ничего, чтоб помнились они.
Спасаюсь письмами твоими,
жду свиданий,
встречаю осень,
провожаю журавлей
и слепо верую,
что сколько б ни скитались,
мы возвратимся к пристани своей.
Что нам осталось?
Сетовать и злиться,
смиряться,
подчиняться и терпеть?
…Так прошлое ложится небылицей
на нынешнего мраморную твердь.

2006 г.

«Назначенную встречу не отнять…»

Назначенную встречу не отнять,
как неотступно наступленье лета.
Осталось только дрожь в душе унять,
приноровиться к солнечному свету,
раз в год сквозь тьму летящему к земле
снимать запреты и ломать границы…
Мы круглый год встречаемся…
во сне,
а въявь – лишь сутки,
будто раненые птицы друг к другу льнём,
пытаясь насладиться
щедротами последнего мгновенья
на грани своего исчезновенья…

03 июня 2006 г.

«…Любое наказание приму…»

…Любое наказание приму,
на плаху брошу жизненные блага,
желания мятежные уйму,
но только отлучать меня не надо
от взгляда (очень редко – раз в году!)
глаз изумрудных,
невозможно строгих,
однажды объявивших мне войну,
но пощадивших…
– одного из многих.
Их милостью навечно полонён,
порабощён,
но каторга – награда!
От прочих радостей пусть буду отлучён,
оставьте плен загадочного взгляда!

2006 г.

«Я до сих пор влюблён в твои таланты…»

Я до сих пор влюблён в твои таланты:
в безумство ночи, в скромность бытия,
в умение грядущее пророчить,
в желание быть нужной для меня.
По-прежнему испытываю нежность
к твоей шальной улыбке и глазам,
в которых, несмотря на безмятежность,
скрывается июльская гроза.
Всё так же дорог мне
твой чистый мягкий голос,
умеющий согреть и обласкать,
и сединой слегка накрытый волос,
и редкое умение прощать.
Желанны мне твои смешные жесты
и суетливость утренних минут,
твои соблазны и твои протесты…
Как жаль:
как ты
таких, как я,
не ждут…

2006 г.

«Смотреть на Вас и думать о своём…»

Смотреть на Вас и думать о своём,
не слышать слов – лишь голос и улыбка.
Бог мой! Как наслажденье зыбко —
лишь два часа останемся вдвоём.
Как мне успеть насытиться, испить
очарованье глаз, неповторимость жеста?
Я призван одиночество любить,
я – схимник, мне моя печаль невеста,
но…
Ваших тонких пальцев хоровод
и трепет губ мне в душу смуту сеют,
на Вас смотрю как на запретный плод,
и взгляд мой от желанья тяжелеет.
…У Вас плечо чуть-чуть обнажено,
по глади кожи медленно сползает
воздушной ткани шёлк, и кимоно
мне трепетную грудь приоткрывает.
Заметили!
И… покраснев слегка,
подобрались, едва нахмурив брови,
и глаз два беспокойных уголька,
гляжу, отозвались на голос крови.
Рука вспорхнула локон поправлять,
плотней сомкнулись гладкие колени,
Ваш голос стал таинственней звучать,
не допуская резкости суждений…
Но…
время – грубый, неподкупный страж —
безжалостно разводит нас по жизни,
и, не начавшись, страсть оборвалась,
и наша встреча показалась лишней.

2006 г.

«…А у нас у фонтана ирис…»

…А у нас у фонтана ирис.
И сирень расцвела под окошком!
Я тебя умоляю, держись,
потерпи, ведь осталось немножко!
Подожди, ты ведь видишь, не зря
лето сети плетёт и ворОжит,

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Примечания

1

«Мойка» – на тюремном жаргоне – бритва.

Вернуться

2

«Кормушка» – отверстие в камерной двери.

Вернуться

3

«Чалиться» (жарг.) – отбывать срок.

Вернуться