Валерий Пирогов
КГБ: бывших не бывает? Документальный роман

© Пирогов В.В., 2025

© ООО «Издательство «Вече», 2025

Вступление

Документальный роман Валерия Пирогова «КГБ: бывших не бывает?» – это книга о контрразведчиках, а не о шпионах, о многоплановой деятельности советских чекистов по разоблачению иностранных агентов и предателей в собственных рядах, о настоящих, а не бывших разведчиках и контрразведчиках.

Это правдивый, насколько возможно, рассказ об их жизни, мечтах, заботах и тревогах. О жизни нашей великой страны – СССР и многострадальной России, о нашей любимой Родине, в которой жили они, в которой живем мы и будут жить наши дети.

И хотя описываемые в романе события начинаются с 1973 года, и касаются в первую очередь работы военной контрразведки, В. Пирогов в контексте повествования дает широкую ретроспективу деятельности органов государственной безопасности с момента их основания в 1917 году и до распада СССР. Таким образом, в основе книги лежит обширное исследование фактического и исторического материала, полученного автором, свидетельства очевидцев и участников описываемых событий. Личный опыт Валерия Пирогова, более 40 лет отдавшего службе в Вооруженных Силах и органах КГБ СССР, 14 лет в центральном аппарате Таможенного комитета и Росимущества России, придает этой работе еще большую значимость.

Книга Пирогова выгодно отличается от всех предыдущих публикаций на эту тему полноценным ретроспективным анализом становления и развития контрразведывательных структур и правоохранительных органов в Советском Союзе. Она содержит богатый материал, ранее недоступный широкому кругу читателей, наглядно раскрывает механизм функционирования наиболее закрытой системы советского государства.

Верно подмечены Пироговым основные тенденции и изменения в стиле руководства разведкой и контрразведкой в ходе горбачевской перестройки. И столь же справедлив вывод: как и любому крупному современному государству, России нужны преданные и эффективные органы государственной безопасности и эффективная внешняя разведка.

Эта книга интересна и познавательна, она увлекательна для чтения, заставляет задуматься о том, как важно, но нелегко быть настоящим патриотом России.

М. Лазарев полковник доктор политических наук

Об особенностях создания этой книги

О советских и российских спецслужбах бывшими и действующими сотрудниками, историками, писателями и журналистами, патриотами и врагами СССР и РФ в нашей стране и за границей написаны тысячи книги и снято множество кинофильмов. Но интерес к этой теме не только не ослабевает, но, наоборот, растет.

Дело в том, что российские спецслужбы и армия всегда реально активно участвовали, а иногда сами инициировали и совершали в заговорах, государственных переворотах, приводивших к смене власти, революциям и реформам, которые влияли на ход истории в России и в мире…

Уникальными особенностями этой книги является то, что её написание было предложено руководством ФСБ, но то, что было написано, являлось идеей и результатом творческого осмысления опыта автора, полученного за 34 года службы в армии, из которых 27 лет в КГБ и ФСБ, в том числе в центральном аппарате на Лубянке – в 1-м отделе Военной контрразведки, курировавшем Генштаб, главные управления Минобороны и ГРУ.

При этом автор никогда ни во время службы, ни в отставке не пользовался никакими архивами, хотя у всех коллег из спецслужб и читателей создается мнение, что такие данные есть только в самых секретных архивах. При написании книги автору было сказано: для начала пишите то, что знаете сами, и используйте открытые источники. Именно так и была создана эта книга.

Кстати, все ведущие спецслужбы мира до 80% информации добывают «из открытых источников». Особенностью книги является то, что автор пишет о том, что знает из личного общения с такими героями книги, как маршал Москаленко, генералы армии Говоров, Шкадов, Язов, Сухоруков, Ермаков, Цинев – первый зампред КГБ, сотрудниками разведки и контрразведки, с руководством Союза писателей и знаменитыми спортсменами Тихоновым, Петровым и Харламовым. Часто в критических ситуациях разговор происходил наедине и о нём не знал никто…

Поэтому, прежде чем опубликовать отдельные фрагменты, которые могли стать «резонансными», автор думал месяцами. Получилось то, что получилось. О результатах судить читателям книг «КГБ: бывших не бывает?» и «ФСБ: бывших не бывает?». Обратите внимание на знак вопроса…

История противоборства спецслужб – это увлекательный детектив, шпионы и сыщики, интриги и заговоры, военные и государственные тайны, предательства и убийства.

Тем, кто читает эти книги, и даже их авторам, порой кажется, что они приоткрывают завесу над тайнами истории, понимают их причинно-следственные связи, но это верно лишь отчасти. Разгадав одну загадку, мы обнаруживаем другую, неожиданную и шокирующую, и так без конца.

Дело в том, что в этом увлекательном процессе исследователи и читатели вынуждены опираться на события и факты, которые содержатся в документах и архивах, на свидетельства очевидцев, рассматривать одни версии и исключать другие. Но архивы и документы зачастую неполны, подчищены, выборочно-тенденциозны или попросту сфальсифицированы. Свидетельства очевидцев также могут быть субъективными, ошибочными или ложными, а версий – бесчисленное множество.

Автор предпочитает рассматривать все версии, исходя из того, что зачастую один, казалось бы, незначительный факт переворачивает пирамиду фактов с ног на голову, а анализ суммы нескольких общеизвестных фактов под другим углом зрения приводит к неожиданным выводам. Но это будет, опять же, только еще одна новая версия.

Речь в этой книге пойдет о КГБ в послевоенный период и о российских спецслужбах, возникших после августа 1991 года из его остатков. События рассматриваются через призму деятельности Военной контрразведки, роль которой в противоборстве спецслужб зачастую недооценивается.

В КГБ никто никого насильно не тянул, туда приходили по велению души и не уходили никогда, поэтому принято говорить, что бывших чекистов не бывает… Или бывают?

Эта книга о контрразведчиках, а не о шпионах. Книга о многоплановой деятельности советских чекистов по разоблачению иностранных шпионов и предателей в собственных рядах. О настоящих, а не бывших разведчиках и контрразведчиках.

Это правдивый, насколько возможно, рассказ об их жизни, мечтах, заботах и тревогах. О жизни нашей великой страны – СССР и многострадальной России, о нашей любимой Родине, в которой жили они, в которой живем мы и будут жить наши дети.

Как это принято, можете считать, что все факты вымышлены, фамилии изменены, а возможные совпадения случайны. Но то, что кажется фантастическим, на самом деле может оказаться чистой правдой, а то, во что хочется верить, всего лишь версия, субъективная точка зрения автора на события, в отличие от многочисленных публикаций, написанных людьми, не имеющими отношения к описываемым событиям.

Хотя никто не знает, что находится на обратной стороне. Правда у каждого своя, а всю правду знает только время.

Военная контрразведка КГБ – Первый отдел

В молодости всё просто и понятно: и добро, и зло, а в старости уже не поймешь, кто прав…

Бонд (Джеймс Бонд)

Странное свойство моей физиономии: всем кажется, что меня где-то видели.

«Семнадцать мгновений весны»

1973. Москва. Лубянка. Работать по главной линии

Людям, приходившим на службу в КГБ, сначала все было понятно, кто друг, а кто враг, с кем бороться и что защищать, но с годами накапливалась масса вопросов, ответы на которые найти было непросто, порой небезопасно. В КГБ отбирали людей умных и думающих, способных не только строго соблюдать законы и инструкции, но и умеющих объективно оценивать реально складывающуюся оперативную обстановку, находить нестандартные выходы в самых сложных ситуациях.

Поэтому, что было у этих чекистов на уме, понять было непросто… К счастью, руководство это мало интересовало. Главное, чтобы люди были абсолютно лояльны к КПСС и государству и добивались выполнения поставленных перед ними задач, а внутренние переживания оставались их личным делом.

Ровно в девять утра к открытию бюро пропусков в доме двенадцать на Лубянке подошли два офицера в военной форме. Оба были среднего роста, в звании капитанов, один с артиллерийскими эмблемами, другой – с авиационными.

Они не были знакомы ранее. Получив пропуска, капитаны через пятый подъезд вошли в главное здание КГБ. Вскоре они встретились на пятом этаже в отделе кадров Третьего управления на приеме у одного и того же кадровика.

Пожилой подполковник не один год курировал в отделе кадров Первый отдел военной контрразведки. За это время через его руки прошли десятки кандидатов для приема на работу в Центральный аппарат КГБ. Каждый из них до этого прошел длинный путь проверки, изучения и оформления в органы. Потом была учеба в специальных учебных заведениях и служба в особых отделах в различных воинских частях.

Несомненно, что их оперативная работа была положительно оценена непосредственными начальниками, раз их рекомендовали для повышения по службе, а кадровики на местах также в свою очередь просеяли молодых особистов через собственное сито и тоже поставили свою визу-«закорюку» в их личном деле.

И теперь перед кадровиком лежали два среднего объема личных дела, состоящие из нескольких частей. В первой части дела были анкеты и аттестационные материалы, а в других – материалы спецпроверки и вся имеющаяся подноготная, о чем самому оперативнику необязательно было знать. Зато этой информацией очень интересовались дотошные кадровики и партком КГБ.

– Меня зовут Иван Иванович, – представился подполковник, – с сегодняшнего дня вам предстоит пройти собеседование в Отделе кадров Третьего главного управления, с руководством в оперативном отделе, в парткоме и у руководства Управления. После этого будет принято решение о вашем назначении или неназначении в Центральный аппарат КГБ. Вопросы есть?

Какие могли быть вопросы у людей, впервые вошедших в знаменитое здание на Лубянке, перед которым в центре площади высился памятник «железному Феликсу» Дзержинскому. Невольно вспоминалось, что вопросы здесь задают другие люди.

Кадровик отлично понимал их состояние, потому констатировал:

– Вопросов нет. Тогда начинаем работать.

Он еще раз бегло взглянул на капитанов и решил:

– Капитан Ткаченко. Вы идете со мной. А вы, капитан Дмитриев, оставайтесь здесь и ждите моего прихода. Ни с кем никаких разговоров без меня не вести!

Иван Иванович взял личное дело Ткаченко под мышку, а второе дело положил в сейф. Запер сейф на ключ, надел китель, положил ключ в боковой карман кителя и внимательно осмотрел рабочий стол – не осталось ли на нем рабочих документов.

– Ни с кем никаких разговоров! – еще раз предупредил он и удалился вместе с подшефным.

Он знал по опыту, что в Управлении военной контрразведки всегда находились ушлые оперы, которые, увидев новичка, начинали задавать ему вопросы, откуда он, чем занимался в своем особом отделе, кто составил ему протекцию для назначения в Центральный аппарат. Если кандидат «ляпнет» по неосторожности что-то лишнее, его слова моментально станут достоянием руководства отдела, куда он планируется к назначению, и с большой долей вероятности это может послужить причиной для отказа, или потом долгое время будет осложнять ему продвижение по службе.

Капитан Дмитриев с полчаса сидел неподвижно на стуле напротив стола кадровика и внимательно рассматривал убранство кабинета. Выглядело всё так, как он и представлял себе эту обитель сверхчеловеков. Солидный стол со вставкой из зеленого сукна, на котором под массивным стеклом размещались отпечатанные на машинке списки каких-то телефонов. Над столом висел традиционный портрет Дзержинского. В углу небольшая тумбочка, на которой стеклянный поднос, графин с водой и несколько стаканов. Сейф, в котором подполковник запер его личное дело, прятался в стене за деревянной панелью, какими были обрамлены в человеческий рост все стены кабинета.

Вдоволь насмотревшись на этот интерьер, Виктор встал и нерешительно подошел к окну. Напротив располагалось массивное многоэтажное здание дома двенадцать, где он оформлял пропуск. Внизу на широкой стоянке в два ряда расположились черные и белые «Волги». Некоторые из них приезжали, высаживая подтянутых мужчин в штатском, другие отъезжали по каким-то своим делам. Виктор понимал, что все эти люди имеют разные воинские звания и должности, но независимо от этого они принадлежат к избранным, к касте чекистов, которых в народе побаиваются и уважают или уважают и побаиваются – в зависимости от обстоятельств.

«Если всё сложится, как надо, скоро я буду так же, как и они, входить в это здание и выполнять важную государственную работу», – думал Виктор. Какая работа ему предстояла, он догадывался, потому что начальник особого отдела Московского военного округа генерал Соколов честно рассказал ему о некоторых обстоятельствах возможного назначения, но предупредил, что он только рекомендует его, а окончательное решение о его новом месте службы будет принимать не он.

В кабинет подполковник вернулся один. Виктор поспешно отошел от окна и вопросительно посмотрел на кадровика.

– Теперь ваша очередь, – сообщил подполковник. – Идемте, нас ждет секретарь парткома Управления генерал Локтев. Отвечайте на его вопросы откровенно, не стесняйтесь, он хотя и кадровый политработник, но и оперативную работу знает отлично, до этой должности он был начальником Первого отдела управления.

Генерал Локтев оказался доброжелательным, улыбчивым и начисто лишенным чванства руководителем. Виктор расслабился, но старался контролировать себя в зависимости от ситуации.

– Садитесь, рассказывайте, как вам работалось на прежнем месте, как жена относится к вашему возможному перемещению по службе?

Выслушав подробные, но сдержанные ответы собеседника, генерал, казалось, остался удовлетворенным.

– Что же, так я себе вас и представлял. Это мы попросили генерала Соколова найти толкового оперработника на специальный объект, и он порекомендовал вас. Я давно знаю Соколова и думаю, что он не ошибся. Но должен вас предупредить, – тут секретарь парткома стал неожиданно серьезным, – вы назначаетесь в Центральный аппарат КГБ. Это особая честь, особое доверие и особая ответственность! А объект вашей работы будет специфический во многих отношениях. Работать придется самостоятельно. Решения принимать на месте… Словом, остается только пожелать успехов, а конкретный инструктаж получите после назначения в Первом отделе.

В этот день Виктор не попал на прием больше ни к кому. Вечером его и Степана Ткаченко, так звали капитана в летной форме, кадровик отвез на улицу Кирова, в небольшую гостиницу закрытого типа для военных. Здесь, в комнате на двоих, им предстояло прожить неделю.

Правда, неделя растянулась на десять дней в связи с чрезвычайной ситуацией. Руководство главка срочно вылетело в ГДР. Вначале рядовые контрразведчики думали, что это обычная плановая командировка, но как это у нас принято – «в России всё секрет, но ничто не тайна». Сначала только самые избранные и осведомленные оперы, а потом и большинство личного состава военной контрразведки узнали шокирующую новость.

Впервые в послевоенное время стал предателем особист. В связи с этим руководство военной контрразведки находилось на месте происшествия для выяснения всех обстоятельств ЧП и принятия соответствующих мер. В том, что оргвыводы в данном случае будут самыми суровыми, никто не сомневался. Впрочем, говорить об этом вслух было не принято – а проявлять излишнее любопытство даже опасно, поэтому Ткаченко и Дмитриев тем более предпочитали делать вид, что ничего об этом не знают.

Только спустя годы им стали известны некоторые подробности этой печальной истории.

Ретроспектива

В феврале 1994 года в Группе советских войск в Германии оперуполномоченный особого отдела КГБ капитан Алексей Мягков перебежал на Запад. Он был почти ровесником Ткаченко и Дмитриева. Родился в 1945 году в рабочей семье, закончил Рязанское училище ВДВ и Новосибирскую школу КГБ. В 1969 году был направлен оперуполномоченным в особый отдел 20-й армии в ГСВГ.

Характеризовался в целом положительно, однако сослуживцы замечали его склонность к богемному образу жизни и завышенную самооценку. Впрочем, контакты с женщинами «из окружения» при желании вполне могли сойти за стремление контрразведчика глубоко изучить оперативную обстановку в окружении советских воинских частей. А высокая самооценка в разумных пределах для чиновника и офицера даже необходима. Не зря французская поговорка гласит, что у каждого солдата в ранце хранится маршальский жезл. Правда, в советской армии существовали политотделы, а в КГБ партком, которые сурово пресекали излишний карьеризм.

У Мягкова к тому же за границей окончательно испортились отношения с женой. Но ведь и такое бывает. Потому, наверное, руководство и коллектив просмотрели переломный момент в судьбе молодого контрразведчика.

Этого стечения обстоятельств оказалось достаточно, чтобы во время поездки на экскурсию в Западный Берлин возле дворца Шарлоттенбург Мягков сумел оторваться от группы и обратился в полицию с предложением остаться на Западе. Полиция Западного Берлина немедленно передала его британской военной полиции, и ночью опасного перебежчика вывезли в ФРГ.

Мягков впоследствии утверждал, что изменил родине по политическим мотивам. Сослуживцы и начальство пеняли на то, что у него отмечались завышенная самооценка, бахвальство, склонность к авантюризму и страх наказания за неразборчивые связи с немецкими женщинами легкого поведения. А тут еще недостаточная зрелость офицера, впервые увидевшего заграницу, и тлетворное влияние западного образа жизни…

Впоследствии выяснилось, что Мягков выдал противнику секреты о формах и методах работы органов госбезопасности, о структуре и системе подготовки кадров военной контрразведки, данные на известных ему сотрудников КГБ и другую служебную информацию. Спустя годы при участии западных спецслужб он издал книгу «КГБ изнутри», которую, как в том анекдоте, у нас никто не читал, но все считают, что она состоит из вымыслов, сплетен и авантюрных рассуждений.

За те дни, пока руководство находилось в ГДР, Ткаченко и Дмитриев прошли все необходимые собеседования. Самым сложным для Виктора оказалось знакомство с руководством отдела. Заместитель начальника Первого отделения (по оперативному обслуживанию Генерального штаба) подполковник Владимиров, фронтовик, имевший несколько боевых орденов, без всяких церемоний объяснил ему свое видение ситуации.

– Если состоится приказ о вашем назначении, запомните раз и навсегда – ни с кем из оперработников в Управлении не вести разговоров о том, чем придется заниматься. Даже название никому не говорите, – вы обслуживаете объект – специальный объект! – сурово выговаривал он Виктору.

При этом его нисколько не интересовало то, что все оперы отдела знают, кто и какие объекты обслуживает. Именно поэтому они и были настоящими оперативниками. Но таковы были правила игры. Строгий начальник обязан был провести с каждым новым сотрудникам Центрального аппарата КГБ именно такой инструктаж. Ничего личного…

Впрочем, личное присутствует всегда и везде. Вот и подполковник Владимиров понимал, что его годы уходят, скоро ему предстоит увольнение в запас, на пенсию. Он с грустью наблюдал, что его старших товарищей и ровесников остается на Лубянке всё меньше. Что им на смену приходит молодежь, которых надо всему научить, а они осваиваются быстро и работают не хуже ветеранов, но совсем по-другому. Об этом он в последнее время задумывался всё чаще.

Поэтому на вопрос Виктора о том, чем конкретно ему придется заниматься, подполковник ответил коротко и непонятно:

– Руководство отдела после приказа о назначении, – подчеркнул он, – вас проинструктирует, остальное узнаете на месте.

В таком же стиле он вел разговоры с Виктором и во время дальнейшей совместной службы. Впрочем, заместители и сам начальника отдела генерала Ермоленко тоже были весьма лаконичны в характеристике объекта оперативного обслуживания и в постановке задач.

Суть их предварительного инструктажа сводилась к простой формуле: «Езжайте на место и делайте что хотите, но чтобы там всё было нормально!!!»

Имелось в виду, что работать ему предстояло очень осторожно, чтобы избежать малейших ошибок и недоразумений во взаимодействии с сотрудниками многочисленных «смежников». Это были руководство и выездные бригады 9-го управления КГБ (охрана членов Политбюро), высшее руководство Министерства обороны, начальник объекта – также полковник Минобороны, местные партийные и советские органы в Калужской области и коллеги из Калужского УКГБ…

Только прибыв на новое место службы, Виктор вспомнил откровения генерала Соколова и понял, куда он попал и что имел в виду генерал.

Здесь, в cта километрах от Москвы, в мещерском лесу, он познакомился с частью заповедной русской природы, увидел вблизи редких диких животных – кабанов, маралов и лосей, прожил пять лет бок о бок с простыми русским людьми – егерями и водителями, официантками гостиниц и солдатами и офицерами роты охраны.

Здесь он впервые соприкоснулся с таинством общения с высшими руководителями государства – с членами Политбюро ЦК КПСС.

Нельзя сказать, что они произвели на Виктора впечатление небожителей, скорее наоборот. На лоне природы, в часы отдыха от важных государственных дел они могли показаться обычными людьми. Но это было обманчивое ощущение – власть никогда не отдыхает в человеке. Она по своей природе сакральна и непредсказуема. И чем дольше он жил, общался с разными людьми – и занимающими высокие руководящие должности, и с рядовыми гражданами, – тем больше убеждался, что люди везде и всегда остаются людьми, такими одинаковыми в своих мыслях и желаниях и такими разными в делах…

У Степана Ткаченко, который назначался во Второе отделение того же отдела, инструктаж оказался гораздо содержательнее. Начальники объяснили, что его берут (для начала) на должность оперуполномоченного по обслуживанию переменного состава, то есть слушателей Академии Советской Армии (ГРУ Генштаба).

Полковник Седов разъяснил ему:

– ГРУ – это кузница кадров военных разведчиков, самых эффективных для своей страны и самых опасных для противника, даже по сравнению с нелегалами ПГУ КГБ. Те занимаются в основном политической разведкой, работают «в белых перчатках», а военная разведка действует, как на войне, – профессионально, решительно и смело.

Степан внимательно слушал и в знак согласия молча кивал головой.

В заключение инструктажа полковник подчеркнул:

– К сожалению, именно разведчики ГРУ, находясь на острие противоборства, подвергаются грубому прессингу со стороны спецслужб противника и поэтому среди них могут оказаться слабые люди, которых противник может скомпрометировать или даже завербовать. Мы, сотрудники Второго отделения Первого отдела, обязаны своими специфическими средствами противодействовать этому – пресекать враждебную деятельность спецслужб и разоблачать шпионов, оказавшихся среди сотрудников ГРУ.

В процессе разработки конкретных шпионов наш оперсостав выполняет различные роли и задачи в соответствии с планом, утвержденным руководством КГБ. При этом необходимо исключить любую возможность утечки информации о самом факте, о ходе и задачах разработки. А в случае возникновения непредвиденных обстоятельств, надо быть готовым к решительным действиям… Но для этого надо приобрести необходимые знания, опыт и навыки, стать профессионалом в области контрразведки!

Это у нас называется – РАБОТАТЬ ПО ГЛАВНОЙ ЛИНИИ!

Контрразведчики Второго отделения быстро усваивали суть этой непростой деятельности. Они понимали, что разведчики ГРУ находятся в постоянном соприкосновении со спецслужбами противника, следовательно, вероятность попыток склонить их к предательству по сравнению с другими советскими военнослужащими очень велика.

Но при этом никто из них не считал себя выше разведчиков ГРУ, они старались быть сопричастными к их работе, радовались успехам и искренне переживали вместе с ними каждую неудачу и провал. Ведь они делали одно дело. Офицеры ГРУ всегда знали об этом, поэтому их личные отношения с военными контрразведчиками были доброжелательными и откровенными, насколько это позволяли требования конспирации.

Ретроспектива

Так началась работа на Лубянке у капитанов Ткаченко и Дмитриева. К этому времени они уже имели опыт оперативной работы в особых отделах на периферии. Теперь им предстояло влиться в коллектив матерых чекистов, состоящий из ветеранов органов КГБ, работавших здесь еще при Сталине и Берии, при Хрущеве и Серове, прошедших закалку на фронтах Великой Отечественной войны, осторожных и изощренных, которые могли научить их многому, но знали также и немало такого, о чем предпочитали не только не рассказывать, но и не вспоминать.

Их коллегами становились и чекисты среднего возраста, пришедшие сюда до них, энергичные и деловые, уже понимавшие, что Центральный аппарат КГБ – это место, где можно и нужно делать карьеру. Им предстояло совместно принять участие в важнейших государственных делах, прикоснуться к тайнам власти, разоблачать настоящих вражеских шпионов и при этом найти здесь настоящих друзей на долгие годы и столкнуться с несправедливостями военной карьеры.

Но, главное, они тогда и в страшном сне не могли себе представить, что спустя годы станут свидетелями и участниками процесса распада СССР, когда будут ликвидированы КПСС и КГБ и памятник Дзержинскому – символ ВЧК-КГБ, украшающий Лубянскую площадь, будет выброшен на свалку…

1973. Нью-Йорк. Шевченко об агентах КГБ в ООН

Незадолго до прихода на Лубянку Ткаченко и Дмитриева, в апреле 1973 года, Чрезвычайный и Полномочный Посол СССР Аркадий Шевченко был назначен на должность заместителя Генерального секретаря ООН. Вскоре он начал передавать ЦРУ секретные сведения об СССР, а в 1978-м неожиданно исчез из своей квартиры в Нью-Йорке и попросил политического убежища в США.

Впервые в послевоенной истории СССР советский дипломат такого ранга стал невозвращенцем. Его предательство повергло в шоковое состояние многих: его коллег-дипломатов, советское руководство, сотрудников КГБ, и прежде всего семью предателя.

Почему это произошло? Как стало возможным предательство и бегство советского чиновника такого ранга? С позиций сегодняшнего дня многое становится более понятным, но как это происходило в действительности тогда, в семидесятые годы?

Прикоснуться к этой тайне важно потому, что причины и обстоятельства предательства Шевченко прямо или косвенно повлияли на судьбы людей, в том числе и многих персонажей этой книги – советских и американских разведчиков и контрразведчиков. В нашем мире всё взаимосвязано, а в мире спецслужб особенно. Там обязаны знать противника в лицо, понимать цели и мотивы его деятельности, предугадывать и упреждать каждый его шаг. Но как относиться к своим? Своим принято верить, помогать и надеяться на их поддержку и помощь в трудную минуту. Даже контрразведчики не могут позволить себе подозревать всех. В жизни все сложно и запутанно…

Пользуясь своим высоким положением в советской колонии в Нью-Йорке, Аркадий Шевченко позволял себе многочисленные связи со стенографистками и машинистками, которые периодически приезжали на сессии Генассамблеи ООН. К тому же он сильно злоупотреблял спиртным. Это было то, что лежало на поверхности. В душу к нему никто заглянуть не мог.

Тем не менее друзья и коллеги неоднократно намекали ему, что он слишком много себе позволяет. На это Шевченко самоуверенно заявлял: «Пока шеф (член Политбюро, министр иностранных дел Андрей Андреевич Громыко) на месте, со мной ничего не может случиться!»

Друзья в ответ только разводили руками и восхищенно качали головой. Они желали предупредить его от необдуманных поступков, но в реальности видели, что расчет Шевченко на безусловное покровительство со стороны Громыко действует безотказно.

В 1985 году в своей книге «Разрыв с Москвой», за которую он получил миллион долларов, пытаясь объяснить и оправдать своё предательство, Шевченко напишет, что всегда ненавидел советский режим, который действовал не в интересах народа, а лишь узкой группы партийной элиты. Что он не стремился к материальному благополучию и не надеялся, что успешная карьера позволит ему сделать что-нибудь полезное для общества. Что, будучи по сути диссидентом, он не захотел дальше лицемерить. Что устал бороться за место в элите и в то же время опасался слежки КГБ.

Мог ли он сказать что-либо другое после побега, растоптав и уничтожив всё, что связывало его с Родиной? Вопрос риторический. Зато перед отъездом в Америку на должность посла СССР в ООН он подарил сыну полное собрание сочинений Ленина с надписью: «Сыну Геннадию. Живи и учись по-ленински». Чего в этом больше – цинизма или лицемерия?

В Америке Шевченко утверждал, что он по своей инициативе установил контакт с ЦРУ, организовав встречу с американской разведкой через знакомого сотрудника ООН. Вскоре после этой встречи он понял, что попал в западню, так как американцы настоятельно предложили ему не перебегать в США сразу, а поработать шпионом, что не входило в его планы. Но отступать было поздно, и он вынужден был согласиться работать с ЦРУ на их условиях.

Вероятнее всего, Шевченко пошел на сотрудничество с ЦРУ не по своей воле, а в результате удачной подставы ему женщины-агента. Банальная «медовая ловушка»…

Поводом для вербовочного подхода к Шевченко могла стать и банальная контрабанда. Есть версия, что жена Шевченко вместе с мужем незаконно вывезла в США мужской портрет работы известного фламандского художника. Кроме того, у них было немало других ценных произведений живописи и уникальных икон ХV – ХVI веков.

В действительности Шевченко был достаточно честолюбивым человеком и мечтал о блестящей карьере. Но для того чтобы стать дипломатом высшего ранга, нужно было иметь высоких покровителей, войти к ним в доверие, делать подарки. Он закончил престижный МГИМО с красным дипломом, но этого было недостаточно…

Однако осуществить свои карьерные устремления он смог во многом благодаря жене. После Шевченко болезненно переживал, что назначением в ООН он обязан жене Лине, которая близко сошлась с супругой Громыко Лидией Дмитриевной и подарила ей брошь с 56 бриллиантами.

Для многих сотрудников МИД и КГБ не было секретом, что жена Громыко многие годы имела реальное влияние на расстановку дипломатических кадров в Министерстве иностранных дел, особенно в вопросах их выезда за границу. Она охотно принимала различного рода подношения, особенно при поездках за границу, что, впрочем, в те годы уже становилось нормой у советской партийной элиты.

К сожалению, она была патологически меркантильной. Сотрудники ПГУ, которым приходилось улаживать недипломатические инциденты Лидии Дмитриевны, рассказывали, что дело доходило до того, что после её выезда из зарубежных отелей в номерах пропадало немало предметов вплоть до постельного белья. Впрочем, это мелочи.

Зато размеры ущерба, нанесенного побегом Шевченко государству и его собственной семье, трудно преувеличить. Он имел доступ к совершенно секретным сведениям о подготовке советского руководства к ведению переговоров с США по всему кругу вопросов.

Он знал из первоисточников, в том числе от Громыко и сотрудников КГБ, о расстановке сил и интригах в Политбюро и о многом другом. (В том числе о разногласиях между Брежневым и Косыгиным по поводу отношений СССР и США; о том, до каких пределов Советский Союз может уступить США на переговорах; совершенно секретные сведения о советской экономике; о быстром сокращении запасов нефти…)

Ему были известны многие сотрудники КГБ и ГРУ, работавшие в США и в аппарате ООН под дипломатической «крышей», деятельность которых после его побега пришлось срочно свернуть. Он выдал США всех агентов КГБ за рубежом, каких он знал.

Жену Шевченко из Нью-Йорка и сына Геннадия из Швейцарии пришлось срочно эвакуировать на родину. Жену вели до трапа самолета лично послы Трояновский и Добрынин. А сына – Геннадия Шевченко неожиданно для него отправили в качестве дипкурьера в Москву.

Предатель-невозвращенец майор ГРУ Резун, находившийся в Диппредставительстве в качестве третьего секретаря, после своего бегства в Англию заявит:

– Сын заместителя Генерального секретаря ООН Аркадия Шевченко является моим лучшим другом! Я сопровождал его во время вывоза в СССР.

Зачем ему понадобилась эта мелкая ложь, непонятно. Всем сотрудникам советской резидентуры в Женеве было известно, что сопровождал сына Шевченко резидент КГБ во Франции, специально для этого прилетевший в Швейцарию. Возможно, Резун сказал это, чтобы запутать коллег из КГБ в обстоятельствах своего бегства. А обстоятельства его бегства и без того были нелепыми и анекдотическими.

Накануне резидент ставил задачу своему заместителю, как организовать срочную отправку в Москву одного из провинившихся сотрудников Миссии ООН. Проходивший мимо этого кабинета Резун, услышав разговор, со страху подумал, что речь идет лично о нем, и немедленно сбежал в соседний город на заранее подготовленную англичанами конспиративную квартиру.

Однако сотрудники резидентуры СИС попытались отговорить Резуна от бегства, убеждая его в том, что его никто не подозревает. У них в Диппредставительстве был другой агент, который сообщил, что Резуна никто не ищет.

По их настойчивому требованию Резун позвонил дежурному по посольству:

– Это Резун. Не знаешь, кто меня ищет?

– В каком смысле? – не понял вопрос дежурный.

– Да был какой-то звонок, якобы меня искал военный атташе… – соврал Резун.

– Я тебе еще раз повторяю, никто тебя не ищет, хочешь, позвони начальству сам. Проявишь рвение в службе… – съязвил дежурный.

– Да пошел ты… – обозлился Резун, которого не устраивал вариант возвращения в посольство. Ведь его отсутствие теперь никак не могло остаться незамеченным, и контрразведка могла начать копать глубже. Ведь еще совсем недавно он с трудом смог опровергнуть подозрения в нетрадиционной ориентации.

Об этом он заявил английским разведчикам, но они были несговорчивы:

– Не паникуй, никто тебя не ищет. Надо вернуться. Через месяц твое возвращение в Москву. Тебя ждут новая должность в Генштабе и существенное повышение гонорара в швейцарском банке от нас…

– Не паникуй?! Слушайте! – Резун снова набрал телефон дежурного в резидентуре и истерически прокричал: – Я Резун, кто меня ищет, в чем меня подозревают!?

После этого в резидентуре действительно начались поиски беглеца, и у англичан не было другого выхода, как срочно вывезти его в Великобританию.

Только по прилете в Москву сыну Шевченко Геннадию сообщили, что его отец остался в США. По указанию начальника Второго главка КГБ генерала Григоренко Геннадия под чужой фамилией устроили в Институт государства и права.

Что касается Аркадия Шевченко, то в КГБ уже в 1975–1976 годах почувствовали, что в составе советской колонии в Нью-Йорке есть предатель. В первую тройку тех, на кого пало подозрение, входили постоянный представитель СССР при ООН Трояновский, посол в США Добрынин и заместитель Генерального секретаря ООН Шевченко (!).

Данные о подозрениях в отношении Шевченко сотрудники КГБ неоднократно направляли в Управление внешней контрразведки (Олегу Калугину), где их принимали весьма неохотно. На это были веские причины. Громыко, получив информацию из КГБ, был категоричен и вынес вердикт: «Шевченко вне всяких подозрений!»

Мало того, через Брежнева он ввел для Шевченко специальную должность – заместитель министра по вопросам разоружения. Сын Шевченко впоследствии предал гласности пикантные подробности: в 1976 году, когда его отец уже год официально работал на ЦРУ, жена Шевченко водила жену Громыко по магазинам Нью-Йорка и на деньги мужа покупала ей дорогие подарки.

После побега Шевченко Андрей Андреевич Громыко на вопрос Андропова не мог вспомнить, был ли у него помощник по фамилии Шевченко, хотя тот во время работы в МИДе был его доверенным советником, в том числе по связям с КГБ. Очевидно, что Громыко не тронули, потому что он был козырной картой Брежнева в борьбе за власть в Политбюро, сначала против Хрущева, а затем против Косыгина и набирающего силу Андропова.

Жена Шевченко вскоре свела счеты с жизнью на даче в подмосковном поселке Валентиновка, где её обнаружили в углу большого шкафа среди многочисленных шуб и дубленок сын Геннадий и приехавшие с ним сотрудники КГБ. По просьбе Громыко её похоронили на Ново-Кунцевском кладбище (филиал Новодевичьего) под звуки Гимна Советского Союза.

Американцы дорого оценили предательство Шевченко. В 1991 году он имел в США три больших дома. Самый большой, обставленный дорогой антикварной мебелью, стоящий около 1 млн долларов, был подарен ему ЦРУ. На Канарских островах у него была четырехкомнатная квартира.

На родине Шевченко судили заочно. Суд приговорил его к высшей мере наказания.

В 1992 году Шевченко женился на советской гражданке, которая была моложе его на 23 года. Она прожила с ним 4 года и за это время сумела полностью его разорить. Вскоре после развода с ней, 28 февраля 1998 года, Шевченко умер от цирроза печени в полупустой съемной однокомнатной квартире. Его похоронили в Вашингтоне на территории церковного прихода отца Виктора Потапова.

Аркадий Шевченко в свои 67 лет был бодрым цветущим мужчиной, он недавно женился в третий раз на молодой женщине… и скоропостижно умер.

Есть версия, что умереть Шевченко помогли накануне выхода в печать новой книги с его разоблачениями. Очевидно, что содержание книги своевременно стало известно не только издателю, но и лицам, не заинтересованным в её появлении на свет. Фактом остается то, что через четыре дня после передачи книги издателю Шевченко нашли мёртвым.

В рукописи шла речь о том, как КГБ и СВР использовали ООН не только для ведения разведки, но и в корыстных целях, в том числе назывались фамилии действующих российских чиновников и сотрудников спецслужб, которые сумели с использованием служебного положения сколотить огромные личные состояния. Огласка этих данных была нежелательна не только этим лицам, но и американским спецслужбам, так как давала КГБ возможность шантажировать их и использовать в своих целях.

Ретроспектива

Разведка – дело тайное, где-то даже мистическое. В деятельности спецслужб часто происходят такие коллизии и метаморфозы, что Шекспир отдыхает. Тут возникают не абстрактные тени отца Гамлета, а вполне реальные темные пятна и черные дыры. Предательство и измена одних сотрудников спецслужб немедленно или со временем ломает судьбы других разведчиков – своих и чужих. Но рано или поздно наступает возмездие за предательство – реальное или моральное. И неизвестно, что хуже.

Советским контрразведчикам тогда еще только предстояло разгадать многие из этих загадок. Сотрудникам Первого отдела свои – о шпионах в ГРУ, а КГБ в стране в целом – о других предателях: во внешней разведке, и не только.

Шевченко умер в бедности и одиночестве на чужбине. По случайному совпадению судьбы многих перебежчиков оказались столь же печальными, а иногда трагическими.

Разоблачение спецслужбами США группы российских разведчиков, работавших под крышей в ООН, ряд аналитиков связывает также с гибелью в США бывшего сотрудника СВР Сергея Третьякова, изменившего Родине 10 лет назад. Существует и другая версия его смерти – это разоблачение им финансовых махинаций, якобы проводившихся российскими дипломатами под «крышей» ООН.

С 1995 по 2000 год Третьяков был заместителем руководителя группы разведчиков СВР, работавших под «крышей» ООН. Когда в 2000-м СВР начал проверку своих сотрудников, он, почувствовав угрозу разоблачения, вместе с женой и дочерью попросил в США убежища, официально заявив: «Моё бегство не нанесёт ущерба интересам страны».

Он приобрел дом во Флориде за полмиллиона долларов и жил в нём, не таясь. Долгие годы особого интереса к нему никто не проявлял. Неприятности у Третьякова начались после того, как Пит Эрли написал о нём книгу.

Согласно официальной версии, Третьяков случайно подавился куском мяса, обедая у себя дома. Как знать, возможно, шпион был бы жив до сих пор, если бы не рискнул выступить с сенсационным разоблачением.

Якобы по программе ООН «Нефть в обмен на продовольствие» завербованные им сотрудники международной организации помогли представителям России похитить около 500 млн долларов из фонда программы, а также что он лично руководил операцией, позволившей Саддаму Хусейну манипулировать ценами на нефть, а Москве – извлекать из этого прибыль. Третьяков называл фамилии чиновников, в том числе в правительстве России, а также замглаву Госдепа США Строуба Тэлботта, замешанных в этом скандале.

Возможно, его откровения связаны с тем, что в 2008 году другой перебежчик на Запад, Торопов, консультировал канадские спецслужбы о деятельности СВР в странах Запада и рассказал об «агентах влияния» России в ООН и о том, что Третьяков лично руководил 60 такими агентами. Торопов также попросил убежища вместе с женой и ребёнком.

Торопов, работавший в Управлении внешней контрразведки СВР, представлял огромную ценность для западных спецслужб. Он и его семья бесследно исчезли, бросив всё своё имущество в Оттаве, квартиру в Москве, где у них были найдены сотни тысяч долларов. Политическое убежище ему было предоставлено, однако Торопов, который, как и Третьяков, работавший в СВР и курировавший вопросы, связанные с ООН, погиб не менее таинственно. Он якобы принимал ванну и случайно схватился рукой за какой-то электроприбор.

Возможно, что оба просто слишком много знали.

Но еще больше знал сбежавший в США в 2001 году заместитель начальника 4-го отдела Управления «С» СВР полковник Потеев, знавший обо всех российских разведчиках на Американском континенте. За десять лет до побега он вернулся в Россию из служебной командировки в США, где также работал в представительстве ООН. Нетрудно предположить, что именно тогда он и был завербован. Но об этом потом…

Шпионы в ГРУ. Легенды военных контрразведчиков

Первое, о чем рассказывали ветераны Первого отдела каждому вновь прибывающему оперативнику, это то, что именно сотрудники их отдела разоблачили всех известных иностранных шпионов, основная масса которых являлась разведчиками ГРУ. При этом называли фамилии неизвестных героев, разоблачивших изменников Родины. Это были бывшие сотрудники, ставшие генералами и занимавшие теперь руководящие должности в системе военной контрразведки, а также действующие оперативники, работающие во Втором отделении, курирующем ГРУ.

При этом, невзирая на официальный запрет интересоваться служебной деятельностью коллег без санкции руководства, информация о деталях операций по разоблачению шпионов ГРУ в Первом отделе циркулировала. Несмотря на то, что об этих громких разоблачениях многократно сообщалось в отечественных и зарубежных СМИ, а также все сотрудники КГБ изучали соответствующие специальные дисциплины (СД) в Высшей школе КГБ, существовало немало другой закрытой информации, раскрывающей формы, методы и средства, применяемые в КГБ для поимки шпионов.

У КГБ были свои «скелеты в шкафу». Это собственные ошибки и провалы, о которых не надо было знать широкой общественности, а вражеским спецслужбам – тем более.

Но оперативный состав, который продолжал заниматься аналогичной деятельностью сейчас, должен был знать гораздо больше. Во Втором отделении Первого отдела об этом говорилось достаточно открыто. Доверительно посвящали в детали реализованных оперативных разработок и оперативников из других отделений отдела, которых включали в опергруппы, создаваемые для разработки конкретных шпионов.

Особенно много критических, опасных ситуаций возникало при проведении оперативно-технических мероприятий. Проблема заключалась в том, что любые «острые» чекистские мероприятия проводились исключительно с санкции руководства КГБ и прокуратуры, поэтому тут не допускалось ни малейших отклонений от утвержденного плана, тем более расконспирации. Но, как известно, ни одно мероприятие в разведке или контрразведке не проходит строго по плану. Порой жизнь преподносит такие сюрпризы…

Об этом оперативники любили рассказывать во время чекистской учебы.

– Серега, – чаще всего с такими расспросами обращались к майору Цветкову, – расскажи, как ты переодевался в сантехника, когда мы не успевали поставить технику в квартире Филатова, а его жена неожиданно возвратилась с работы…

Серега, смеясь, рассказывал, как он срочно нашел в шкафу у соседа рваную телогрейку, переоделся в нее и изображал пьяного придурка. Кстати, вполне правдоподобно.

В другой раз такую операцию разрабатывали вместе с сотрудниками «наружки». Те, кто страховал на улице, были переодеты в спецодежду и копались у раскрытого люка на проезжей части, несколько человек сидели в спецмашине у подъезда. Но разве могли они предусмотреть, что у кого-то из жильцов в этом доме действительно произойдет ЧП и он срочно вызовет авариные службы. Как назло, они приехали на место аварии сразу за контрразведчиками.

От расшифровки чекистов спасло то, что их экипировка и поведение сотрудников «наружки» были настолько правдоподобными, что настоящие специалисты им поверили и ретировались, заявив с обидой:

– Зачем нас вызывали, если другая служба уже работает на месте?

«Коллеги» потом долго шутили, что в случае чего, у него есть другие вполне прозаические профессии. Хотя в тот момент никому не было смешно.

К сожалению, в реальной жизни подобные ситуации повторялись подозрительно часто, словно кто-то устраивал контрразведчикам тест на профпригодность. Однажды, когда «технари» сверлили отверстие в потолке квартиры объекта, от потолка неожиданно отвалился кусок бетона, и оперативникам пришлось срочно переквалифицироваться в штукатуров и краснодеревщиков, или когда объект по пьянке менялся с приятелем часами, в которые был вмонтирован «жучок»…

Так теоретически познавались тонкости оперативных разработок иностранных шпионов и «инициативников». Но главное – опыт, который рождался только в процессе личного участия в делах оперативной разработки (ДОП и ДОР). К этому привлекались только самые проверенные и подготовленные сотрудники.

Кроме того, опытные контрразведчики чутко улавливали интересующие их детали чекистской работы в ходе проводимых в Отделе оперативных совещаний, на которых руководители заслушивали отчеты о проделанной работе и давали оценку каждому сотруднику. Многое можно было понять и на партийных собраниях, где речь шла также в основном об оперативно-служебной деятельности.

С годами завеса секретности становилась более прозрачной, и интересующиеся оперы открывали для себя немало интересного и поучительного…

ГРУ – Главное разведывательное управление Генерального штаба Вооруженных сил. Легендарная организация, не уступающая по своей остроте и эффективности внешней разведке КГБ, знаменитая подвигами Рихарда Зорге, Шандора Радо, Судоплатова и секретными операциями, о которых мир узнает нескоро, к сожалению, была не менее известна и предателями в своих рядах, чего, впрочем, не избежали даже самые изощренные спецслужбы Израиля и Великобритании.

Военная контрразведка КГБ разоблачила целый ряд таких предателей в ГРУ: от агента американской и британской разведок полковника Пеньковского, названного на Западе «драгоценным камнем в короне американской разведки», до генерала Полякова, полковников Васильева, Баранова, Скрипаля и Сыпачева, подполковника Сметанина и его жены, майора Филатова, капитана Резуна (Суворова) и старшего лейтенанта Иванова.

Тайная война не знает перемирий. Всё более эффективными и изощренными в арсенале деятельности спецслужб становятся техническая разведка с использованием новейших научных достижений, разведка с легальных позиций и через «агентов влияния». Но самым острым оружием в этой борьбе является вербовка агентуры и самым опасным – перевербовка разведчика противником.

Шпионами не рождаются. Причиной предательства разведчика служит комплекс причин, зачастую взаимосвязанных и противоречивых. Это алчность, стяжательство и изощренные провокации вражеских спецслужб, обида и зависть, карьеризм и страх наказания за ошибки в работе, а также неразборчивость в связях – пресловутые «медовые ловушки».

В последнее время СССР и впоследствии Россия потеряли преимущество в идейном противоборстве с Западом. Кризис моральных и духовных ценностей породил такое позорное явление, как добровольный переход сотрудников спецслужб на сторону врага – появление «инициативников». Главным средством в борьбе с этим позорным явлением должен стать патриотизм.

Однако знание прошлого дает контрразведчикам неоценимый опыт, позволяет понять закономерности, обратить внимание на особенности и предвидеть алгоритм развития ситуации…

Обычно визитной карточкой Первого отдела в деле практического разоблачения шпионов принято считать дело Пеньковского.

Олег Пеньковский, в 1945 году поступивший в Военную академию им. Фрунзе, был в то время одним из самых молодых полковников в вооруженных силах. За участие в боевых действиях в годы ВОВ имел несколько боевых орденов. Кроме того, ему протежировали начальник ГРУ генерал армии Серов и главный маршал артиллерии Варенцов.

Пеньковский являлся агентом двух разведок – американского ЦРУ и британской МИ–6 и выдал противнику важнейшие сведения о создании Ракетных войск стратегического назначения и войск ПВО страны. Когда контакт Пеньковского с женой английского дипломата Анной Чизхолм случайно был зафиксирован службой наружного наблюдения, руководство контрразведки вначале не поверило, что такой уважаемый и проверенный разведчик ГРУ может иметь отношение к шпионской деятельности.

Проверкой, а затем и разработкой Пеньковского занялся Первый отдел Третьего управления КГБ, которое тогда входило в состав контрразведки страны (Второе главное управление). Многие бывшие и действующие сотрудники отдела принимали участие в этом деле, учились на его примере и применяли полученные знания и навыки в последующих контрразведывательных операциях.

Им противостояли разведка Великобритании СИС и ЦРУ США. Со стороны англичан прикрывали преступную деятельность Пеньковского (агент «Янг») большая группа разведчиков: Рауссел, Кауэлл с женой, Чизхолм с женой, Варлей, Стюарт, Дэвисон, Монтгомери, Карлсон, Джекоб и Джонс. Против них работала группа контрразведчиков Первого отдела, в том числе генерал-майор И.А. Ермолаев совместно с сотрудниками ВГУ и наружного наблюдения.

Деятельность очень опасного шпиона была пресечена в короткий срок. Пеньковский был приговорен к высшей мере наказания – расстрелу, а английский шпион Винн – к 8 годам лишения свободы.

Суд и органы власти СССР, совершив правосудие в отношении Пеньковского, проявили небывалую (странную по тем временам?!) гуманность по отношению к семье шпиона. Им помогли сменить фамилию и место жительства. Старшая дочь шпиона Пеньковского даже продолжила работать в аналитическом подразделении КГБ.

Возможно, это и другие обстоятельства позволили впоследствии некоторым аналитикам выдвинуть версию, что шпионская деятельность Пеньковского прикрывала стратегическую дезинформацию советской разведки, которая помогла предотвратить третью мировую войну, а сам Пеньковский не был расстрелян.

После этого Первым отделом были разоблачены еще несколько матерых американских шпионов. После прихода в отдел капитанов Ткаченко, Перцева, Цветкова, Филимонова, Михайлова (фамилии изменены) им пришлось участвовать в других не менее сложных контрразведывательных операциях. При этом контрразведчики учились на опыте работы по разоблачению Пеньковского и других разработок Первого отдела, но жизнь постоянно подбрасывала им все новые ситуации. Разведки противника непрерывно совершенствовали формы и методы шпионской деятельности, поэтому ситуация менялась каждый день.

Зато какая это была школа для молодых сотрудников, к которым опытные контрразведчики относились заботливо, но вместе с тем очень внимательно и критически оценивали результаты их практической деятельности.

Ретроспектива

Что действительно думают по поводу обстоятельств предательства Пеньковского российские спецслужбы, остается тайной. Хотя молчание тоже может говорить о многом. Но западные аналитики, журналисты и спецслужбы распространили на эту тему немало версий. Неожиданных, но имеющих свою логику и тем интересных.

Олег Пеньковский был фронтовиком, орденоносцем, сделал хорошую карьеру в армии, имел связи на самом верху. Чего ему не хватало? И вдруг, находясь в 1955 году в командировке по линии ГРУ в Турции, он в грустном одиночестве посещает сомнительные забегаловки, где изрядно выпивает, а на приемах навязчиво предлагает свои услуги иностранным дипломатам.

Могло такое поведение Пеньковского насторожить КГБ? Не только могло, но должно было. Хотя, вполне возможно, что его героическое военное прошлое и высокие связи до поры до времени препятствовали возникновению серьезных подозрений или пресекали их в самом зародыше…

Существует также версия о том, что выдал Пеньковского и его связника англичанина Винна сотрудник австрийских спецслужб в благодарность за то, что во время ВОВ он, будучи солдатом вермахта, был взят в плен белорусскими партизанами, которые отнеслись к нему очень гуманно и не только не расстреляли, но кормили и лечили. Пеньковский был арестован в Москве, а Винн – не в Москве, а в Будапеште.

Как бы то ни было, Пеньковский продолжает эту явно провокационную линию поведения и в Москве, являясь сотрудником ГИУ ГКС, и в 1961 году, наконец, устанавливает контакт с агентом английской разведки СИС Винном. После короткой проверки спецслужб он становится агентом двух разведок – Великобритании и США и выдает им огромное количество стратегической военной информации.

Попадал ли Пеньковский тогда в поле зрения советской контрразведки? Несомненно, но в это время он сам был военным разведчиком, и в его обязанности входили контакты с иностранцами, представляющими интерес для ГРУ, что позволяло усомниться в его враждебной деятельности. В подтверждение этой версии советской контрразведке нужны были серьезные конкретные улики. И оперативники Первого отдела в короткий срок их добыли.

Что было в действительности? По версии КГБ, Пеньковский был опаснейшим иностранным шпионом, который был разоблачен, осужден и по приговору суда расстрелян. И никто в этом не сомневался, пока со временем не стали известны многие факты, ставящие под сомнения некоторые события прошлого. Как ушел из жизни Сталин? Как делили власть после его смерти Хрущев, Маленков и Берия? Как арестовывали Берию Жуков и Москаленко? И был ли он расстрелян по приговору суда или был убит во время задержания в своем особняке? Ко многим из этих событий имели отношение руководство армии и КГБ, и сотрудники Первого отдела в том числе.

Что касается Пеньковского, то для КГБ в тот период было принципиально важно не только разоблачить его преступную деятельность, но и вызволить из тюрьмы арестованного англичанами разведчика-нелегала Конона Молодого («Лонсдейла»). Фактом остается то, что арест английского шпиона Винна позволил КГБ успешно обменять его на Молодого.

Другая версия состоит в том, что Пеньковский (зная об этом или используемый КГБ «в тёмную») поставлял на Запад стратегическую дезинформацию о неспособности СССР победить США в ядерной войне и о борьбе различных сил в кремлевском руководстве (Козлов и Серов?), что способствовало урегулированию Карибского кризиса и предотвращению ядерной войны.

Действительно, он «случайно» передал американцам данные о слабости советского ядерного щита и о том, что стратегические ракеты на Кубе будут готовы к запуску только через год-полтора, именно в дни Карибского кризиса, когда президент США Кеннеди готов был начать ядерную войну. И официальное сообщение КГБ о разоблачении и аресте Пеньковского за день до принятия этого решения окончательно убедило американское руководство в том, что информация, полученная от Пеньковского, является подлинной.

Мотивы предательства Пеньковского также вызывают сомнения. Версию о том, что он ненавидел Хрущева, не подтверждает его жена. Месть за гибель отца, воевавшего в белогвардейской армии в годы Гражданской войны, маловероятна, так как его отец был насильно мобилизован белогвардейцами и погиб, когда Пеньковскому было всего четыре месяца, что никак не повлияло на его военную карьеру. Моральное разложение, тщеславие и недовольство продвижением по службе – вот основные доводы, объясняющие его предательство.

По совокупности получается огромное количество причин, но, как говорится, избыток фактов есть признак неуверенности…

Имеется немало другой информации, связанной с делом Пеньковского, которая проливает свет на детали противоборства советских и зарубежных спецслужб. Так, в марте 1961 года во Франции инициативно предложил свои услуги советской разведке и стал агентом ГРУ сотрудник военного министерства Х. При посещении советского посольства в Париже он представился сотруднику военного атташе Ильину генералом французской армии и предложил за миллион франков секретный документ о планах нанесения Францией ядерных ударов по 60 городам СССР в случае войны.

В августе 1961 года он сообщил, что в ГРУ есть предатель, а в конце сентября назвал его имя – Пеньковский. Однако руководитель военного атташата посчитал эту информацию недостоверной и приказал не упоминать о ней в отчете.

О чем писали в мемуарах

В январе 1963 года на посту начальника ГРУ генерала армии Серова сменил генерал армии Ивашутин. Причиной снятия Серова послужило разоблачение и арест агента американской и британской разведок полковника ГРУ Пеньковского, которому многие годы откровенно покровительствовал Серов.

Пеньковский передал иностранным спецслужбам огромное количество совершенно секретных материалов, чем нанес неоценимый ущерб обороноспособности СССР.

Однако ранее был разоблачен другой американский шпион, Петр Попов, которому также покровительствовал Серов. В годы войны американский шпион Попов был офицером снабжения, в конце войны – порученцем генерал-полковника Серова, который после Победы стал заместителем Главноначальствующего советской военной администрации в Германии, сохранив должность заместителя наркома НКВД СССР.

По указанию своего начальника Попов участвовал в деликатных мероприятиях по отбору и вывозу в Москву трофейных ценностей – изделий из золота, картин, фарфора, мебели и антиквариата, которые Иван Серов использовал для личного обогащения, что среди военачальников и сотрудников госбезопасности было не редким.

Попов в этой ситуации сумел использовать высокое положение шефа и близость к нему с большой выгодой для себя. Кроме личного обогащения, он успешно делал военную карьеру. После того как Серов стал первым заместителем МВД СССР, Попов по его протекции в возрасте 28 лет заканчивает Военно-дипломатическую академию и по линии ГРУ командируется за границу в Вену на должность под прикрытием советской части Союзнической комиссии по Австрии.

Для работы с ним в ЦРУ было создано спецподразделение SR–9, руководимое Джорджем Кайзвальтером, которое щедро оплачивало услуги подполковника. В свою очередь тот выдал всех известных ему агентов в Австрии, систему подготовки кадров для КГБ и ГРУ и структуру этих ведомств, ценные сведения о советском вооружении и военной доктрине, а также отчёт о проведении в 1954 году на Тоцком полигоне первых военных учений с использованием ядерного оружия.

Арестованный в 1958 году, Попов сумел сообщить об аресте американцам. По приговору суда он был расстрелян в 1960 году, однако на карьеру Серова это в тот момент никак не повлияло. Есть версия, что это была оперативная игра контрразведки КГБ или ГРУ.

Как бы то ни было, подполковник Попов в течение полугода активно работал на американскую разведку под контролем КГБ. Когда российские спецслужбы посчитали, что дальнейшее продолжение игры нецелесообразно и агент выполнил поставленную перед ним задачу, его арестовали, судили и по приговору суда расстреляли.

Ретроспектива

После смерти Сталина служба генерала Судоплатова, занимавшаяся розыском и ликвидацией предателей за границей, была ликвидирована, но часть этих функций выполнял с 1972 года отдел внешней разведки во главе с Михаилом Докучаевым. Если предателей Попова и Пеньковского чекисты смогли вовремя арестовать и по приговору суда они были расстреляны, то приговор в отношении других предателей ждал своего времени.

Одних предстояло просто найти, чтобы выяснить обстоятельства их бегства за границу, количество и значимость выданных ими противнику государственных секретов. Так был разыскан в США генерал Орлов, в результате чего ему было предложено вернуться в СССР с сохранением всех привилегий по службе, но Петрова, выдавшего около 600 агентов-нелегалов, и Лялина, выдавшего в Англии и странах Западной Европы около 100 советских разведчиков, ждал исполнения приговор о высшей мере наказания. Оба они были разысканы, но вывезти их в СССР, чтобы приговор привести в исполнение, не успели – оба скончались.

Сейчас предателей стало больше, их в России уже не расстреливают, а на Западе обеспечивают госзащитой и приличными пенсиями. Другие времена, другие шпионы, контрразведчики и судьи… Еще Андропов на посту председателя КГБ о некоторых престарелых предателях отзывался: «Ну что с них теперь взять?»

Только 7 марта 1963 года Президиум ЦК КПСС принял постановление «О работе ГРУ» и 12 марта «за потерю политической бдительности и недостойные поступки» Серов был лишен звания Героя Советского Союза и назначен помощником командующего сначала Туркестанским, а затем Приволжским военным округом по учебным заведениям.

В 1965 году он был уволен в запас по болезни. Неоднократно обращался к руководству страны с просьбой о восстановлении воинского звания и звания Героя, но получил отказ от всех – от Брежнева, Андропова и Горбачева. Более того, вместо восстановления был исключен из партии.

Серов, подобно Хрущеву и Жукову, пытался писать мемуары, заявляя, что знал значительно больше, чем они. Его намерения были пресечены по указанию Андропова успешно, и не без участия военной контрразведки. Нет сомнений, что его рукопись не пропала даром и хранится или в архивах КГБ, или на Западе. Нет сомнений и в том, что он знал кремлевских и лубянских секретов больше, чем другие. Серов умер 1 июля 1990 года, накануне развала СССР и ликвидации КГБ, и унес в могилу множество тайн.

Неисповедимы пути твои, Господи. Метаморфозы, произошедшие с тремя авторами мемуаров – Хрущевым, Жуковым и Серовым, выдающимися личностями в истории СССР, носят поистине мистический характер.

Все трое долгие годы были ближайшими соратниками вождя всех народов Иосифа Сталина. Хрущев был его ближайшим сподвижником в ЦК десятки лет и после смерти стал преемником власти. Жуков – в годы Великой Отечественной войны – любимым военачальником, которому Сталин доверял осуществлять самые сложные и судьбоносные военные операции.

Оба они после войны тяготились тем, что постоянно были придавлены тяжелой дланью сталинской власти, но терпеливо ждали своего часа. Жуков, не без участия Хрущева, пал жертвой интриг и потерял доверие Сталина.

Хрущев прошел этот путь до конца: от нетерпеливого ожидания смерти вождя, последовавшей за этим кровавой схватки за власть с Берией, в которой победу ему обеспечили не столько интриги, сколько авторитет Жукова, до иезуитских репрессий против своего ближайшего окружения – Молотова, Маленкова, Кагановича, Шепилова и даже Жукова.

Хрущев думал, что отомстил Сталину за унижение, которое перенес, ползая перед ним на коленях и умоляя не расстреливать своего сына, попавшего в плен к немцам и ставшего предателем. Сталин приказал Леонида Хрущева расстрелять, за это Никита Сергеевич на ХХ съезде КПСС развенчал культ личности Сталина, приписав ему вину за все репрессии и преступления. Судьба вернула Хрущеву сторицей. Его сняли с должности главы государства и развенчали его собственный культ личности.

Великое можно измерить только великим! По этому поводу Черчилль, главный союзник и враг СССР в годы ВОВ, сказал: «Хрущев начал борьбу с мертвым Сталиным и вышел из неё побежденным».

С Серовым, который также был на особом положении при Сталине, особенно в послевоенные годы, Хрущева связывало многое, в частности помощь в борьбе за власть с Берией, который являлся непосредственным начальником Серова.

Кроме того Серов, став в 1953 году первым председателем КГБ, уничтожил более 6 миллионов архивных дел с грифом «Хранить вечно», в которых содержались данные об участии партийной номенклатуры, в первую очередь Хрущева, в репрессиях 30-х годов. За этим логично последовало запрещение КГБ вербовать агентуру и расследовать преступления партийных, советских и хозяйственных руководителей. Слишком много знавшего Серова Хрущев просто лишил званий Героя и генерала армии и отправил на незначительную должность подальше от Москвы.

Все трое в годы опалы решили написать мемуары с целью отмести необоснованные обвинения и доказать свою правоту. Жуков после многочисленных правок цензуры в 1969 году смог издать в издательстве печати «Новости» свою книгу «Воспоминания и размышления», получившую всенародное признание.

Оказавшийся на пенсии Хрущев начал работу над своими воспоминаниями, на что Политбюро отреагировало жестко – к нему приехал Кириленко и потребовал работу над мемуарами прекратить, а написанное сдать. Однако Хрущев проявил свойственные ему упрямство и решительность. Он попросил сына Сергея организовать вывоз рукописи на Запад для хранения и возможного опубликования.

Тот привел к Никите Сергеевичу корреспондента английской газеты Виталия Луи, отсидевшего 10 лет по политическому обвинению. Луи быстро организовал переправку на Запад магнитофонных записей и отредактированной Сергеем Хрущевым рукописи. Для подстраховки Луи предложил по поводу возможной публикации посоветоваться с Андроповым, с которым у него установились доверительные отношения.

На одной из встреч в кабинете на площади Дзержинского он рассказал Андропову всё. Тот выслушал и молча кивнул головой. На вопрос Луи, не желает ли он ознакомиться с записями Хрущева, он улыбнулся и ответил нет: Зачем Андропову было слушать еще раз то, о чем ему своевременно было известно от специально выделенного для контроля за Луи сотрудника КГБ генерала Вячеслава Кеворкова?

На магнитофонных пленках содержалась бессвязная абсолютно неграмотная речь, смысл которой сводился к тому, что в стране и во всем мире Хрущева окружали сплошь отрицательные личности, кроме него самого. В январе 1971 года вышла книга «Хрущев вспоминает», их которой Луи, чтобы избежать скандала, вырезал некоторые сомнительные места.

В сентябре 1971 года Никита Сергеевич Хрущев умер.

Уже после его смерти, в 1974 году, в Америке в результате серьезных редактирований, которые сделал будущий заместитель госсекретаря США Тэлботт, вышло второе издание воспоминаний «Время. События. Люди».

В силу различных обстоятельств большинство рядовых сотрудников даже в Центральном аппарате КГБ не знали подробностей закулисных интриг в руководстве советской разведки и контрразведки, а тем более в высших партийных инстанциях. А те, кто знал, предпочитали не афишировать свою осведомленность, иначе о карьере пришлось бы забыть.

Ретроспектива

Серов был профессионалом высочайшего класса, но когда сделал попытку написать мемуары, он недооценил своих бывших коллег. О его замыслах узнал Андропов и 12 февраля 1971 года доложил в ЦК КПСС.

Сегодня ни у кого уже не вызывает ни удивления, ни эмоций знакомство с подлинниками или очень похожими на подлинники документами, такими, как этот:

«Комитетом госбезопасности получены данные о том, что бывший председатель КГБ при СМ СССР Серов И.А. в течение последних 2-х лет занят написанием воспоминаний о своей политической и государственной деятельности. Толчком к написанию воспоминаний послужил выход в феврале 1969 года книги маршала Жукова, прочтя которую Серов И.А. в своем окружении заявил, что сможет написать “о вещах более интересных и исторически точнее”.

При работе над воспоминаниями Серов И.А. использует свои записные книжки довоенного периода, готовые материалы печатает его жена.

Серов И.А. считает свою задачу более сложной, чем у Жукова, так как в связи с занимаемым им в прошлом постом он знал много государственных секретов и испытывает сомнение “можно ли это сейчас доверить бумаге”.

Свои воспоминания Серов И.А. еще никому не показывал, хотя его близкому окружению известно об их существовании…

Андропов».

Интересно, что стало с воспоминаниями Серова: если их изъяло КГБ, то хранятся ли они до сих пор или уничтожены, как в свое время он уничтожил миллионы опасных архивов?

Знакомство

Виктор и Степан были коллегами по службе и почти ровесниками, поэтому их знакомство во временном общежитии произошло естественным путем. По вечерам, после собеседований на Лубянке, они устраивали совместное чаепитие. Однако без выпивки – чтобы на следующий день на Лубянке ушлые чекисты не смогли учуять от них запах спиртного и обвинить в злоупотреблении.

Кроме того, они еще не вполне доверяли друг другу. Но кто в молодости удержится от того, чтобы не рассказать о себе любимом? Похвастаться настоящими и слегка приукрашенными «подвигами» на контрразведывательном поприще или в амурных делах. Каждого из них в первую очередь интересовала, как коллега работал на прежнем месте службы и чем отличился, чтобы заслужить право перевода в Москву в Центральный аппарат КГБ.

Ткаченко до этого работал в особом отделе на Украине. Обслуживал два авиационных истребительных полка в дивизии ПВО. Затем курировал элитные авиационные части на Кубинке.

– Знаешь, мне здорово повезло с первых дней службы, – рассказывал Степан, – в части было много украинцев, несколько земляков из Полтавской области, поэтому проблем с приобретением негласных помощников у меня не возникало.

Люди сами тянулись ко мне. Рассказывали интересные эпизоды о жизни до службы в армии, о земляках, делились проблемами. Им лестно было пообщаться с офицером, который оказался их земляком. Однако со временем я понял, что их интерес ко мне заключается не только в этом.

– Нетрудно догадаться, в чем, – догадался Виктор, – всем что-то было нужно от опера-земляка!

– Точно. Одним просто льстило, что другие офицеры полка видят, как он общается с «контриком», за это их будут уважать или опасаться. Другие рассчитывали с моей помощью получить продвижение по службе или попасть по замене за границу, ведь только от особиста зависело дать офицеру разрешение на выезд за границу или нет. Словом, все от меня чего-то хотели…

– И ты никому не отказывал? – Виктора действительно интересовал этот вопрос с профессиональной и человеческой точки зрения. Как коллега относился к установлению доверительных контактов с теми, кто искал свой личный интерес от общения с ним? Каковы были в зависимости от этого его оперативные результаты? Он и сам постоянно сталкивался с подобными ситуациями в процессе оперативной работы.

– Тут меня многому научил и «просветил» мой первый начальник особого отдела. Был такой. Подполковник Шумилов Василий Петрович, фронтовик-орденоносец, рассказывал, как на Курской дуге во время наступления вербовал агентов.

Картинка такая: «Стоит в лесу танковая колонна. Перерыв между боями. Экипажи спят в танках. Не спит только особист, который подходит поочередно к танкам и стучит по броне палкой. Вызывает по одному танкистов. Беседует с каждым в отдельности по паре минут и в каждом экипаже от одного из четверых берет подписку о сотрудничестве – карандашом нацарапают на листочке из блокнота прямо на броне танка фамилию нового секретного сотрудника и псевдоним. А наутро танкисты идут в бой, и половины завербованных накануне агентов как не бывало. Приходится начинать всё сначала…»

Научил он меня простой истине – никогда никому не отказывай в просьбах, потому что половина того, о чем люди просят, сбывается само собой. Остальное – в чем-то ты сможешь человеку помочь, и он будет тебе обязан, а если не сможешь, объяснишь, что старался изо всех сил, но, к сожалению, это не в твоей власти. Ведь, отказывая, теряешь друга и наживаешь врага. Поэтому я никому никогда не отказываю. Обещаю, а там – смотря по обстоятельствам.

– Здорово. Прямо чекист Макиавелли… – Виктору понравились и житейская мудрость начальника особого отдела, и пример, как он вербовал агентов в боевой обстановке.

– А где ты читал о Макиавелли? Я слышал, что его книги у нас запрещены, – поинтересовался Степан.

– Это когда учился в трехгодичном Университете марксизма-ленинизма, нам преподаватели из Горьковского университета рассказывали. А действительно, выглядит забавно – в Университете марксизма-ленинизма нам рассказывали о Макиавелли, который считается ярым реакционером и проповедником буржуазной теории государства. Я тогда об этом не подумал, – засмеялся Виктор, – хотя нам много о чем рассказывали. Например, почему Ленин не мог иметь детей. Якобы, когда он находился в эмиграции в Швейцарии, во время поездки на велосипеде попал под автомобиль и получил травму…

– Все это интересно. Но… обо всем надо серьезно задумываться, дорогой товарищ, – подражая сталинской интонации, шутливо заметил Степан. – А как вообще ты попал в органы?

Ретроспектива

Подполковник Шушуйкин в это время уже готовился к увольнению в запас. В последние годы он курировал в военной контрразведке Воздушно-десантные войска. Ему было о чем рассказать приходящим на смену чекистам, поделиться с ними опытом.

Но мало кто знал, что на его счету были и другие неординарные поступки…

В пятидесятые годы в СССР в обстановке строгой секретности был проведен уникальный эксперимент – полет к Северному полюсу двойки планеров в сцепке с самолетами. 11 марта из Тулы через Казань, Свердловск, Омск, Красноярск, Подкаменную Тунгуску, Хатангу и Тикси к Северному полюсу вылетели два самолета Ил–12, которые вели на буксирах грузовые планеры Ц–25 грузоподъемностью до 3 и более тонн.

Фашистская пропаганда в годы войны умело растиражировала подвиги Отто Скорцени, однако советские летчики и планеристы уже тогда могли дать им в этом фору.

В годы Великой Отечественной войны пилоты на таких планерах снабжали партизан оружием, боеприпасами и медикаментами. Самолет-буксировщик доставлял планер в тыл врага и отцеплял, заметив сигнальные огни партизанских костров. Дальше многое зависело от мастерства планериста, который после отцепления в ночных условиях должен был совершить посадку на луг, болото или на поляну в лесу.

Однако до 1950 года в условиях Арктики планеры никогда не летали. Советской высокоширотной экспедицией руководил летчик-наставник Гирко. Самолеты пилотировали летчики Харитошкин и Рудин. С составе экспедиции участвовали штурманы Ткаченко, Казанцев, бортмеханики Кузнецов, Астафьев, Лосев и Калистратов. На планерах летели пилоты Фролов, Шмелев, Воробьев и Шушуйкин.

На полуострове Котельном на каждый планер погрузили по 20 бочек горючего, то есть около тонны дополнительного веса. В 300 километрах от Северного полюса самолеты в сцепке с планерами благополучно совершили посадку на льдину и выгрузили часть снаряжения. Затем вновь взлетели и в сложнейших условиях через 1,5 часа достигли полюса. На высоте 400 метров они сделали три круга над вершиной планеты.

Всех участников этого полета наградили боевыми орденами. Воздушная экспедиция доказала, что планеры, которые способны приземляться на самых малых площадках, можно использовать в Арктике для доставки на дрейфующие станции крупногабаритных грузов.

Однако подобные рейсы больше никогда не повторялись: слишком высока была степень риска для жизни людей.

Ткаченко и Дмитриев были еще очень молоды и неопытны в плане собственной безопасности. Они рассказывали о себе и своих планах откровенно, не подозревая, что живут в «плюсовом номере», оборудованном техникой подслушивания, которая по случайному совпадению в эти дни была снята и задействована в другой оперативной разработке.

Потом они станут осторожнее, но все равно еще не раз попадут впросак, откровенничая с коллегами, которые «по простоте душевной» поделятся этим с начальством. Одному из них обиженные нелестными отзывами о себе руководители напишут в характеристике: «излишне доверчив», что подразумевало – «честен, но дурак!». Другому – то же…

Дмитриев. Воплощение мечты

Виктор на минуту задумался и стал рассказывать.

– В детстве я, как и многие в то время, мечтал стать разведчиком, военным или писателем. Мечты эти были абстрактными, наивными и потому нереальными, но, как ни странно, многое сбылось. Поступил в Тамбовское артиллерийское училище, которое закончил с круглым отличием и занесением на Доску почета, и стал офицером.

Разведчиком не стал, но после Новосибирской школы КГБ стал особистом.

Иногда, кажется, что всё происходило само собой, как бы помимо моей воли, по стечению обстоятельств. Но, наверное, в жизни не бывает ничего случайного. Поэтому, если рассказывать всё по порядку, стараться по возможности быть объективным, то, наверное, можно понять, что в жизни было случайным, а что закономерным.

Отец покинул семью, когда мне было три года. Пять лет спустя умер дед, а в двенадцать лет моя мама. Тут с Украины из города Луганска, чтобы забрать меня, приехал отец, у которого уже была другая семья. Решение было за мной, и я предпочел остаться жить с бабушкой.

Отец вскоре уехал, и мы остались вдвоем с бабушкой, которая, как Арина Родионовна, няня Пушкина, стала мне и матерью, и няней. Многому хорошему в жизни – подлинно народной интеллигентности, мудрости и доброте – я научился у нее, – голос Виктор дрогнул, он помолчал мгновение и продолжил уже о другом.

– Когда умер дедушка, то накануне похорон домой принесли гроб и поставили в коридоре. Крышка была открыта, и я туда забрался непонятно зачем. Впрочем, гроб был сделан из свежестуганых сосновых досок, и от него так вкусно пахло смолой…

Бабушка, застав меня, восьмилетнего балбеса, за столь нелепым занятием, вежливо отругала, но никогда потом не напоминала об этом. Единственный раз она меня слегка отшлепала за то, что я, катаясь осенью на коньках по пруду, провалился под лед и сильно простудился. Еще запомнилось, как она часто наставляла меня, «не водись с плохой компанией, лучше дружи с девочками». Однако дружба с девочками в детстве у меня не очень получалась, но предостережение насчет дурных компаний было не лишним.

Мать и деда помню плохо, но один урок, урок на всю жизнь, дед мне преподнес. Он был инженером-путейцем, строил железные дороги, мосты, плотины, одно время был даже начальником Сибирского отделения железной дороги. Там, в Чите, в 1925 году родилась мама.

В годы репрессий не избежал их и дед, но уцелел, как говорили, благодаря редкому в те времена обстоятельству – никто из подчиненных на допросах не оговорил его, о чем эти смелые и благородные люди рассказали ему только по возвращении из лагерей. Но его все же сняли с работы и назначили с понижением, рядовым инженером. После этого на работу ему приходилось ходить пешком по двадцать километров в день.

Однако это было не самым суровым испытанием для тех лет. Многие в аналогичной ситуации надолго попадали в лагеря или вообще бесследно исчезали. В конце карьеры, уже после войны, он работал начальником Владимирского железнодорожного депо, а потом инженером по технадзору на комбинате Госрезерва под Владимиром.

Жили мы очень скромно, если не сказать бедно. Мать и дед серьезно болели (у деда было больное сердце, а у матери – легкие), поэтому все деньги уходили на лекарства. Дед был настоящим коммунистом, что, впрочем, в те времена не было редкостью. Он искренне верил в дело партии, жил и работал честно, двадцать пять лет не пользовался отпуском. Не воровал, не злоупотреблял служебным положением, и после смерти оставил семье маленькую двухкомнатную квартиру с двумя железными кроватями, столом и стульями.

Так вот, умирая, он произнес слова, которые я расценил тогда как своего рода завещание: «Я БЫЛ ДУРАКОМ!»

Нельзя с уверенностью сказать, что именно имел он в виду: беспрекословную ли верность идеалам партии, свою абсолютную честность, пренебрежение жизненными благами и интересами семьи, все это вместе взятое или что-то совершенно другое? Не знаю. Ясно одно – он всерьез усомнился, что прожил жизнь правильно… Хотя, возможно, это была лишь минутная слабость.

Русскому человеку, как, наверное, ни одному другому народу в мире, свойственно, я сам впоследствии неоднократно испытал на собственной шкуре, непреодолимое желание «постучаться головой об стену». То ли проверяя на прочность стену, то ли собственную голову, а может, просто из принципа.

Смысл этой деятельности заключается в том, что человек в совершенно безнадежной ситуации пытается доказать свою правоту себе и кому-то еще, добиться справедливости или самому поступить справедливо в ущерб собственным интересам. Понять и объяснить подобное поведение с позиций современного западного протестантского рационализма невозможно. Бесполезны здесь даже аналогии с Дон Кихотом. Это сугубо русское явление, и этим все сказано.

Тем не менее человеку, несомненно, свойственно учиться в первую очередь на своих ошибках. Несмотря на это, полностью избавиться от «комплекса правдоискательства» русскому человеку невозможно, он может возникать из недр его души неожиданно, в любое, как правило, самое неподходящее время.

– Это ты рассуждаешь прямо как философ. Наверное, в Университете марксизма-ленинизма научили, – иронически заметил Степан, – рассказывай, что было дальше.

– Виноват, исправлюсь! – в тон ему заметил Виктор и продолжил: – Итак. Я поступил в Тамбовское артиллерийское училище. Легенда гласит, что в отдаленные от нас времена там жил грозный разбойник Бов, и поэтому люди предупреждали путников: «Не ходите туда – там Бов!» Отсюда и название города. Во время учебы в училище Тамбов был заурядным провинциальным областным городом, о котором и спустя сто с лишним лет вполне можно было сказать словами Лермонтова: «Там есть три улицы кривые \ И фонари, и мостовые \ Еще три будочника есть \ Привычно отдают вам честь… Короче, славный городок…»

Наш взводный по фамилии Утешев был местный, тамбовский, и совершенный дурак. Однако я быстро понял, что и у него можно научиться хотя бы тому, каким не надо быть. Зато другие взводные и командир батареи были и умны, и хитры. Это был другой пример.

Старший лейтенант Григорий Рябокуль, тоже тамбовский, был высок, строен, красив и любим в городе, особенно его женской половиной. Он был нападающим в футбольной команде училища, которая в те годы стала чемпионом СССР среди непрофессиональных команд. Воспитанию курсантов он уделял ровно столько внимания, сколько, по его мнению, они заслуживали. Действительно, кто хотел, тот мог или учиться в полную силу, или заниматься спортом, или мечтать лишь об увольнениях и самоволках как способе получения удовольствий. Каждый и получал в итоге то, что хотел.

Другой взводный, статный суровый капитан по прозвищу Флегма, был эталоном невозмутимости. Запомнилось, как он медленно прохаживается перед строем курсантов батареи, среди которых находились смельчаки, жаловавшиеся на недостаток свободного времени, и тихим, монотонным голосом изрекает как аксиому: «Тут некоторые курсанты говорят – времени свободного у нас нет. А я вам говорю – совести… у вас… нету!»

Комбат майор Ситников, невысокий, полноватый, уверенный в себе, был отменный служака и хитрец. Он обладал великим талантом по части добиваться относительных льгот для своего подразделения, а также по выбиванию у преподавателей более высоких оценок для своих подопечных, вследствие чего его подразделение было всегда впереди и по учебе, и по спорту, и по самодеятельности. Курсантам это льстило и было выгодно, так как обеспечивало почёт, меньшее участие в хозяйственных работах, а главное – больше увольнений в город.

Начальником училища в то время был генерал-майор Прояев, переведенный в Тамбов из Рязанского училища за то, что там во время пожара сгорело знамя части. Училище расформировали, а его сослали в Тамбов. Это был настоящий, образцовый генерал – умный, справедливый и доброжелательный. Напутствуя курсантов перед выпускным вечером, на котором нам, уже лейтенантам, предполагалось выдать некоторое количество спиртного, он сказал: «Сегодня я разрешаю вам выпить рюмку доброго вина», что остроумным курсантским братством мгновенно было перефразировано как разрешение «выпить добрую рюмку вина».

Запомнилось другое напутствие выпускникам. Один из преподавателей, подполковник, после принятия государственного экзамена по тактике разговорился и на рассуждения части курсантов о том, что пьянство не украшает офицера, произнес: «Запомните, что пьяницы – самые деловые люди». Я запомнил, и в жизни потом не раз убеждался, что на Руси так оно и есть!

За время учебы, разумеется, случались и различные казусы, и мелкие приключения. Так, за несколько дней до окончания училища я в первый раз за три года учебы совершил самовольную отлучку в день своего рождения. Друзей у меня было много. Собрались человек десять, не меньше. Купили на всех пять бутылок водки, а на закуску килограмм исключительно вкусных вафель с мармеладом. Выпили все это в лыжной каптерке на территории училища и отправились без увольнительных записок (то есть в банальную самоволку) в городской парк на танцы.

Там, естественно, по закону подлости попались патрулю, начальник которого, пытаясь нас задержать, сдуру даже стрелял из пистолета в воздух. Однако все мы благополучно убежали от патруля и, возвратившись в училище через час после отбоя, узнали, что была проверка и нас ищут.

Командир взвода лейтенант Утешев по прозвищу НУРС (неуправляемый реактивный снаряд), обнаружив нас, оборотней, лежащими в койках, устроил допрос, настаивая на том, что мы были в самоволке. Но так как все мы упорно отрицали это, а за руку нас никто не поймал, на том всё и закончилось.

Зачем он пытался разоблачить своих подопечных и сделать гадость и нам, и себе за несколько дней до приказа о выпуске, понять было невозможно. Разве что его глупостью…

Вторая самовольная отлучка закончилась более интересным, почти анекдотичным финалом. После того как были сданы все выпускные государственные экзамены, курсанты ждали из Москвы приказа о присвоении лейтенантских званий и о назначениях к новому месту службы.

Делать было нечего, и я в одиночестве пошел побродить по городу. Был конец июля, прекрасная летняя погода, листва на деревьях зеленая, солнце яркое и теплое, птички поют и девушки на скамейках стайками и в одиночку… Словом, идиллия и расслабуха. Гуляя по городскому саду, я снял с головы пилотку и положил ее на плечо, не зная, что впереди за кустами спрятался хитрый патруль. Когда я его заметил, было уже поздно. Ко мне подошли два солдата с повязками патрулей и сказали, что меня зовет начальник патруля.

Начальник патруля, подполковник из Тамбовской дивизии, вышел из-за куста, поманил меня к себе пальчиком и ласковым голосом осведомился:

– Гуляем?

– Да, – ответил я, быстро водрузил пилотку на положенное место (на голову) и отдал подполковнику честь.

– Пойдемте, – всё так же вежливо и лаконично произнес подполковник и повел меня в направлении к гарнизонной гауптвахте. Два сопровождавших его солдата молча следовали за нами. Подошли к центральной площади города и свернули в переулок к гауптвахте. Тут подполковник, то ли по какому-то собственному наитию, то ли обратив внимание на подозрительное спокойствие задержанного, спросил:

– На каком курсе?

Надо заметить, что тогда курсанты не носили нарукавных нашивок, обозначающих, на каком курсе они учатся, поэтому визуально определить принадлежность к курсу обучения было невозможно.

– Уже закончил. Ждем приказа о присвоении званий лейтенантов и о распределении, – жизнерадостно сообщил я.

– Что же ты раньше не сказал? Поздравляю! – искренне изумился подполковник и потащил меня за руку в крытый летний павильон, где за пивом выстроилась небольшая очередь из аборигенов.

Патрульные солдаты, также молча, последовали за нами.

– Это надо отметить! – торжественно произнес подполковник и протянул мне кружку пива.

Мы с удовольствием выпили по кружке. Мне кажется, что более вкусного пива я не пил в жизни ни до, ни после этого. Солдатам подполковник пива, естественно, не предложил.

Не помню точно, как мы распрощались, но когда ноги сами вынесли меня за угол ближайшего дома, я нервно и радостно рассмеялся и, не оглядываясь, побежал в училище.

Всё когда-то кончается. Закончился курсантский период, впереди были многолетние будни и радости офицерской жизни. За время учебы в училище у меня появилось много друзей. К сожалению, потом судьба разбросала нас по разным местам службы, и с большинством их них пока не удалось встретиться.

Ретроспектива

Спустя годы оценивая свой курсантский период с профессиональных чекистских позиций, Виктор с удивлением и сожалением обнаружил, что за время учебы в училище ни разу не сталкивался с сотрудниками КГБ. Никто в училище не пугал курсантов особистами, да и они тоже никаким образом себя не проявляли. Поэтому за время учебы мечты о возможной службе в КГБ его почти не посещали.

Гороховецкие лагеря. По окончании военного училища всего три человека, в том числе и я, как круглый отличник, получили распределение в Московский военный округ. Назначили в Таманскую дивизию, неподалеку от Москвы. Но ненадолго.

Через пару недель вызвали в кадры дивизии и сказали, что знают о моем желании попасть во Владимир, ближе к месту жительства престарелой бабушки, которая оставалась единственным его близким родственником, и постараются решить эту проблему положительно. Оказалось, что мое место понадобилось другому выпускнику нашего училища, Володе Демидову, папа которого возглавлял издательство «Известия».

С тем я и уехал во Владимир в отпуск. Когда через месяц вновь пришел в кадры, мне сообщили, что, к сожалению, во Владимире мест нет, но есть место совсем рядом – это станция Ильино. Ничего не подозревая, я охотно согласился.

Когда вышел в коридор, где сидели, ожидая распределения, другие лейтенанты, глядя на мою довольную физиономию, они с интересом спросили: «Куда?» И когда я ответил: «Станция Ильино», то увидел на их лицах изумление и ужас. Они мне тут же объяснили причину: «ЭТО ЖЕ ГОРОХОВЕЦКИЕ ЛАГЕРЯ!»

Они знали, точнее, слышали от старших товарищей, что это такое. Оказалось, что Гороховецкие лагеря – это действительно лагеря: сосны, песок и комары величиной с копейку. Как шутят военные о таких гарнизонах: вместо людей там солдаты, вместо земли – песок, вместо птиц – комары и еще что-то о женщинах…

Однако оказалось, что там было вполне сносное офицерское общежитие, отличный по тем временам Дом офицеров, леса с грибами и ягодами, озера с рыбой, а еще неиссякаемый оптимизм молодости. Начались лейтенантские годы военной службы.

В это время комбатами в армии еще служили седые капитаны-фронтовики, а офицеры еще были для подчиненных настоящими отцами-командирами. А в ГДО, гарнизонном Доме офицеров, в выходные и праздники были танцы, где я познакомился с будущей женой, студенткой Горьковского мединститута. Там вступил в партию, женился, там родилась дочь.

В Доме офицеров был бильярд, где я вместе с Пашкой Коржиком, взводным из ракетного дивизиона, вскоре стал местным королем биллиарда. Обычно перед началом партии на стол ставилась бутылка вина (водку тогда пили редко), которая по окончании игры совместно распивалась. Если не было денег на выпивку, а такое случалось часто, то в офицерской столовой можно было обменять талоны на еду, которые мы покупали на месяц вперед, на вино, что было очень удобно в данный момент, но печально в конце месяца, когда талонов на еду уже не хватало. Тогда лейтенанты-холостяки брали одно блюдо на двоих или напрашивались на ужин домой к приятелям, которые были женаты.

При этом в воинских частях шла плановая боевая подготовка, учения и стрельбы были повседневной, нормальной мужской работой, и все старались сделать свое дело как можно лучше. Большинство офицеров делало это не ради карьеры, а потому что в этом был смысл их жизни. Хотя, конечно, все стремились получить очередное воинское звание, более высокую должность, поступить в академию, перевестись (если честно, то сбежать) из Гороховецких лагерей куда угодно – в любой областной центр или поехать за границу.

Еще в Доме офицеров была прекрасная большая библиотека, работал трехгодичный Университет марксизма-ленинизма, разумеется, по вечерам, в котором преподавателями были не только офицеры-политработники, но и старые профессора из Горьковского университета. Если многих офицеров загоняли в Университет насильно, так как занятия проводились в вечернее время и в выходные дни, то я записался туда добровольно, чтобы расширить свой кругозор, о чем впоследствии не жалел.

Там преподаватели из Горьковского университета впервые рассказывали о таких неизвестных в то время широкой аудитории вещах, как содержание ленинского «Письма к съезду», в котором он давал откровенные характеристики Сталину и другим вождям и многое другое. Для тех, кто хотел знать о нашем обществе больше, это была хорошая школа.

Оттуда я поступил на учебу в Новосибирскую школу КГБ, хотя уже прекрасно понимал, что меня ожидало – в армейской среде в глаза и за глаза мои коллеги-офицеры называли особистов «контриками», «Молчи-Молчи» и тому подобными не очень приятными прозвищами. Это было тем более обидно, что в контрразведку отбирались лучшие из лучших офицеров, что подразумевало не только высокую профессиональную подготовку, но и умение завоевывать авторитет в коллективе. Одновременно контрразведчиков в среде армейских офицеров в зависимости от ума и личных качеств уважали, боялись или просто сторонились.

Наверно, в памяти людской еще слишком свежи были хрущевские разоблачения не только сталинского культа личности, но и палачей из НКВД – Ежова, Берии и иже с ними. И вообще, людям свойственно не любить и опасаться тех, кто за ними следит, от кого можно ожидать различных неприятностей. В армии все знают, что особисты должны выполнять важные государственные задачи – разоблачать шпионов и обеспечивать государственную безопасность, но от этого общение с нами не становится более приятным.

– И как же ты, понимая это, пошел в КГБ? Ведь насильно никто тебя в органы не тянул? – ехидно поинтересовался Степан.

– Да, мечта о службе в КГБ у меня была всегда. Но я не знал, как это сделать. Получилось всё случайно. В один год со мной в Гороховецкие лагеря прибыли на службу шестнадцать молодых лейтенантов. Все мы исправно служили, через три года стали старшими лейтенантами, некоторые успели получить повышение по службе…

И вдруг кто-то из них мне говорит:

– Знаешь, что Коля Быков уехал?

– Куда? – искренне удивился я.

– В школу КГБ, в Новосибирск, – с удивлением и восхищением пояснил коллега.

– А как он туда попал?

– Как обычно. Особисты его отобрали…

Меня эта новость удивила и заставила вспомнить о давней мечте. Пришлось идти на поклон к своему оперу. Он не очень удивился моему приходу. Или подобных обращений к нему было немало, или он сам ко мне давно присматривался. Словом, к идее оформить меня для учебы в Новосибирск он отнесся положительно – по ряду параметров я подходил: возраст до 25 лет, анкета с прочерками в определенных графах, недавно вступил в партию и сразу же был избран в бюро штаба и управления, общителен и авторитетен среди молодых офицеров.

Я, конечно, не знал, что в это время в особом отделе горел план по набору, но для этого требовалось еще проверить меня на выполнении оперативных поручений. По роду службы я знал о нарушениях в хранении оружия и боеприпасов, что снижало боеготовность части, о чем откровенно рассказал оперу. Очевидно, этого оказалось достаточным, чтобы заполнить остальные графы в характеристике-рекомендации.

Как ни странно, мне чуть не помешали отличные взаимоотношения с начальством в штабе бригады. Оформляли и проверяли меня втайне от командования, даже на беседу с прибывшим из Москвы кадровиком приглашали поздно вечером в кабинет к особисту. Однако в последний момент всё-таки потребовались официальные характеристики от командования и политотдела.

Командование выдало их в лучшем виде, все были «за», но в последний момент мои непосредственные начальники вдруг обиделись. Дело в том, что за несколько месяцев до этого они назначили меня на вышестоящую должность в штаб, и кто-то посчитал, что я их подвел, не сообщив, что в это время уже оформлялся для работы в КГБ. Пришлось подключать особиста, который быстро объяснил им, что по чекистским правилам мне было запрещено разглашать эту информацию.

Кто будет ссориться с «контриком»?! В итоге начальники проводили меня с почетом и пожеланиями успехов в новой деятельности. Кто бы мог подумать, что через год нам придется встретиться снова.

Ретроспектива

История не знает сослагательного наклонения, и это означает, что в жизни ничего нельзя вернуть назад, хотя кое-что можно еще исправить.

Еще говорят, что везет тем, кто везет. Бывает и так, но чаще везет тем, кому на жизненном пути попадают хорошие люди, которые совершенно бескорыстно помогают им советом или делом. Свет не без добрых людей, и, к счастью, Виктору в жизни везло на таких людей много раз…

Ткаченко и Дмитриев. Первые шаги

На следующий день любопытный Степан намекнул Виктору, что он так и не рассказал о своей деятельности в особом отделе.

– Да ничего особенного не совершил. Работал, как все, старался, конечно, быть не хуже других. Да мне и нельзя было. Дело в том, что по окончании учебы в Новосибирской школе КГБ мне снова пришлось вернуться в Гороховецкие лагеря и работать там, где меня давно и хорошо знали. Знали как своего товарища по службе, по жизни в единой гарнизонной семье многие офицеры и сверхсрочники, что являлось серьезным отступлением от обычной практики кадровых назначений в КГБ. Как правило, новоиспеченных особистов после учебы переводили на другое место службы.

За меня всё решил начальник особого отдела в Гороховецких лагерях подполковник Смирнов, где я проходил стажировку, поэтому моего согласия не спросили – ни он, ни в кадрах Московского округа, опасаясь, что могу отказаться. Тогда кто туда поедет? В кадрах объяснили, что начальник особого отдела за это обещает мне сразу должность старшего оперуполномоченного, тогда как сначала всех назначают только оперуполномоченными. Этот мотив они посчитали достаточным.

И началась повседневная работа, сложная, трудная психологически и морально. О содержании этой работы среди солдат и офицеров бытует и до сих пор весьма превратное, если не сказать извращенное, представление, проиллюстрировать которое можно на примере оценки чекистского труда солдатами из нашего отделения охраны.

Они жили в одной казарме с другими солдатами из артиллерийской бригады. Однажды офицеры бригады рассказали мне, что солдаты-артиллеристы спрашивали у своих «коллег», чем занимаются особисты, на что те, не задумываясь, отвечают им: «Они целый день что-то пишут, а потом все это жгут».

Контрразведчики в особом отделе долго смеялись над такой характеристикой своей работы. Но, если посмотреть на нашу работу со стороны, все именно так и выглядело – мы действительно ежедневно должны были очень много писать, а затем, по минованию надобности, все эти секретные документы уничтожались путем сожжения в обычной печи котельной, расположенной в здании особого отдела, что наблюдательные солдатские глаза и зафиксировали.

За время работы в особом отделе я убедился, что все мои коллеги умели вербовать агентуру. Те, которые были неспособны это делать, уходили с оперативной работы сразу после учебы в Новосибирской школе. Из моей группы я знаю двоих – от работы с одним быстро отказались сами негласные помощники, другого – уволили в связи со злоупотреблением спиртными напиткам. Однако я заметил, что отношение самих оперов к работе с агентурой существенно различается. Каждый подбирает негласный аппарат «под себя».

Даже термины в разговоре между собой используют разные. Одни употребляют слово «вербовать», другие – «привлекать к негласному сотрудничеству». Это, конечно, игра слов. Но вот вербовать людей можно по-разному и соответственно по-разному их использовать. Я предпочитаю работать с людьми не на основе компроматов, «компры», как выражаются некоторые, а использовать патриотические побуждения человека и устанавливать с ним максимальную степень взаимного доверия.

Это, конечно, требует времени и определенных затрат душевной энергии, но зато окупается – и работать с ними приятнее и надежнее, да и отдача от сотрудничества больше. С некоторыми агентами со временем устанавливаются не только служебные отношения, но и человеческие, дружеские.

– Согласен с тобой, – заметил Степан, внимательно слушавший монолог Виктора, – хотя дружеские или другие отношения с негласными помощниками не регламентированы нашими инструкциями. Это тема специфическая, скользкая… Ты же знаешь, что бывает, если опер вступает в интимные отношения с агентом-женщиной?!

Виктор согласно кивнул. Он знал, что за такое полагается взыскание, понижение в должности или даже увольнение.

Степан посмотрел на часы. Была половина двенадцатого.

– Наверное, пора спать, а то завтра расскажем новому начальству слишком много лишнего. Не поймут?! Как ты думаешь, начальники любят слишком умных подчиненных?

– Умных любят все, когда этот ум используется на пользу начальству. Следовательно, начальники должны уважать умных подчиненных, только чтобы они не были умнее их.

Оба были согласны с этим утверждением и потому спокойно заснули.

В конце недели на пятом и шестом этажах «конторы» Степан и Виктор уже примелькались. К ним стали подходить офицеры в основном Первого отдела, интересоваться, откуда они прибыли, на какую должность рассматриваются. Нашлись и знакомые по учебе в Новосибирске.

Несмотря на предупреждение кадровика о том, чтобы не вступать в ненужные разговоры, Степан и Виктор вскоре уже вместе с новыми знакомыми ходили на обед, общались. Конкретно говорить о новой работе до назначения считалось плохой приметой, поэтому эту тему они не затрагивали. Зато вечером продолжали задушевные беседы о прежней службе и о планах на будущее…

Сегодня Степан разоткровенничался и рассказал о том, что недавно ему пришлось в составе группы побывать в Японии, где они принимали от японских (читай: американских) спецслужб разобранные на части детали самолета, на котором к ним перелетел советский военный летчик Беленко.

Степан попал в эту группу потому, что обслуживал авиационное соединение, в составе которого была авиагруппа летчиков, участвовавших в парадах на Красной площади и регулярно вылетавших для показов новейших образцов техники за границу на авиасалоны во Францию, Швецию и другие страны.

– Знаешь, я сильно волновался, ведь до этого за границей в капиталистической стране был только раз – в Швеции и то десять дней. Но получилось всё просто здорово. Принимали нас с уважением, как специалистов, имеющих отношение к созданию и применению такой выдающейся техники. Американцы, конечно, самолет разобрали до винтика, все изучили и нам вернули в ящиках, на которых не преминули написать: «Работаете хорошо, почти догнали нас!»

– Были провокации? – поинтересовался Виктор, до этого ни разу не выезжавший за границу.

– Нет, про то, как Беленко сбежал на секретном боевом самолете в Японию, они знали больше нас. В номерах, где мы проживали, конечно, была установлена техника, нас слушали, но мы «бдили» и говорили только о бабах и водке.

– Саке пробовал?

– Да, нам даже дали в подарок по бутылке. Такая гадость! И пьют они её не холодной, а подогретой.

– Как начальники оценили работу?

– А никак! Мы с начальником особого отдела три дня сочиняли отчет, отправили в Москву. и с концами. Слава Богу, что не наказали. Зато теперь есть опыт общения с представителями иностранных спецслужб…

– Да уж, теперь ты попал во все их картотеки, как сотрудник КГБ. Гордись! – с долей зависти произнес Виктор. – А я в своей дыре только защищал секреты и вылавливал антисоветчиков…

– И много наловил? – пошутил Степан.

– Всего понемногу. Мне повезло, что я там раньше работал, поэтому знал оперативную обстановку, и люди меня знали, причем с лучшей стороны…

– Не знаю, но я бы не согласился быть опером там, где до этого служил офицером, – Степан поморщился и в знак отрицания замотал головой.

– В этом есть и свои плюсы, – пояснил Виктор. – В первый же месяц работы утром прихожу в отдел, а мне звонит знакомый старшина-сверхсрочник из Учебного центра (мы с ним до этого несколько лет в одной компании выпивали) и сообщает, что на КПП части на обложке книги выхода и возвращения машин он обнаружил антисоветскую надпись.

– Прямо уж антисоветскую? – недоверчиво переспросил Степан.

– Суди сам. Там было написано буквально следующее: «Коммунисты продали и предали нашу Родину. Отдали её на разграбление западным странам… Коммунистов надо убивать!» Ну и еще что-то в этом роде.

– Да уж, это самая настоящая антисоветчина. И что ты? – с интересом спросил Степан.

– Изъял журнал, сфотографировал, написал справку о сообщении от доверенного лица (этот старшина тут же из прежних знакомых по службе стал доверенным лицом КГБ), доложил начальнику…

– И что дальше?

– А дальше, как учили в Новосибирске, решил искать по почерку автора. Придумал с замполитом, что на политзанятиях надо заставить солдат писать конспект на тему о защите Родины, и там обязательно должны быть те же слова. Написали, и я стал сравнивать почерка…

– Сам?

– А кто же еще? У нас ОТУ (оперативно-технический отдел, где исследуют почерк) только в Горьком, за сто километров. Кроме того, хотелось самому лично попробовать, могу найти или нет?

– Ну, и что. Нашел? – с возрастающим интересом спросил Степан.

– Черта с два! Были образцы чуть-чуть похожие, но чуть-чуть ведь не считается…

– И дальше?

– Дальше проверил, все ли были на занятиях. Потом нашел образцы почерка отсутствующих – и снова мимо…

– Так и не нашел? – удивился Степан.

– Нашел, хотя начальник и оперы отдела уже сомневались в моих способностях. Нашел благодаря настойчивости и везению. Спрашиваю у старшины, кто еще не писал, он говорит – один в отпуске и еще один сидит на гауптвахте.

Я ему – пусть тот, что на гауптвахте, пишет. А он мне – о чем, о Родине же его не заставишь писать? Я тут же придумал: пусть пишет о том, за что сидит на гауптвахте. И как только он написал, мне не нужно было никаких специалистов-почерковедов – стало ясно, что это он!

– И чем закончилось?

– Для гарантии послали запрос ОТУ. Не прошло и года, как ответ пришел – на 96% почерка образцов идентичны. Мне показалось, что это была победа, но дело еще не было сделано. Вызвал солдата на беседу, намекнул, что надо каяться в содеянном. Он – ни в какую. Показал результаты экспертизы почерков из ОТУ, тоже не сдается. Около часа мучился, а он не признается. Честно говоря, мне стало не по себе – неужели ничего не могу?

– Да, мы не милиция, пыток не применяем. Только психологическое воздействие… – посочувствовал Виктору Степан.

– Но, когда я сказал, что если он сознается сейчас, то дело может ограничиться профилактикой. Тогда как раз КГБ стало объявлять официальное предостережение лицам, не доведшим преступление до конца. Я ему и объяснил, что если не сознается сам, то дело будет передано в суд.

– Развел неопытного малолетку!?

– Не такой он был наивный, как ты думаешь! Только тогда он сознался и объяснил, что написал данный текст от обиды на замполита части, который выгонял его из библиотеки. Там работала жена офицера, с которой у него были близкие отношения. А под разграблением страны коммунистами он имел в виду информацию родственницы, работавшей в Москве товароведом в Елисеевском магазине, которая рассказывала дома, что все дефицитные товары, в том числе икра, уходят за границу. Понимаешь, я был доволен тем, что удалось не только получить оперативную информацию, но и в короткий срок довести проверку до логического завершения.

– Да, нормально поработал! А по главной линии было что?

– Лично у меня не было, а один мой «источник» работал по серьезному делу, которое завершилось вербовкой разрабатываемого – одного из «СТА», вышедших на Красную площадь протестовать против ввода советских войск в Чехословакию.

– А у меня было. Была попытка измены Родине в форме бегства за границу. Как-нибудь расскажу, – поделился Степан, – но ты так и не рассказал, как попал сюда, в Центральный аппарат.

– Это и просто, и сложно. Как посмотреть… До перевода я с переменным успехом работал в этом отделе почти три года, до приезда в Гороховецкие лагеря начальника особого отдела МВО генерала Соколова. Тогда военные контрразведчики под его руководством на фоне армейских учений искали «засланного противником» учебного шпиона. Поздно вечером меня вызвали в гостиницу, и я предстал перед Соколовым. Генерал долго изучающе смотрел на меня и молчал. Потом я понял, почему он молчал, какие мысли и сомнения его одолевали.

Вскоре он сам все предельно откровенно рассказал мне. Рассказал более откровенно, чем все мои будущие непосредственные начальники на новом месте службы в Первом отделе. Все-таки прежнее поколение было лучше нас, настоящими чекистами, более смелыми и честными…

Но это произошло потом. В первый раз генерал, выдержав паузу, сказал: «Поймаешь “шпиона” – заходи!» И все. Но когда я уже был в дверях, он бросил вдогонку многозначительно: «Не поймаешь, все равно заходи…» Это выглядело очень странно и загадочно для меня, не посвященного в его мысли.

Разъяснила существо этой тайной миссии Соколова секретарь особого отдела Валентина Андреевна, красивая, умная женщина, к мнению которой прислушивался не только оперативный состав и новый начальник особого отдела подполковник Поминов, но и генерал Соколов. Она в свою очередь почему-то уважала и выделяла меня среди других работников отдела (только я оставался на время её отпуска ответственным за работу на шифровальной машине). Она и порекомендовала генералу сделать этот выбор.

Дело заключалось в том, что руководство военной контрразведки КГБ попросило Соколова найти среди своих подчиненных в особом отделе Московского округа кандидата для работы в центральном аппарате Третьего управления КГБ на «спецобъекте» – в заповедно-охотничьем хозяйстве «Барсуки», которое служило местом охоты и отдыха для членов Политбюро ЦК КПСС.

Найти кандидата на такое место службы, с более высоким званием и окладом, было на первый взгляд не так сложно, однако над этим местом словно витал злой рок. В течение нескольких лет подряд один за другим работники военной контрразведки уходили оттуда «по-плохому». Один контрразведчик там банально спился. Другой разбился на служебном мотоцикле. Третьего «убрали» в 24 часа с понижением, как не сработавшегося с высшим руководством Министерства обороны.

В связи с этим авторитет КГБ на таком ответственном участке деятельности, каким являлось оперативное обеспечение отдыха высшего руководства страны, был подорван настолько, что больше ошибаться руководители военной контрразведки уже не могли.

Получилось так, что Валентина Андреевна порекомендовала, и генерал Соколов после окончания учений еще раз вызвал меня и подробно и откровенно обрисовал ситуацию в «Барсуках». По его словам, с одной стороны, новый объект оперативного обслуживания был солидным и перспективным, но, с другой, оперработник там оказывался один на один против всех. Предшественниками были недовольны 2-й отдел (контрразведка), 9-го управление КГБ (охрана членов Политбюро), руководство Министерства обороны, начальник объекта, а понимающие ситуацию (к какой стороне выгоднее примкнуть!) негласные помощники от особиста шарахались как черт от ладана. Было над чем подумать.

Зато несомненным плюсом являлась работа в Центральном аппарате КГБ с соответствующим окладом и перспективами по службе, возможность выбраться из Гороховецких лагерей и со временем, возможно, получить квартиру в Москве… Минусом – острота ситуации, когда при малейшей оплошности потерять можно было все.

Я попросил разрешения посоветоваться с женой. Вечером после работы, когда рассказал ей о предложении генерала Соколова, она ответила: «Решай сам, тебе работать». И на следующий день я дал согласие. Это был шанс, другого такого могло не случиться никогда.

Ретроспектива

«Москва, как много в этом звуке…» Москва – столичный город. Город мечты для многих. И пусть не у всех мечтам суждено сбыться, но только Москва дает для этого самый большой шанс всем: артистам и ученым, политикам и военным, и сотрудникам спецслужб тоже. Даже разведчики-нелегалы проходят подготовку и получают назначение перед выездом «в мир иной» в Москве.

В 1974 году страной руководил Леонид Ильич Брежнев. Председателем КГБ с 1967 года был Юрий Андропов. В эти годы КГБ начал борьбу с диссидентами, русским и другими националистическими движениями. В 1974 году был выслан за границу и лишён гражданства Солженицын, а Андропов стал членом Политбюро. КГБ все больше влияло на процессы в общественной жизни страны и на внешнюю политику СССР.

Военная контрразведка с учетом важности выполняемых задач вскоре снова стала Главным управлением.

Ткаченко. Становление характера

В пятницу они наконец попали на прием к начальнику военной контрразведки. Первым вызвали Ткаченко, он был старше по возрасту и в органах работал на два года больше.

После обычных штатных вопросов, на которые Ткаченко за дни собеседования в Главке отвечал не один раз, начальник военной контрразведки неожиданно задал прямой вопрос:

– У нас в оперативном обслуживании есть серьезный объект – Главное управление кадров Министерства обороны. Если мы вас назначим на эту должность, справитесь?

Ткаченко, привыкший отвечать на вопросы прямо и откровенно, без колебаний заявил:

– Так точно, справлюсь!

Генерал-лейтенант Душин внимательно посмотрел на него и слегка кивнул головой:

– Хорошо. Вы свободны…

Он знал, что Ткаченко планируется к назначению оперуполномоченным по ВДА ГРУ. Однако сегодня у него состоялась встреча с замминистра обороны генералом армии Шкадовым и тот, наслышанный об участившихся вербовках офицеров в войсках и штабах вооруженных сил, упомянул, что в подчиненном ему ГУКе нет постоянного оперативного работника КГБ.

Не было постоянных особистов также в Главном политическом управлении и в Главной инспекции МО СССР. Политуправление брать под контроль КГБ было невозможно по политическим соображениям. Партия была над органами КГБ, а не наоборот. Но, если военные сами поднимают этот вопрос о введении должности опера в ГУКе и Главной инспекции Министерства обороны, то контрразведка была двумя руками «за».

Это давало чекистам возможность через ГУК оперативно контролировать и кадровую политику, и кадровые назначения, а через Главную инспекцию – действительное состояние боеготовности вооруженных сил. Дело оставалось «за малым»: найти на эти «политические» должности достойных оперработников.

Излишне самоуверенный ответ Ткаченко не убедил генерала.

Следующим был Дмитриев.

Слегка разочарованный и утомленный Душин не стал долго пытать его и заметил:

– С вами уже беседовали в Первом отделе, в кадрах и парткоме. Вас рекомендуют для работы на специальный объект – заповедник «Барсуки», где вам придется лично общаться с членами Политбюро и решать оперативные вопросы с руководством 9-го Управления КГБ. Раньше вы такими вопросами не занимались…

Вопрос был риторическим. Душин знал то, чего пока не знал Дмитриев, – такими вопросами в военной контрразведке не занимался никто, кроме опытного зубра, бывшего опером Смерша еще во время войны, подполковника Макарова, который работал на объекте «Завидово». Но он там был на месте, был знаком лично с Брежневым, забирать его оттуда было невозможно, в «Барсуки» нужен был человек хотя бы отдаленно подобный Макарову.

– Так точно. Не занимался, – подтвердил Дмитриев.

– Как вы считаете, справитесь с этими задачами? – снова спросил Душин.

Этот нелегкий вопрос он задавал сейчас не столько этому капитану, сколько себе самому. Ведь с этими объектами у него была такая морока. Если в «Завидово» регулярно ездил генеральный секретарь Брежнев, руководители иностранных государств и изредка избранные члены Политбюро, в основном Громыко и Гречко, то в «Барсуки» ездили все остальные члены Политбюро и практически каждую неделю.

Ответственность была колоссальная. Поэтому хитрое руководство 9-го управления КГБ не брало эти объекты в свое оперативное обслуживание, мотивируя тем, что заповедники относились к Министерству обороны, которое курирует Третий главк. Малейший промах в работе не только оперработников военной контрразведки, но и военного руководства заповедников выливался в разборки на самом верху.

Чтобы держать руку на пульсе, Душин лично чуть ли не ежедневно созванивался, а при необходимости встречался с куратором этих объектов от Министерства обороны начальником Военно-охотничьего общества генерал-лейтенантом Ермашкевичем. Он понимал, что от этого нового особиста зависит немало. Или обстановка на объекте нормализуется, или, как прежде, придется снова лично гасить конфликты.

Душин снова вопросительно посмотрел на капитана.

– Товарищ генерал-лейтенант! Я постараюсь оправдать ваше доверие! – уверенно произнес Дмитриев.

Ему некуда было отступать. Во-первых, со слов генерала Соколова, откровеннее всех описавшего ему ситуацию в «Барсуках», он реально оценивал свои силы. Но, главное, не возвращаться же ему было обратно в Гороховецкие лагеря?

– Хорошо. Сегодня будет подписан приказ о вашем назначении. Сдавайте должность в особом отделе и приступайте к работе.

У кадровиков Виктор встретил Ткаченко. Тот выглядел растерянным и поинтересовался:

– Как у тебя прошла беседа?

– Мне было сказано: сегодня будет приказ о назначении в «Барсуки», то есть на объект, – вспомнив наставления подполковника Володина, поправился Виктор, – поэтому надо ехать в свой особый отдел, сдать должность и приступать к исполнению новых обязанностей.

Степан помолчал, потом рассказал о результатах собственного собеседования:

– Мне неожиданно предложили другую должность – обслуживать Главное управление кадров.

– Так это же здорово, – порадовался за коллегу Виктор.

– Я сказал, что справлюсь, а кадровики меня обругали – нельзя так отвечать. Надо говорить типа «Постараюсь оправдать ваше доверие!». Но я так не привык. Говорю, как есть. А кадровики мне говорят: «Ты нас подвел! Теперь жди другое назначение. Назад, конечно, не отправят, но в лучшем случае назначать опером на переменный состав Военно-дипломатической академии ГРУ».

– Ничего. Прорвемся. Хуже места, чем было у нас раньше, не будет. Это точно, – постарался поддержать его Виктор.

В тот же день они расстались и встретились через три месяца на партийном собрании Первого отдела. Сели рядом, перекинулись общими фразами, но пока еще рано было говорить о чем-то конкретном. Служба на новом месте только начиналась. Потом их встречи также были нечастыми. Каждый нашел друзей в коллективе своего отделения. Кроме того, делиться служебной информацией о работе с коллегами из других подразделений в Первом отделе было запрещено…

Ретроспектива

В середине семидесятых в КГБ царил культ Андропова. Это впоследствии стало модно писать, что сотрудники КГБ знали о странных нестыковках в биографии председателя КГБ, что на Лубянке за глаза называли Андропова Ювелиром.

Чекисты уважали Андропова за то, что он, в отличие от предшественников, став председателем КГБ, не устраивал чистку, оставив на своих постах опытных сотрудников, что с его приходом советские люди перестали ассоциировать чекистов с чистками и репрессиями во времена Сталина, Ежова и Берии.

Возможно, Андропов сам дал повод для слухов о своем еврейском происхождении, когда в начале своей карьеры в автобиографиях неоднократно или уклонялся от уточнения своей родословной, или указывал противоречивые сведения. Понять его можно. Время было такое – сначала, когда преследовали дворян и богачей, надо было подтверждать свое пролетарское происхождение, потом, когда начались гонения на евреев, пришлось придумывать версию о финском происхождении матери, которая якобы была подброшена в семью Флекенштейна.

Ряд аналитиков считают, что КГБ при Андропове, имитируя борьбу с диссидентами, недостаточно активно выявляло шпионов и заговорщиков.

Тем более странно и загадочно звучат слова, произнесенные им в речи на пленуме ЦК КПСС 15 июня 1983 года: «Если говорить откровенно, мы ещё до сих пор не изучили в должной мере общество, в котором живём и трудимся». Это так напоминает горбачевское: «Всей правды вы не узнаете никогда…»

Ткаченко. Лубянка и ГРУ

Степану, тем не менее, вскоре тоже доверили важный и специфический объект – недавно созданный Институт военно-технической информации ГРУ. Здесь ему пришлось начинать работу с нуля. Надо было самостоятельно ознакомиться и понять сложную техническую строну деятельности Института, познакомиться с личным составом, изучить людей с различных точек зрения: с одними ему предстояло тесно контактировать официально, другим доверить непростую работу по оказанию негласной помощи органам.

Не считаясь со временем, Степан взялся за дело. Изучал оперативные и аналитические документы, общался с офицерами Института, иногда по несколько раз в день, переезжая с Лубянки на Полежаевскую. Вечерами или проводил «встречи» с источниками оперативной информации, или засиживался в своем рабочем кабинете в «Стекляшке», как называли здание ГРУ. Делал это без принуждения. Работа в контрразведке была делом всей его жизни. Кроме того, не забывал народную мудрость – «сначала ты работаешь на авторитет, потом он на тебя!».

Нужно отдать должное более опытным коллегам – Вдовиченко и Кожухову, которые ежедневно «подпитывали» его информацией о том, что представляет собой ГРУ, об особенностях установления доверительных отношений с офицерами военной разведки, а также о поведении в чекистском коллективе.

Из этих знаний и многих других тонкостей работы контрразведчиков в Центральном аппарате КГБ и складывался профессионализм Степана. Но, конечно, главное он должен был сделать сам. Стать «своим» среди контрразведчиков на Лубянке и среди разведчиков в ГРУ. Постепенно оба эти коллектива приняли его.

На всю жизнь ему запомнилась первая встреча и знакомство с начальником ГРУ генералом армии Ивашутиным. Пока ждал вызова, успел познакомиться с адъютантом начальника ГРУ Игорем Поповым. Оба были болельщиками «Спартака», поэтому легко нашлась тема для разговора и радости – накануне «Спартак» одержал очередную победу. Это скрасило время ожидания приема и позволило капитану Ткаченко сдержать естественное волнение от встречи со знаменитым военачальником.

Вскоре из кабинета вышел генерал-полковник, и порученец предложил Ткаченко пройти в кабинет. Несмотря на то, что он был в гражданской одежде, Ткаченко по военному представился сидящему за столом в просторном кабинете генералу армии. Он встал, твердыми шагами подошел к контрразведчику и протянул руку для приветствия. Ивашутин оказался невысокого роста, крепко сложенным человеком, с большими залысинами на седой голове.

– Проходите, садитесь, товарищ капитан! – генерал указал Степану на ближайшее место за столом.

Ткаченко сел за стол и доложил ему информацию, привезенную из КГБ. Генерал прочитал полученное от руководства военной контрразведки сообщение, расписался на нем и, возвращая документ, неожиданно спросил:

– Вы ведь новенький. Я вас не знаю, откуда будете?

– С Украины, точнее с Полесья. Отец всю жизнь работал машинистом паровоза, до войны и после… – начал рассказывать Степан.

– Интересно, какое совпадение – у меня отец тоже был машинистом. И на Полесье мне пришлось бывать неоднократно. Хорошо знаю эти места. Там после войны немало пришлось повоевать с недобитыми бандеровцами… – генерал задумался и замолчал.

Потом, словно очнувшись от нахлынувших воспоминаний, вернулся к теме разговора.

– Какие объекты обслуживаете?

– Информацию – Информационное управление ГРУ, товарищ генерал армии…

– Что я вам должен сказать, как старый контрразведчик, – это один из важнейших и сложных объектов в системе ГРУ. Объект основных устремлений противника. Здесь сосредоточены секреты, которые надо защищать, вам придется заниматься этим в первую очередь. Впрочем, руководство Первого отдела вас, конечно, проинструктировало, но лишний раз напомнить о важности этой работы, нелишне..

– Так точно, нелишне… – уверенно произнес Степан.

– А где до этого служили?

– На Украине и немного в Венгрии – в Южной группе войск.

– У генерала Галютина?

– Так точно…

– Знаю его. Генерал Галютин – прекрасный руководитель и воспитатель. Работать под его началом – хорошая школа! Ну, что же, желаю успехов в работе!

Для молодого чекиста, только начинающего оперативную работу в Центральном аппарате КГБ, встреча с живой легендой разведки ГРУ была впечатляющей и символической.

Из рассказов ветеранов Первого отдела он знал немало подробностей из героической биографии генерала Ивашутина. Он был активным участником Великой Отечественной войны, служил в Смерше, после войны возглавлял МГБ Украины, а в ГРУ был назначен с должности первого заместителя председателя КГБ СССР.

Капитану Ткаченко он показался доступным и родным человеком, располагающим к откровенности. В его присутствии забывалось о чинах и званиях, хотелось говорить, продолжить общение…

Но аудиенция была окончена и, попрощавшись, он покинул кабинет. Адъютант заметил его покрасневшее лицо и уши и поинтересовался:

– Ничего не случилось? А то ты такой напуганный и красный. Петр Иванович такой спокойный человек и к вашему брату он относится с уважением… – посмеиваясь, балагурил адъютант.

Он не раз видел, с какими чувствами и эмоциями выходят посетители, которые первый раз попадают на прием к генералу армии, поэтому отлично понимал их состояние.

– Мне ведь до этого ни разу не приходилось общаться с генералами армии. А он оказался таким человечным, обо всем меня расспросил, ободрил… – постарался объяснить свои эмоции Степан.

– Ничего. Чекисты из вашего отдела к нам приходят всерьез и надолго, так что с шефом придется встречаться еще не раз.

Так и произошло. Потом были встречи по различным поводам. Один раз даже пришлось обратиться за помощью в получении квартиры, когда одна только подпись генерала армии на документе помогала решать важные жизненные вопросы в судьбе контрразведчика.

Прошедший большой жизненный путь в органах КГБ, генерал Ивашутин на посту руководителя военной разведки продолжал считать и военных контрразведчиков своими коллегами. И такое отношение высоко ценили в военной контрразведке.

Служба в КГБ у Степана шла своим чередом и состояла из множества различных эпизодов.

Несколько раз в неделю спортивный организатор Главка майор Сухоруков или просто Серафимыч, агитировал в добровольно-принудительном порядке всех без исключения сотрудников принять участие в тренировках и в сдаче спортивных норм. Это важное мероприятие проводилось на стадионе «Динамо» или на базе ЦСКА в Тушине. Летом – легкая атлетика, а зимой – лыжи.

Степан, с юных лет занимавшийся спортом, особенно любил гимнастику. Здесь ему удалось занять достойное место в сборной Главка по бегу и сборной отдела по волейболу. Зимой он с легкостью сдавал на «отлично» нормативы по лыжам.

Когда оставалось время, старался не забывать свое давнее увлечение – писать стихи. Начал это еще в училище, когда ухаживал за своей нынешней женой Людмилой. Вначале читал ей стихи любимых с детства поэтов Есенина, Фета, Языкова, потом у памятника Пушкину, традиционном месте встреч влюбленных, решился прочесть свои, посвященные ей, единственной:

Огни реклам

смеялись, как живые,

ладья любви

нас улицей несла…

От глаз твоих, поющих,

головы я

не отрывал,

как руки от весла.

А мимо плыли

шали, кепки, шапки, —

несла в квартиры

пика их вода,

и только мы,

влюбленные, в охапке

высоких чувств

скользили в никуда.

Мы звонко по-синичьи

что-то пели,

неся сердцам

взаимно благодать,

но главного,

пожалуй, не успели

в коротко-длинном

плаванье сказать.

По реакции Людмилы Степан понял, она не только любит и понимает поэзию, но и разделяет его чувства. Вскоре они поженились, и у них родилась дочь.

В обязательную программу работы в отделе входило также участие в неофициальных мероприятиях – «брифингах», проводившихся по случаю дней рождения коллег и присвоения им очередных воинских званий. «Надо вливаться в коллектив», – поучали старшие товарищи, заодно приглядываясь к молодежи, чтобы знать, на что они способны, что можно им доверить. Вскоре присвоили звание майора и Степану.

Обмывали звание согласно традиции в кафе-пельменной неподалеку от площади Дзержинского попросту, по-офицерски. Собралось все отделение во главе с начальником полковником Седовым. В граненые стаканы разлили принесенную водку. Новоиспеченному майору Ткаченко налили полный стакан, в который суровый начальник бросил две больших звездочки со словами:

– Поздравляем с очередным высоким званием! Теперь ты старший офицер. Рад, что хорошо начинаешь службу в нашем отделении. Значит, поэты тоже могут хорошо работать!

Коллеги с радостными возгласами чокнулись надежными, как мужская дружба, гранеными стаканами, дружно выпили и принялись уплетать еще не остывшие пельмени. Ткаченко, допив водку до дна, вынул заслуженные звездочки, которые коллеги немедленно прикрепили к заранее приготовленным летным погонам с двумя просветами.

«Я так и думал, что начальнику уже доложили о моем увлечении стихами. А он этого страх как не любит. Точнее, не понимает. Жаль, конечно, зато теперь ясно, что он уже об этом знает и, с учетом неплохих результатов моей работы, относится к этому терпимо», – отметил для себя Ткаченко.

Жизнь продолжалась. Застолье шло своим чередом.

Коллеги выпили по второй и по третьей. Постепенно от основного русла разговора отделились ручейки, за сдвинутыми столами стало шумно и весело. Кто-то уже балагурил по поводу попадавших в поле зрения женщин избитые сентенции типа «плохих женщин не бывает, бывает мало водки». Друг Сергей вновь привлек внимание всего коллектива, рассказав анекдот в тему – про старших офицеров.

– Однажды двое собрались, чтобы обмыть очередные воинские звания одному присвоили майора, другому подполковника. Как это принято, обмывали долго и с удовольствием.

– Значит, водки было достаточно, – поддакнул кто-то.

– В конце «брифинга» они заспорили, кто из них старший офицер, – продолжил рассказ Сергей. – Подполковник убеждал, что подполковник – это старший офицер, а майор – еще нет. Майор, естественно, ссылался на Устав и не хотел уступать свое право считать себя старшим офицером.

Каждый стоял на своем. Они вышли на улицу, долго кричали и даже хватали друг друга за грудки. Тут их встретил во всем неприглядном виде патруль и отправил на гауптвахту. Вскоре состоялся суд офицерской чести и их снизили в воинском звании на ступень.

Когда звездочки на их погонах вернулись на исходные позиции, бывший подполковник, ставший майором, радостно отметил, что он был прав: «Ты, капитан, уже не старший офицер, а я, майор, как был, так и стался старшим!»

– Ты, Сергей, брось свои шуточки! Для нас, чекистов, такие анекдоты неактуальны! – предупредил Седов.

Непонятно было, шутит он или говорит всерьез. Поэтому Сергей на всякий случай замолчал, но, отвернувшись, всё же оставил последнее слово за собой: «Мое кредо – никогда не унывать!» – и скорчил такую рожу, что коллеги вновь засмеялись. Улыбнулся и Седов.

– Зато для нас всегда актуальны водка и бабы! – пошутил его заместитель подполковник Веселов.

Всезнающие официантки кафе давно знали, что эта веселая компания офицеров, регулярно посещающая кафе, служит в КГБ, и относились к ним без всякого подобострастия, просто как к хорошим клиентам. За все платят, выпивают в меру, не буянят, не бьют посуду. Комплименты говорят от души, некоторые не против, при случае, приударить за молоденькими официантками. Словом, люди как люди, хоть и с Лубянки.

Расходились по домам дружно, веселые и довольные. В основном все ехали на метро. Только начальник на служебной «Волге», да майор Михайлов, недавно назначенный в отдел после службы в ГСВГ, на новеньких личных «жигулях».

Впрочем, традиции обмывать звания, дни рождения и уход в отпуск соблюдались свято, но назавтра на службу – все должны прибыть как штык! Никаких оправданий, что проспал или голова болит, быть не могло по определению.

Ретроспектива

Как ни странно, но чекисты в жизни оставались обычными людьми. Они были не только военными, принявшими присягу на верность Родине, партии и легендарному ведомству Дзержинского, на гербе которого щит и меч… Это были мужчины в самом расцвете сил, симпатичные и эрудированные, веселые и находчивые. К тому же не бедные. Глядя на них, женщины невооруженным взглядом сразу определяют, что мужики эти заслуживают их внимания, хотя… есть в них что-то загадочное – этакое «второе дно».

Как шутливо изрек один из них: «Жене могу я изменить, но никогда её не брошу и Родину не предам!» Впрочем, партком КГБ таких шуток не понимал, и любой семейный скандал подвергался рассмотрению и приводил к соответствующим выводам, что было опасно для карьеры оступившегося чекиста.

Агентура влияния. Калугин и Яковлев начинают игру

Во второй половине 50-х годов началось ослабление международной напряженности. В 1958 году представители СССР, США и Великобритании начали переговоры о запрещении испытаний ядерного оружия. В Москве и Ленинграде была открыта выставка произведений американского художника Рокуэлла Кента, хотя сам он, лишенный заграничного паспорта, не мог присутствовать на ней.

Однако 26 июня 1958 года Верховный суд США признал, что Госдеп не имел юридического права отказывать американским гражданам в заграничных паспортах по политическим мотивам, и Рокуэлл Кент, Поль Робсон и другие представители прогрессивной общественности получили возможность посетить СССР.

В январе было подписано первое советско-американское двухгодичное соглашение об обменах в области науки, техники, образования и культуры. В те годы в Советском Союзе все выезжавшие за границу должны были получить разрешение ЦК КПСС, где без рекомендации и санкции КГБ, проводившего проверку, вопросы не решались.

Так в составе первой в истории советско-американских отношений группы студентов по обмену в Америку приехали участник Великой Отечественной войны инструктор ЦК КПСС Александр Яковлев и выпускник Ленинградского университета Олег Калугин, который начал службу в органах госбезопасности в 1952 году. Он был потомственным чекистом, отец Калугина в звании капитана являлся сотрудником службы НКВД по охране диппредставительств. В группе из восемнадцати человек десять были молодыми сотрудниками разведок – КГБ и ГРУ.

Калугина, как студента-стажера факультета журналистики, поселили в общежитии Колумбийского университета на 116-й улице Бродвея. Глядя на вечерний Манхэттен с его кричащими неоновыми вывесками и блеском шикарных автомобилей, он поначалу был поражен этим необычным, впечатляющим зрелищем, но, воспитанный советской пропагандой, посчитал недостойным комсомольского активиста и начинающего разведчика слепо поклоняться витрине западного образа жизни.

Поэтому, когда американский куратор спросил у Калугина: «Как вам понравился Бродвей?» – ответ оказался для него неожиданным. Вместо традиционного восторга и слов похвалы американскому чуду Калугин искренне ответил:

– Бродвей – это грандиозная рекламная вывеска Америки, но слишком вульгарная для вашей великой страны…

Сотрудник ЦРУ, выступавший в роли куратора советских стажеров, не нашел достойного ответа и взял Калугина на заметку – «он оригинал и стремится показать окружающим независимость своих суждений». Американские спецслужбы не могли не воспользоваться великолепной возможностью в течение года изучить каждого члена группы советских стажеров, находившихся в Колумбийском университете, выбрать из них подходящих кандидатов для подготовки будущей агентуры влияния на перспективу или завербовать агента прямо в Америке.

Калугин привлек их внимание тем, что, по его высказываниям и отзывам коллег, имел связи в высоких партийных кругах и среди творческой интеллигенции Ленинграда. Кроме того, он был амбициозен и кичился тем, что по любому поводу стремился высказать собственное мнение. Он не скрывал, что его поразила открытость западного мира, возможность неограниченного познания, свободного выражения своих мыслей, хотя от своих коммунистических убеждений не отказывался.

Куратор доложил руководству, что целесообразно начать с ним игру в поддавки. Если он является сотрудником или агентом КГБ, то явно захочет отличиться перед своим начальством и попытается найти в Нью-Йорке подходящий объект для вербовки.

– Действуйте, Майк, в любом случае мы ничего не теряем. Если Калугин не клюнет на нашу наживку, мы точно будем знать, что он не агент КГБ. Если начнет разработку нашего объекта, то мы сможем внедрить русским своего агента и начнем снабжать их дезинформацией, – рассудил заместитель начальника советского отдела ЦРУ.

– А если они откажутся от вербовки нашего человека, испугавшись подставы? – перестраховываясь, высказал сомнение Майк.

– Тогда они просто прервут контакт и будут молчать. Мы на своей территории. Все козыри у нас в руках. Если советская разведка «покажет свои уши» в этой истории, мы устроим в СМИ такой скандал, что им мало не покажется. Мы обвиним их в том, что Советы попытались использовать канал культурного и научного обмена для шпионажа и добывания в США государственных секретов! Так что действуйте смело, но осмотрительно, не торопясь. Если сорвется с Калугиным, подставу можно повторить со вторым кандидатом из стажеров – это не вызовет никакого подозрения. Ведь, по легенде, наш агент – советский патриот, который ищет возможность оказать услугу своей родине…

Агентом был ученый, американец российского происхождения, которого Калугин завербовал, несмотря на инструкции руководства разведки не лезть в вербовочную работу. Он не мог упустить свой шанс.

Ситуация развивалась по намеченному ЦРУ сценарию. Вскоре на улице с Калугиным заговорили незнакомые мужчина и женщина.

– Простите за вопрос, но вы только что попрощались со своими знакомыми и говорили на русском языке без акцента. Вы действительно русский, из России? – спросил немолодой, интеллигентного вида мужчина. Женщина, стоявшая рядом, очевидно его жена, в это время доброжелательно улыбалась Калугину.

– Да, я русский, нахожусь в Америке на стажировке в Колумбийском университете, – с гордостью представился Калугин.

– Мы тоже русские, с Украины, нас во время войны вывезли в Германию, но после войны, после всех зверств фашистов, мы не могли там больше находиться и выехали в Америку. Моя фамилия Котлобай, можно просто Анатолий, а это моя жена Анна, – представился мужчина.

– Простите, а где вы живете в России? – с еще более доброжелательной улыбкой поинтересовалась Анна.

– Я из Питера, из Ленинграда, закончил Ленинградский университет, – охотно сообщил Калугин.

– Я хотя и жил на Украине, но тоже стажировался на химфаке Ленинградского университета. Мы с вами почти коллеги. Не возражаете, если мы пригласим вас в кафе. Так приятно встретить и поговорить с русским человеком. Так хорошо, что сейчас стали налаживаться контакты между нашими странами и такое общение стало возможным, – убежденно говорил Анатолий.

– Хорошо, – с удовольствием принял приглашение Калугин.

В кафе Анатолий рассказал, что в настоящее время он работает в химической корпорации, а жена менеджером в торговой фирме. Уже более десяти лет они живут в Нью-Йорке, но с соотечественниками с Брайтон-Бич не общаются.

Наклонившись к Калугину, Анатолий прошептал ему на ухо:

– Вообще, в последние годы я непосредственно работаю над созданием твердого ракетного топлива. Но, знаете, тоскую по родине, и у меня давно созрело желание поставлять информацию для КГБ, для моей бывшей родины, в которую так хотелось бы вернуться.

Калугин в этой ситуации почувствовал себя суперменом. Он понимал, что именно сейчас решается его судьба и его будущая карьера. Он мог встать и уйти, прикинувшись непонимающим, и за границей больше никогда не заводить разговор на улице с незнакомыми людьми. Мог заявить, что это провокация, и устроить публичный скандал. В этих случаях начальники из КГБ ни в чем не упрекнули бы его. Наоборот, похвалили бы за бдительность и осторожность.

Но сейчас ему выпадал редкий шанс отличиться, заявить о себе и обеспечить перспективу карьеры на несколько шагов вперед. Возможно, в этот момент он не анализировал ситуацию столь подробно, да на это и не было времени, но интуитивно он мгновенно просчитал все возможные варианты и понял – сейчас или никогда.

– Я действительно русский, гражданин СССР, но я – всего лишь стажер, и возможно, вы обратились не по адресу… – сдержанно произнес Калугин.

На лице Анатолия отразилось разочарование, и он тихо, но настойчиво произнес:

– Я настаиваю на своем предложении, пожалуйста, помогите нам!

– Но я ведь тоже патриот своей родины, поэтому обязан сообщить в посольство о вашем предложении, и там примут соответствующее решение, – завершил свою мысль Калугин.

Они договорились о встрече через неделю. И на следующую встречу с Анатолием Калугин пришел уже с заместителем резидента ПГУ по технической разведке. Центр неожиданно быстро дал положительный ответ. Это было разрешение на разработку и вербовку Котлобая с участием стажера Калугина.

На следующей встрече Анатолий Котлобай был завербован под псевдонимом «Кук» и передал приготовленное заранее описание технологии изготовления твердого ракетного топлива. Затем от него были получены образцы топлива и детальный анализ состояния химической промышленности СССР, сделанный американцами.

По возвращении из командировки в США Калугин был награжден орденом «Знак Почета». Он не ошибся, теперь ему была обеспечена блестящая карьера в разведке КГБ.

Ретроспектива

Однако довольно быстро работы советского института, которому была передана информация завербованного Калугиным агента, зашли в тупик. Не считая потраченного зря времени, причиненный этим ущерб составил более 150 миллионов долларов. Тогда в КГБ зародились подозрения в отношении агента «Кука» и роли в этом деле стажера Калугина.

«Кук» продолжал сотрудничество с КГБ вплоть до 1964 года, когда якобы возникла опасность расшифровки и ему пришлось бежать в СССР. Ему была предоставлена квартира и работа в Институте мировой экономики и международных отношений. Однако дальнейшая проверка выявила, что перед «побегом» «Кук» успел выгодно продать квартиру, отправил в Москву ценные вещи и картины и снял со счетов все свои накопления. Эти обстоятельства бегства дали основания контрразведке начать разработку Кука как двойного агента и подставу американских спецслужб.

В 1978 году Московское УКГБ устанавливает, что первые донесения «Кука» были дезинформацией, но заводит на него дело о валютных операциях (?).

Калугин в это время по рекомендации авторитетных генералов разведки Саломатина и Иванова уже работает начальником Управления «К» ПГУ, он генерал-майор. В этот период службы коллеги отмечают у него тягу к богемному образу жизни и стремление обзаводиться влиятельными связями. Среди его близких знакомых были Мравинский, Товстоногов, Темирканов, Пиотровский, Яковлев. Ходили неподтвержденные слухи о его родственных связях с маршалом Устиновым и председателем Совмина Косыгиным.

Он действительно умел расположить к себе нужных людей, позвонить по телефону любому ответственному сотруднику ЦК КПСС. Фактом остается то, что Олег Калугин быстро стал самым молодым генералом КГБ.

Узнав об аресте агента, Калугин неудачно пытается вытащить «Кука» из тюрьмы, что дает основания подозревать, что он знал или догадывался о подставе, но пошел на вербовку из карьеристских побуждений, а теперь пытался скрыть следы этой аферы.

Когда об этом было доложено Андропову, он приказал допрос «Кука» поручить Калугину. Камеру в Лефортово оснастили видеонаблюдением, которое показало: в начале допроса он подал агенту знак – молчать.

Главный вопрос, который требует ответа – почему супруги Котлобай подошли именно к Калугину? Как они нашли советских стажеров и почему среди них выбрали именно его? После этого подозрительного контакта Калугина и Котлобая их обоих надо было тщательно проверять.

Яковлев

Яковлев, как и Калугин, в 1958–1959 годах стажировался в Русском институте (советологический центр) Колумбийского университета США – центре американской закрытой масонской сети, финансируемом фондом Рокфеллера, которым руководил ярый враг СССР Збигнев Бжезинский.

Яковлева командировали в Америку после работы инструктором ЦК КПСС и учебы в аспирантуре Академии общественных наук на кафедре международного коммунистического и рабочего движения, а рекомендовал его международный отдел ЦК, который возглавлял Куусинен, имевший контакты с масонами, а курировал Андропов. Оба знали Яковлева по работе в Ярославской области и Карело-Финской АССР.

Стажировка осуществлялась в рамках международной Фулбрайтовской программы обмена студентами и аспирантами после подписанного в январе 1958 года Хрущевым и Эйзенхауэром соглашения об академическом обмене. По условиям программы стажер должен был знать язык страны пребывания и быть не старше 35 лет.

Яковлеву до критического возраста оставалось два месяца, и он не знал английский язык, поэтому в Нью-Йорке его одного направили на специальные курсы International House Американского лингвистического центра, где он «по отдельной программе» занимался языком до конца пребывания в США.

Яковлев, прошедший войну и являвшийся номенклатурным работником партии, лучше других стажеров понимал, что является объектом разработки американских спецслужб, но сознательно пошел на несанкционированный контакт с американцами. Когда КГБ об этом стало известно, пытался объяснить, что хотел получить от американцев нужные для советской страны материалы из закрытой библиотеки.

Поведение Яковлева после возвращения со стажировки полностью отвечало статусу агента влияния. Работая на ответственных должностях в ЦК КПСС, он «прославился» статьей «Против антиисторизма», где назвал русских писателей-деревенщиков «русскими националистами и шовинистами», которым нет места в интернациональном советском обществе, резко критиковал зарождающееся патриотическое движение и призывал к расправе с его выразителями, которые в результате подверглись репрессиям.

Однако он просчитался – писатели пожаловались на клевету в ЦК и лично Брежневу, который сказал: «Этот проходимец хочет нас поссорить с русской интеллигенцией».

Ретроспектива

Несмотря на подпорченную репутацию, Яковлева, благодаря покровительству Суслова, отправили послом в Канаду, где он начал активно устанавливать доверительные отношения с видными масонами, в том числе с премьер-министром Трюдо. Здесь в КГБ стала поступать информация о недовольстве им своим положением, о негативном отношении к московским властям, о чем было известно также и канадцам.

Вскоре после приезда Яковлева в Канаду сотрудник резидентуры ПГУ в Оттаве получил от влиятельного английского бизнесмена предупреждение об осторожности в работе с новым шефом, который находится «под колпаком» у американцев. Через полгода Эймс сообщил, что в ЦРУ, еще со времен стажировки в Колумбийском университете, Яковлева считают «своим человеком» и возлагают на него «большие надежды».

Сотрудники резидентуры фиксировали вызывающе широкий образ жизни Яковлева, у которого регулярно появлялись очень дорогие вещи, абсолютно несовместимые с его официальными денежными доходами. Он также регулярно совершал тайные визиты к западным политикам, не согласовывая их с МИД и КГБ. Однако, когда на Политбюро председатель КГБ Андропов предложил под любым предлогом снять Яковлева с занимаемой должности, Суслов сурово заявил: «Товарища Яковлева на должность посла не КГБ назначал, а партия».

В мае 1978 года, после побега Шевченко, Яковлев в беседе с членом канадского правительства одобрил поступок Шевченко и допустил несанкционированное разглашение сведений, составляющих государственную тайну. Он сообщил подробности операции «Турнир», в ходе которой в агентурную сеть канадских спецслужб был внедрен сотрудник КГБ, что привело к громкому политическому скандалу.

Очевидно, в этот период Яковлев выступал в роли связующего звена между воспитанными Андроповым партийными диссидентами и западными элитами. Именно к нему в Канаду в 1981 году был направлен протеже Андропова новый член Политбюро Горбачев. Не случайно обнаглевший от безнаказанности Яковлев во время визита Горбачева заявил канадской прессе:

– Михаил Сергеевич отсыпается, мы всю ночь пробеседовали. Но если вас что-то интересует, то спрашивайте у меня – Горбачёв мыслит, как и я.

Запад, следуя неписаной традиции, устроил тогда Горбачеву первые своеобразные «смотрины», после которых его поведение изменилось до неузнаваемости. Во время следующей зарубежной поездки после встречи с ним Тэтчер откровенно сказала:

– Горби наш человек, с ним можно иметь дело.

Бывший директор ЦРУ Колби в 1992 году по поводу американских агентов влияния в СССР высказался еще более откровенно: «Вообще-то все новое руководство России было создано Андроповым…»

В 2001 году наступило время сознаваться и для Яковлева, который подтвердил:

– Меня шесть лет на всех съездах и пленумах обвиняли в том, что я вместе с Шеварднадзе и Горбачевым развалил коммунистическое движение. И в каком-то смысле это так и есть. Нам, двум-трём «нетвердокаменным» из Политбюро, всё время приходилось идти на компромиссы. Тут немножечко задобрить, там чуть-чуть отступить. Отвяжутся, мы дальше идем. И ситуация развивалась вперед… На первых порах перестройки нам пришлось частично лгать, лицемерить, лукавить – другого пути не было. Мы должны были – и в этом специфика перестройки тоталитарного строя – сломать тоталитарную Коммунистическую партию.

В России у Яковлева была кличка «Папа», какая кличка у него была в ЦРУ, мы узнаем нескоро, – доступ к особоохраняемой спецкартотеке американской агентуры не имеют даже президенты США.

Дмитриев. Заповедник «Барсуки»

Рассказывать какие-то подробности о «специфической» деятельности объекта «Барсуки» Виктор считал неэтичным и нецелесообразным, учитывая, что этот объект в то время замыкался на 9-е управление КГБ (охрану), а затем на Службу Коржакова, и продолжает функционировать в системе ФСО и сейчас. Работать там Виктору было не только сложно и опасно, но и интересно.

Первый секретарь Калужского обкома КПСС Кандрёнков, секретари Обнинского горкома и Жуковского райкома были в «Барсуках» постоянными гостями и советниками. Их задача состояла в обеспечении максимально благоприятных условий для проезда и пребывания на территории области членов Политбюро, чтобы упредить возможные нарекания с их стороны в свой адрес. Все замечания и пожелания, которые доводили до них руководитель объекта полковник Яворовский и Виктор, ими учитывались и разрешались незамедлительно.

Контингент на объекте был специфический – руководство из военных, а гражданский персонал: охотоведы, егеря, работники гостиниц – из местных жителей. Все это с годами работы приобрело «крутой замес» из традиций и интриг, которых хватило бы на несколько «мадридских дворов».

Впрочем, такая ситуация существует везде, где люди соприкасаются с высшими руководителями государства, с «сильными мира сего», и становятся обладателями мелких и немелких секретов, связанных с политической деятельностью и частной жизнью этих лиц.

Особенно это проявлялось на примере скандального интереса к любимому месту отдыха Брежнева, которое впоследствии стало официальной президентской загородной резиденцией «Завидово». Об этом немало было написано и показано в художественных и документальных фильмах. О «Барсуках» – практически ничего.

Нельзя не остановиться на некоторых ложных стереотипах, связанных с деятельностью охотхозяйства, которые было принято называть спецмероприятиями. Например, многие любили повторять придуманные кем-то байки, что кабанов или оленей привязывают на площадке перед приездом охотников. О лосях почему-то так не говорили. Наверное, сложно было представить, чем и к чему можно привязать могучего зверя…

Это, конечно, анекдот, хотя некоторая почва для подобных спекуляций имеется. В действительности все происходило гораздо проще – в лесу, на тропе, по которой в естественной природе постоянно проходят дикие животные, строилась деревянная вышка, с которой потом и стреляли «высокие гости».

Перед вышкой на небольшой поляне строилась кормушка, где разбрасывались рыба (тогда это был дефицитный для простых советских граждан серебристый хек), зерно или комбикорм. Делалось это вечером, в одно и то же время, незадолго до выхода на площадку зверей или, правильнее сказать, диких животных. На вышке ежедневно, точнее еженощно, дежурил егерь или начальник охотничьего участка, который в специальном журнале фиксировал время выхода и количество оленей, кабанов, лис и прочего зверья на подкормку.

В соответствии с этим графиком во время «спецмероприятий» охотников привозили на вышку за полчаса до прихода зверей. Оставалось лишь сидеть тихо, не курить до и после выхода зверей, выстрелить с расстояния в 15–20 метров из карабина с оптическим прицелом точно в цель.

Однако сделать это высокопоставленному охотнику тоже было не так просто. Чтобы не спугнуть зверя, надо сидеть тихо и не курить, ведь звери были живыми, хитрыми, они постоянно активно двигались, поэтому попасть в них было не так-то просто. Особенно зимой, на морозе и ветру. Кроме того, можно было попасть, но не убить, а только ранить.

Тогда егеря уже без участия охотника «добирали» раненое животное, то есть действительно шли по кровавому следу и добивали его, а если не получалось найти этого зверя, то убивали другого похожего кабана или оленя. При этом гостю объявлялось, что убил именно он.

Очень редко, но бывало, что в высоком госте просыпался инстинкт охотника или «заготовителя», и он или сам настреливал за охоту слишком много дичи, или заведомо обманывал егерей, заявляя им, что убил или ранил больше, чем было на самом деле. Гость знал, что ему не будут прекословить и необходимое количество дичи «доберут».

Особенно этим отличался один из кандидатов в члены Политбюро, П., что егерям было известно и не вызывало у них одобрения. За глаза они называли его «заготовителем».

Некоторые охотники зачастую вообще не стреляли по животным, а ограничивались только наблюдением и отдыхом на природе (Косыгин), но это случалось редко. Бывало, что на охоту или рыбалку приезжали явно не с целью охоты, а чтобы подальше от посторонних глаз обменяться мнениями с «единомышленниками».

Опытный глаз Виктора со временем отметил закономерность: часто это случалось накануне важных внутриполитических мероприятий. Особенно часто вместе приезжали товарищи Подгорный, Полянский, Кириленко, Гречко, Громыко. Нетрудно заметить, что все они были выходцами с Украины, и впоследствии их окрестили «днепропетровской группировкой». Роль тамады у них обычно выполнял Полянский, несмотря на то, что был младше других по возрасту и по положению.

В последние годы Брежнев брал с собой в «Завидово» только Гречко и Громыко, и даже они ездили туда только по его личному приглашению, тогда как в «Барсуки» приехать мог каждый член и кандидат в члены Политбюро.

Естественно, что продукты и напитки для членов Политбюро привозились из Москвы со «спецкухни» в опечатанных металлических ящиках. Аппетит на природе, особенно после охоты, у товарищей был соответствующим – поэтому съедалось и выпивалось всего изрядное количество.

В жизни, как известно, не бывает без исключений. В «Барсуках» существовали собственные фирменные блюда – сырокопченая колбаса из мяса кабана, лося и оленя, которая изготовлялась в спеццехе на Калужском мясокомбинате, парное молоко с собственной фермы, соленые грибы, варенье из земляники и черники и другие разносолы, о существовании которых члены Политбюро знали и под настроение требовали подать к столу.

Обычно все эти продукты заранее проверялись сотрудниками 9-го Управления, но кое-что могло попасть на стол и без проверки. Слава Богу, за время работы в «Барсуках» Виктора каких-то неприятных эксцессов в связи с этим не случилось.

В быту члены Политбюро были простыми, общительными, доброжелательными людьми, особенно если учесть, что приезжали они сюда не работать, а отдыхать.

Очевидно, эти обстоятельства и послужили основанием, чтобы помощник министра обороны Гречко генерал-лейтенант Сидоров, впоследствии занимавший должность заместителя начальника Академии Советской армии (ГРУ), однажды спросил у своего шефа: «Андрей Антонович! Знаете, кто у нас хорошо живет?»

Гречко насторожился, но молчаливо кивнул, дав разрешение на ответ. И генерал Сидоров произнес сакраментальное: «КТО РАНЬШЕ ХОРОШО ЖИЛ, ТЕ И СЕЙЧАС ХОРОШО ЖИВУТ!»

Это он неплохо сказанул, разве только пальцем не показал на тех, кто хорошо живет. Маршал сообразил, на что генерал намекает, и хотя остроумие порученца ему не понравилось, он лишь неодобрительно хмыкнул: «Ну, ты даешь!»

Давали, как известно, все вместе. Гречко на посту министра обороны и до этого по-настоящему уважали в армии, не только за прошлые фронтовые заслуги, но и за стратегическое мышление, за понимание нужд армии и заботу о подчиненных. Однако из песни слова не выкинешь. Были у него и слабости. Так, случалось, специально посланными по его заданию самолетами военно-транспортной авиации в Москву доставляли из Молдавии и Украины любимых им известных всей стране певиц.

В день смерти маршала Гречко на даче сотрудниками административного отдела ЦК и военной контрразведки на предмет изъятия возможно имевшихся там секретных документов был вскрыт его сейф в комнате отдыха. К удивлению присутствующих, секретных документов там не оказалось. Зато было обнаружено и изъято по описи большое количество денег, иностранной валюты, а также драгоценных камней, привезенных им из командировок в Индию, и множество фотографий молоденьких женщин.

Характерна и трагическая судьба членов его семьи. Сейчас принято считать, что первой вкусила запретные плоды от жизни не по средствам дочь Брежнева Галина, но так же вели себя дети и многих других руководителей государства и их приближенных.

Например, дочь Гречко родила двух девочек вне брака. История это романтическая, но конец ее печален. Маршал Гречко, чтобы избежать огласки, вынужден был удочерить их. Однако, привыкшие к привольной жизни при отце-дедушке, они не справились с бременем ответственности, сопутствующим богатству и славе, и вскоре после смерти маршала покинули сей мир в сравнительно молодом возрасте. Одной из основных причин их гибели послужил алкоголизм.

Этим отличалось также немало высоких должностных лиц в окружении Гречко. Так, его адъютанты П. и О. длительное время страдали алкоголизмом. Один из них допился до белой горячки и в дневное время на глазах прохожих залезал на деревья перед зданием Генштаба. Другой работник секретариата министра обороны, кроме злоупотребления алкоголем, систематически присваивал подаренные министру импортные авторучки, фломастеры и другие канцелярские принадлежности и сдавал их в комиссионные магазины для извлечения прибыли. Оба были досрочно уволены в запас.

В то время в «Барсуках» сложился сильный коллектив из интересных людей, в полном смысле слова, личностей. Это были начальник охотхозяйства полковник Юдин, который всех фамильярно называл Милка, поэтому за глаза практически его тоже звали Милкой. Его сменили полковники Сидорчук, а затем Одинец, сначала работавший в заповеднике начальником ветеринарной службы. Главными охотоведами там вместе с Виктором работали Гурьянов и Сичкарук, а начальником центрального участка Владимир Смирнов.

Все они были хорошо известны в Калужской области и в Москве, особенно тем, кто посещал охотхозяйство в качестве их личных гостей. Виктор, знавший их много лет, имел об этих людях свое мнение. Но несомненным является то, что аура тех мест и авторитет личностей людей, работавших в «Барсуках» и «Завидово», оставляли неизгладимый след в памяти у всех, кто с ними соприкасался, несмотря на разницу в служебном положении.

Не случайно, что члены Политбюро с особенной теплотой общались с некоторыми сотрудниками хозяйства, дарили им небольшие подарки, приглашали в гости в Москву, предлагали путевки за границу, посещение театров и выставок, на которые купить билеты простому смертному было невозможно. Однако, по неписаным законам придворного этикета, принимать подобные знаки внимания со стороны высоких гостей было не принято.

Обычно от подарков с благодарностью отказывались, кроме, пожалуй, одного случая, когда руководство заповедника совершило коллективную поездку в Большой театр. Виктор среди них тоже сидел и с удовольствием наблюдал, как знаменитые артисты Большого театра удивленно вытягивают на сцене шеи, чтобы рассмотреть и понять, что за странная публика сегодня сидит в директорской ложе.

С оперативной работой всё оказалось гораздо сложнее.

Руководство отдела, внимательно наблюдавшее за работой объектовиков, не могло ежедневно контролировать его работу. Связь ограничивалась телефонными звонками, Но раз в неделю Виктор должен были приезжать с оперативными документами на доклад в Москву, где его опрашивали и инструктировали по полной программе.

Вскоре установилась такая практика. В Москве Виктор вначале шел к руководству 2-го отдела 9-го управления КГБ (в «девятку», как принято было говорить). Там с ним встречались руководитель Второго отдела (контрразведка в 9-м управлении), его заместитель и начальник отделения, курировавший загородные объекты и дачи членов Политбюро. Надо отметить, что они, в отличие от руководства 3-го главка, относились к Виктору по-отечески, исключительно уважительно, внимательно выслушивали, помогали советом и делом и всячески опекали.

Возможно, такой стиль общения они считали оптимальным. Формально Виктор им не подчинялся, свою агентуру на объекте перед ними не раскрывал, но по линейному принципу работы они являлись кураторами, и при решении оперативных вопросов за ними всегда было последнее слово.

Когда Виктор уже полностью освоился на объекте, у него произошел небольшой инцидент с собственным руководством. При докладе одного из документов заместитель начальника отдела предложил ему внести изменения в план мероприятий. Виктор попытался отстоять собственную позицию, даже сослался на то, что такой вариант действий уже согласован с 9-м управлением.

Начальник настаивал на своем, и Виктор вынужден был согласиться. Однако, приехав на следующей неделе, он представил руководству переработанный документ, в котором формулировки были изменены, но суть оставалась прежней. Опытный начальник не только не забыл о своем требовании, но и быстро разглядел хитрость Виктора.

– Вы оставили всё, как было? – недовольно заметил он.

– Я исправил документ, насколько это возможно… – пояснил Виктор, всё еще не сдавая позиции.

– Хорошо. Если вы не согласны с мнением руководства отдела, в таком случае идите к начальнику Главка и решайте вопрос с ним! – жестко потребовал начальник.

Виктор мгновенно уловил, чем может кончиться этот инцидент. Если он будет упорствовать, точнее, проявит упрямство, то весь его наработанный большим трудом авторитет мгновенно испарится, и в лице одного из руководителей отдела он наживет врага. Высшее начальство в споре между начальником и подчиненным всегда встанет на сторону начальника.

Он молча взял со стола документ, вышел в соседний кабинет, переписал его так, как требовал руководитель, и через полчаса вновь положил на стол перед ним.

– Вот это другое дело! – удовлетворенно произнес начальник.

Больше они никогда вслух не вспоминали о произошедшем. Начальник, возможно, и забыл, но Виктор еще раз зарубил себе на носу непреложную житейскую истину – не спорь с начальством по пустякам. (А по крупному – тем более!)

Однако иногда всё-таки позволял себе роскошь, свойственную большинству русских людей, – непреодолимую тягу постучаться головой об стену, проверяя на крепость и стену, и голову. Но делал он это теперь по собственной системе. Если точно знаешь, что начальник ошибается, можно тактично попытаться его переубедить доводами. Только один раз! Но если начальник не согласился, то второй раз с ним спорить бесполезно и небезопасно.

Приходилось Виктору также постоянно контактировать с райотделами КГБ в Серпухове (это было УКГБ по Московской области) и в Обнинске, Боровске и Жукове (УКГБ по Калужской области). Вначале руководство заповедника предложило Виктору совершать поездки на мотоцикле с коляской, но он тактично уклонился от этого подарка. Один из предшественников на этом мотоцикле уже разбился насмерть. Кроме того, в дождь или снег дальние поездки были не самыми удобными.

Но, главное, не то было время, чтобы старший оперуполномоченный Центрального аппарата КГБ разъезжал на служебные встречи на мотоцикле. Ему без особых возражений выделили «уазик», которым управляли водители, возившие на спецмероприятиях членов Политбюро. Водителями «уазов» являлись солдаты срочной службы, среди которых были и агенты Виктора, так что ему удобно было проводить с ними встречи.

Со временем ему удалось восстановить авторитет особистов на объекте, создать надежные оперативные позиции среди сотрудников заповедника и в окружении. Виктор со всеми – с офицерами и прапорщиками роты охраны, с егерями и работниками гостиниц, со связистами и доярками подсобного хозяйства, вел себя ровно, называл их только по имени и отчеству. Этому во многом способствовала и его жена, которая вела себя скромно и пользовалась среди сотрудников большим уважением.

Жены особистов еще в большей степени являются «декабристками», чем жены офицеров. Офицерские жены в гарнизонах могут свободно общаться и дружить друг с другом, любительницы острых ощущений даже заводить романы на стороне. Но считалось, что особист своей жене не позволит общаться с кем попало, да и офицерский коллектив всегда относится к ней подозрительно, считая, что она любую услышанную информацию может сообщить мужу, что было недалеко от истины.

С членами Политбюро Виктор также старался общаться в исключительных случаях. На вершине власти не бывает мелочей, тут все на виду, и невозможно предусмотреть, как твое слово отзовется, какой «шаг в сторону» может оказаться последним.

В первые месяцы работы в заповеднике Виктору многое было в диковинку. Однажды, когда члены Политбюро вышли из машин и зашли в гостиницу, водитель одного из ЗИЛов предложил Виктору:

– Товарищ капитан, вы сейчас домой, давайте вас подброшу по пути до гаража… – он распахнул переднюю дверь лимузина, и Виктор впервые в жизни оказался в знаменитом «членовозе».

Доехав до гаража, он вышел из машины со смутным чувством беспокойства. «Что произошло-то?» – подумал Виктор и сам моментально ответил себе: «Я не должен был садится в эту машину. Если что-то случится с машиной или высокопоставленный пассажир, не дай бог, заболеет, может выясниться, что я был в машине, и придется доказывать, что не верблюд, а просто глупый опер!»

С тех пор он ни разу не садился в правительственный лимузин. Впрочем, нет… В «Барсуках» не садился, а в другой раз – было дело. И тогда по закону подлости произошло ЧП, хотя для Виктора обошлось без последствий.

Ретроспектива

Сменщик Виктора в заповеднике, капитан Бокарев, имел неосторожность не только сесть в ЗИЛ министра обороны, но и заглянуть в багажник. Ничего личного, просто из любопытства! Министр обороны маршал Соколов узнал об этом немедленно и в тот же день вечером позвонил Андропову с просьбой убрать нескромного особиста.

На следующий день Бокарева в «Барсуках» уже не было. Но и этого обиженному министру показалось мало. Через неделю он приехал и поинтересовался у начальника заповедника, уехал ли военный контрразведчик.

– Так точно, товарищ министр обороны! В тот же день уехал, только жена осталась… – подобострастно отрапортовал начальник заповедника.

– Чтобы завтра же её здесь не было! – последовал приказ министра.

На следующий день вынуждена была покинуть вотчину министра и жена контрразведчика.

Неожиданности подстерегали Виктора на каждом шагу. Как-то после завершения спецмероприятий, когда члены Политбюро уехали в Москву, оставшиеся сотрудники «девятки», начальник заповедника и Виктор согласно неписаной традиции сели за стол, чтобы отметить успешно завершенное мероприятие. (На столе по инструкции 9-го управления КГБ положено было оставлять всё, кроме нераспечатанных бутылок со спиртными напитками.)

Не успели они выпить первую рюмку, как послышался шум подъехавшей машины. Это вернулся один из ЗИЛов. Члена Политбюро в нем не было. Из машины выскочил «прикрепленный» – начальник личной охраны, и бегом в гостиницу на второй этаж. Все собравшиеся сразу к нему с вопросами: что случилось? где охраняемое лицо? Тот ответил невразумительно: он остался на дороге… (ночью?!) и спрашивает:

– В его номер никто не заходил, ничего не убирали?

– Да мы только что сели за стол…

После этих слов «прикрепленный», начальник заповедника и Виктор побежали на третий этаж в номер. Там, на прикроватной тумбочке, сиротливо лежала папка с документами. «Прикрепленный» её схватил, и, не прощаясь, бегом в машину и уехал.

Оставшиеся сели за стол. Никто из них не собирался комментировать произошедшее. Так за разговором на нейтральные темы перекусили и разошлись. Виктор не знал, что думал тогда начальник и что сделал – сообщил кому-то в Москве или нет. Кто советуется по таким вопросам? Каждый решает за себя сам!

Перед Виктором стояла та же дилемма: доложишь о происшедшем в Москву своему начальству – могут обидеться в «девятке», ведь для них это ЧП – документы забыли (надо было проверить перед отъездом номер). Кроме того, как, где и почему оставили ночью на дороге охраняемое лицо!? Если он узнает и выразит недовольство, может быть и хуже. Но, если не доложишь, это сделают другие. Тогда Виктор оказывался в дураках – не сообщил о происшествии или, хуже того, умышленно скрыл. В том и другом случаях Виктор мог выбрать только между одним или другим из зол…

Такие вопросы возникали регулярно. Каждый раз Виктор решал их, как считал оптимально целесообразным. Советоваться с Москвой зачастую не было времени, да и по простой линии связи многое не скажешь, а «ВЧ» на объекте включалась приезжавшими сотрудниками УПС только на время спецмероприятий.

Результат его многолетних бдений в заповеднике, тем не менее, оказался положительным, так как по прошествии пяти лет Виктора перевели на другую должность в Москву – с повышением.

За пять лет, проведенных в «Барсуках», Виктор неоднократно убеждался в правильности народной мудрости, гласящей, что самая лучшая пыль – это пыль из-под колес автомобиля уезжающего начальства. Все приезжали к нему, как на курорт, – и друзья, и начальники, и знакомые, которых у него вскоре чудесным образом развелось столько, что трудно себе вообразить. Интересно, где они сейчас?

И каждый из приезжающих рассчитывал на особое внимание и уважение с его стороны, что сделать было непросто не только в связи с естественным ресурсом моральных и физических сил, но и с накладками по времени. Иногда Виктор настолько уставал от этих радостных встреч, что у него вырывалось: «Все звонят, все едут, и все чего-то хотят…»

На эти сетования его добрый знакомый пожилой профессор одного из столичных вузов Владимир Николаевич Боков, отец нынешнего президента Союза архитекторов Андрея Бокова, мудро наставлял его: «Радуйтесь, что вы нужны людям, что все к вам обращаются с просьбами, за помощью и советом. Будет гораздо хуже, когда самому придется просить других». Как он был прав! К сожалению, в этом Виктору потом пришлось убедиться не один раз.

Когда после четырех лет жизни в заповедной глуши жена стала осторожно намекать приезжавшим начальникам, что пора бы перевести их в Москву, то практически все они с разной степенью искренности отвечали одно и то же: «Зачем вам это? Ведь здесь вы живете, как на курорте».

Дело заключалось в том, что приезжали они в «Барсуки» лишь в течение двух-трех летних месяцев, когда ярко светило солнце и благоухала природа, а в остальное время Виктор с женой жили в своем тесном мирке. В дремучем заповедном лесу стояло два трехэтажных дома, в которых обитали все сотрудники охотхозяйства.

Ближайшие города, Обнинск и Серпухов, были на расстоянии 40–50 километров, и хотя с транспортом у них особых проблем не было, но часто они ездить туда не могли. В «Барсуках» был небольшой продуктовый магазин, в котором было только необходимое, но продукты и хлеб завозили из Москвы один-два раза в неделю.

Зимой единственным развлечением были только приезды «гостей» – членов Политбюро на охоту. В остальные дни, кроме как в контору (одноэтажное здание барачного типа, где размещался штаб охотхозяйства), идти было некуда, разговаривать не с кем.

В столь малочисленном коллективе люди вынуждены были ежедневно общаться только друг с другом и говорить об одном и том же. Это сложно не только психологически, но опасно еще и тем, что, общаясь длительное время с одними и теми же людьми, человек перестает расти, деградирует. Словом, раем или курортом такую жизнь можно было назвать с большой натяжкой.

Ретроспектива

Общение с большим начальством всегда проблематично. С одной стороны, оно дает возможность прикоснуться к тайнам власти, расширить свой кругозор и шанс – обратить на себя внимание и сделать карьеру. С другой стороны, любые оплошности в поведении чреваты падением. Человек, общающийся с начальством, может банально чем-то не понравится, и этого будет достаточно для негативной реакции.

Например, как-то во время поездки в Москву для доклада руководству Виктор зашел в ГУМ и купил понравившуюся ему венгерскую шляпу «Супер-солнок». Серая фетровая шляпа с витыми шелковыми шнурками вместо ленты очень шла ему. Во время очередного приезда в заповедник обратил на нее внимание и член Политбюро, министр сельского хозяйства Полянский. Он так долго и пристально разглядывал её, что это заметили все.

Начальник заповедника полковник Юдин после этого посоветовал Виктору больше не носить эту шляпу во время спецмероприятий:

– Не дразни гостей. Среди них есть очень щепетильные к собственной внешности, а Полянский любит выглядеть всегда лучше других…

Да, для того чтобы быть приближенным к важным персонам, требуются люди особого склада, а члены Политбюро были не просто большими руководителями, это были настоящие небожители.

Именно такими исключительными качествами обладал ставший легендой Первого отдела подполковник Макаров, оперативно обслуживавший охотхозяйство «Завидово», которое много лет служило загородной резиденцией для руководителей СССР от Хрущева до президентов России. После десятилетий работы на этом важном участке контрразведки ему по личному указанию Леонида Ильича на ступень выше занимаемой должности было присвоено звание полковника.

Полковника Макарова высоко ценил не только Брежнев, весь коллектив охотхозяйства, руководители 9-го управления КГБ и, естественно, сотрудники Первого отдела относились к нему с искренним уважением за высокий профессионализм, простоту и искренность. К его заслугам можно добавить и то, что он сумел подобрать и воспитать себе помощника Евгения Спицина, который достойно продолжал его дело.

Полковник Седов. Из детства в контрразведку

Полковник Седов руководил в Первом отделе Вторым отделением, оперативно обслуживающим ГРУ Генштаба, проще сказать, занимающимся в ГРУ контрразведкой, то есть защитой особо важных государственных секретов и выявлением шпионов. Он был суров и не склонен к сентиментальностям, но доброжелателен и заботлив по отношению к подчиненным. Лишь однажды он поделился с ними подробностями своего военного детства.

Произошло это, когда после разоблачения американского шпиона Васильева контрразведчики Первого отдела, принимавшие активное участие в его разработке, «расслаблялись» совместно с руководством «семерки». Когда мероприятие закончилось естественным образом, то есть каждый из присутствующих выбрал свою норму спиртного, руководители отдела и «семерошники» ушли. Оставались только самые стойкие – свои: майоры Ткаченко и Харсеев да капитан Музыкантов.

– Сергей Иванович, интересно, как вы начинали свой путь в контрразведке? – поинтересовался Музыкантов. В отличие от осторожных и сдержанных коллег ему всегда не терпелось проявить инициативу и показать себя.

– Да как все, – начал вспоминать полковник. – Как-то во время соревнований по стрельбе ко мне, молодому лейтенанту, подошел особист, седой майор, фронтовик, которого все в части боялись и уважали одновременно, и прямо так предложил:

– Сынок, стреляешь ты хорошо. Я смотрю, что и в других делах ты шустрый… Как думаешь жить дальше?

– А в чем дело? Я что, действительно шустрее других? – насторожился Сергей, не понимая, что имеет в виду особист и куда он клонит.

– А ты не боись! Тебе это не идет. Пошли ко мне в кабинет, погутарить надо…

Так он впервые оказался в кабинете особиста.

Полковник Седов помнил как во время войны он жил на оккупированной немцами территории в Брянской области. Мальчики оставались детьми, несмотря на все тяготы грозного военного времени. Собирали в поле и на огородах все, что можно было съесть… играли в войну, но без слов – немцы могли не понять шуток и стрельнуть.

Ему запомнилось, как однажды он украл у немецкого ездового красивую уздечку. В тот же день воришка был разоблачен и поставлен немцем к стене сарая.

Немец долго размахивал у него перед лицом дулом автомата, после чего отошел на несколько шагов и выпустил очередь в воздух. Сергей от страха закрыл глаза и без сознания опустился на мерзлую землю. Немец остался доволен произведенной экзекуцией, весело заржал и удалился, а Сергей еще долго лежал возле сарая без движения и без звука. Он не помнит, о чем думал в тот момент, но в памяти на всю жизнь осталось пляшущее перед глазами дуло автомата и громкий гортанный крик немецкого солдата: «Шиссен! Шиссен!»

Тогда он не знал точный перевод этого слова, но отчетливо понимал, что это означает смерть, которой так много было в то время перед глазами мальчика. Уже тогда в его черных, как смоль волосах, появились первые серебристые проблески.

Зато больше он уже никого не боялся.

Когда в 1958 году он попал в Германию, многое для него было в диковинку. Красивые здания, чистота и порядок на улицах и вообще во всем. Дисциплинированные немцы так отличались от наших…

Постепенно он проникался духом германской жизни, стал понимать причины и мотивы их поведения. Узнавать, о чем действительно думают немцы.

Как-то один из его пожилых немецких агентов, зубной врач, по большому секрету рассказал ему, что на самом деле думают немцы о русских.

– Да, вы спасли нас от фашистов, от бесноватого Гитлера. Теперь мы свободны и вместе с вами строим социализм на немецкой земле. За это мы вам благодарны и никогда этого не забудем. Но есть странные вещи! Вы теперь живете в нас. Да-да, в буквальном смысле слова! Ты знаешь, Сергей, как немцы называют знаменитый памятник советскому солдату-освободителю в Трептов-парке в Берлине?

– Так, наверное, и называют… – неуверенно произнес Сергей, – а что тут не так?

– Солдат держит на руках ребенка… – пояснил агент, – и немцы его зовут «Отец родной!»

– Но это же аллегория. Солдат спас этого ребенка, а другие солдаты спасли других детей…

– Нет, Сергей! Немцы имеют в виду не это, а то, что десятки или сотни тысяч немецких женщин за годы войны и советской оккупации родили детей от русских военных.

Седов был в шоке от услышанного. Это было так неожиданно и совсем не вязалось с официальными версиями, что он надолго замолчал, пытаясь осмыслить услышанное. Раньше он сам об этом никогда не задумывался, его задачей была борьба с вражеской агентурой, которая активно пыталась нанести ущерб группировке советских войск в Германии.

Немец тоже замолчал, увидев реакцию Сергея на его рассказ. Он уже не один раз пожалел о своих откровениях и испугался, вдруг особист расскажет об этом разговоре своему руководству и там, наверху, его не так поймут…

Заметив его замешательство, Сергей постарался успокоить агента:

– Спасибо за откровенность, ты открыл мне глаза, но никогда не говори об этом другим. Я тоже не скажу своим начальникам. Могут не понять – слишком болезненна эта тема для нас, да и для вас!

– Так, так, никому не надо говорить об этом, – согласно закивал немец.

Сергей потом много думал об услышанном. Он знал из истории, что всегда во всех войнах существовал неписаный закон. Завоеванный город на три дня отдавался победителям на разграбление. В это время завоеватели могли безнаказанно грабить, убивать местных жителей и насиловать женщин, но потом порядки восстанавливались, и жизнь входила в обычное русло.

Здесь – другое дело. Мы ведь были в Германии не обычными завоевателями, а советскими солдатами-освободителями. Хотя законы войны никто не отменял. Немецкие «цивилизаторы» за четыре года войны на территории СССР совершали чудовищные преступления, тут и массовые расстрелы мирных жителей, и концлагеря, уничтожение русских культурных ценностей и святынь, угон женщин и детей в рабство в Германию, и насилие… Возможно, что пережив все это, кто-то из наших солдат имел моральное право на насилие и жестокость на немецкой территории.

Можно понять и немцев в оккупированной Германии. Природа устроила так, что человек в различных обстоятельствах стремится выжить любой ценой. Страх перед победителями и голод толкали многих женщин на поиск такой возможности – выжить самим и помочь своим детям. А разве нельзя исключать, что в экстремальных условиях, после четырех лет войны, солдаты и женщины изголодались по любви, которая своим священным светом разом перечеркивала всё темное, что несла с собой эта война?

Спустя десятилетия некоторым из таких влюбленных пар посчастливилось встретиться, хотя такая встреча с прошлым всегда навевает грусть, и пахнет она горьким медом…

Теперь, работая в Первом отделе, полковник Седов считал своим долгом объяснять подчиненным, особенно молодым сотрудникам, особенности службы в Центральном аппарате КГБ и специфические требования к работе по выявлению шпионов среди профессиональных разведчиков ГРУ. Это была своего рода специальная психологическая подготовка, включавшая в себя и разъяснение неписаных правил корпоративной этики для «разработчиков» Второго отделения Первого отдела.

– Вот что я вам скажу, ребята. Мы все в очередной раз хорошо поработали, разоблачили эту мразь – Васильева. Мало того что он сам на жалкие доллары позарился… Родину предал, коллег своих из ГРУ, так он еще и жену с детьми предал. Они ведь ничего не знали, – ни сном, ни духом. Всю свою жизнь считали его героем, военным разведчиком. Как им теперь жить дальше? – Сергей Иванович со злости стукнул кулаком по столу так, что, жалобно звякнув, подпрыгнули граненые стаканы. – Наливай!

Ткаченко разлил по стаканам остатки водки. Коллеги выпили и замолчали. Они знали, о чем говорит их любимый командир. Это им пришлось около года собирать по крупицам доказательства предательства американского шпиона Васильева. Дежурить ночами вблизи его квартиры, тщательно скрывая от сослуживцев и начальства Васильева свой интерес к его деятельности. И они добились поставленной цели. Шпион разоблачен, уволен из армии и осужден. Суд приговорил его к расстрелу. Они выполнили свою задачу…

– А вы не сильно радуйтесь. К сожалению, и других шпионов на ваш век хватит. Слаб человек. И подвиг совершить может, и предать. Но наше дело – ловить. Вы ведь поняли уже суть нашей работы? Это в войсках, в полку особист – царь и бог среди военных. Он там и контрразведчик, и политработник, и священник, исповедующий и отпускающий грехи – всё в одном лице… А мы здесь – банальные следователи, только официальные полномочия у нас меньше…

– К сожалению, Сергей Иванович, это так. Туда не суйся, этого без санкции не делай, – начал перечислять Ткаченко.

– Так-то оно так, но не совсем, – хитро усмехнулся полковник, – официальных полномочий, в отличие от следователя, у нас немного, но неофициальных – сколько ума хватит! Я этих шпионов, изменников Родины, сам лично ненавижу хуже фашистов, которых видел во время войны. Те были нашими врагами, но воевали с открытым лицом, а эти – были своими, а стали предателями, оборотнями. По сути, все они бывшие советские люди, то есть никто…

Ретроспектива

Полковник Седов не всем рассказывал о том, что ему пришлось побывать в Германии еще раз, когда он с группой военных контрразведчиков, возглавляемой генералом Широковым, участвовал в эксгумации останков Гитлера и Евы Браун. Тогда они сожгли выкопанные останки, а пепел развеяли, чтобы никто больше не возвращался к этому эпизоду истории.

В СССР был привезен только череп Гитлера, который специалисты идентифицировали. Потом повторно анализ проводили американцы. Результаты засекретили, хотя периодически наружу всплывают противоречивые версии. Но в таких делах никогда нельзя быть уверенным, что очередное сенсационное открытие тайны есть истина.

Совсем недавно, как всегда случайно, ему пришлось по делам службы встретиться с заместителем начальника Управления военной истории Министерства обороны. От него он узнал, что в 1935 году в Германии по указанию рейхсфюрера СС Гиммлера была создана организация «Лебенсборн» («Источник жизни»). Руководство Третьего рейха вообще было помешано на мистике. В первые годы существования этой организации немецкие женщины сдавали туда своих незаконнорожденных детей при условии расовой чистоты родителей (естественно, арийцев!) и отсутствии у них хронических заболеваний и судимости.

Планировалось, что эти представители чистой арийской расы должны будут заселять завоеванные восточные территории: Польшу, Чехию и СССР. Потом, по мере захвата чужих территорий в Норвегии, Польше, Дании, Франции, было создано 18 приемных пунктов. Работа этой организации на территории СССР была засекречена, и только после разгрома фашистской Германии стало известно, что около 50 тысяч детей из оккупированных территорий СССР были вывезены и переданы на воспитание в немецкие семьи. Почти никто из них не смог вернуться на родину, так как всем им были даны немецкие имена, а при отступлении в 1945 году архивы организации «Лебенсборн» были сожжены немцами.

Узнав об этом, Седов вспомнил давние откровения своего немецкого агента о том, что многих детей в немецких семьях можно считать русскими… По оценке иностранных исследователей этого вопроса, в Германии сейчас живут сотни тысяч потомков русских и польских детей, вывезенных туда в годы войны.

Таковы исторические метаморфозы в судьбах России и Германии…

Ткаченко. Первый шпион

Майор Филатов стал первым «живым» шпионом, которого разоблачил лично полковник Ткаченко.

Помощник военного атташе майор Филатов был завербован ЦРУ во время командировки в Алжир. Филатов оказался типичным «кротом», которого иностранные спецслужбы заманили в свои сети с помощью банальной «медовой ловушки».

Однажды на улице рядом с ним остановилась автомашина, и красивая молодая особа предложила его подвезти. В Алжире это было принято, поэтому Филатов охотно согласился. Между ними состоялся обычный диалог:

– Вам куда? – вежливо поинтересовалась красотка.

– В советское посольство, – ответил Филатов.

– О, вы знаете французский? – изобразила она удивление.

– Да, – скромно согласился он.

– Вы дипломат? – догадалась она.

– Да, – снова согласился он, хотя эта откровенность с его стороны была необязательной.

– Вы интересуетесь литературой? И такой специфической… – сказала она, заметив у него в руках книги.

Он не придал тогда значения тому, что красивая блондинка к тому же еще и очень наблюдательна.

– Да, – со стороны могло показаться, что он был согласен с ней во всем.

Три «да», сказанные в знак согласия с этой роковой женщиной, стали для него роковыми. Для неё тоже…

Женщины умеют соблазнять, особенно если это является их профессией. За полчаса знакомства очаровательная американка полностью околдовала Филатова. Сначала она продемонстрировала ему свою визитную карточку: прекрасная фигура, высокая грудь и длинные стройные ноги, слега прикрытые легким платьем, вызывающе красивое лицо и рыжие волосы.

Рыжая бестия Нади сообщила новому знакомому, что её родители этнографы, а сама она занимается русской филологией, поэтому может помочь русскому дипломату в поиске книг по этнографии. Какие совпадения интересов…

Филатов согласился, и они договорились о встрече.

Следует отметить, что Филатов был дипломатом «второго сорта». В аппарате военного атташе он числился на технической должности, поэтому не пользовался дипломатическим иммунитетом.

То, что Нади называла его дипломатом, льстило самолюбию Филатова, хотя внутренне он чувствовал свою ущербность. Поэтому, покорив такую женщину, он вырастал в собственных глазах, а о возможных последствиях всерьез не задумывался. А зря. В жизни за всё приходится платить. Причем разведчик платит неизбежно.

Первые же его интимные контакты с агентом ЦРУ «Нади» фиксировались американской разведкой на видео. Вскоре сотрудники резидентуры ЦРУ завершили изучение Филатова, в том числе и по его предыдущей командировке в Лаос, и пришли к выводу, что он падок на интимные связи с женщинами, тщеславен, жаден и вдобавок труслив. Доложив об этом в Лэнгли, резидент ЦРУ предложил осуществить вербовку, не откладывая. Он был полностью уверен в успехе.

Однако в случае с Филатовым американцы отошли от стандартной схемы: предъявление объекту вербовки компроматериалов, шантаж и склонение к вербовке, иногда с применением силы. Здесь они прервали его встречи с «Нади», намекнув на их продолжение и возможность заработать много денег, и дали ему время на размышление. Они считали, что жадность и страх должны были сыграть свою роль. Это был классический прием постепенного втягивания. Их расчет оправдался.

Когда, спустя некоторое время, сотрудник ЦРУ на дипломатическом приеме незаметно вручил Филатову визитную карточку с адресом и предложил встретиться вечером в субботу, у него еще был шанс. Он мог доложить о случившемся своему руководству. Однако его шеф в резидентуре ГРУ генерал Д. был таким же трусливым карьеристом, как и он сам. Этот вариант отпадал однозначно. Реакция генерала могла быть неадекватной.

Можно было покаяться офицеру безопасности посольства, но Филатов его патологически боялся. В конце концов, можно было просто проигнорировать предложение американцев и не прийти на встречу. Но Филатов смалодушничал и пошел на поводу у событий.

В субботу состоялась его встреча с сотрудником ЦРУ Кейном, которая закончилась предсказуемым эпилогом. Кейн за чашкой кофе непринужденно и ловко плел сети:

– Я вам друг, а не враг, поэтому предлагаю деловое сотрудничество. Мы оба профессионалы и можем обмениваться информацией на взаимовыгодных условиях…

Филатов согласился сообщать представителю Соединенных Штатов сведения о деятельности резидентуры ГРУ в Алжире. После нескольких встреч Филатов дал подписку и начал активно сотрудничать. Американцы понимали, что как агент он еще не подготовлен – «сырой» материал.

И они начали лепить из него то, что требовалось. Подчеркивали важность его сотрудничества с ЦРУ, его способности, поощряли материально и одновременно готовили агента «Алекс» к предстоящему возвращению в СССР и продолжению работы в новых условиях.

В последние месяцы отношения между Филатовым и Кейном испортились. От участившихся встреч и возрастающих требований американцев о добывании новых секретных сведений у Филатова стали сдавать нервы. Он просил Кейна проводить встречи реже и усилить меры конспирации. Узнав, что тот скоро уезжает в США, Филатов даже попытался прекратить отношения с ЦРУ и прямо заявил об этом Кейну.

– С вашим сменщиком я знакомиться не буду и по возвращении в СССР прошу меня не беспокоить!

В этой ситуации Кейн повел себя нагло и грубо оборвал Филатова:

– Работать с нами выбудете. Другого выхода у вас нет. Слишком далеко зашли наши отношения. Вы передали нам столько секретной информации, что пути назад у вас нет!

Оба были взвинчены до предела. Первым сдался Филатов, он струсил и пошел на попятную:

– Я попрошу не разговаривать со мной в таком тоне! – взмолился он.

– Я тоже погорячился. Давайте обсудим все спокойно… – миролюбиво согласился Кейн.

Он видел, что сломил сопротивление Филатова, и теперь готов был вести себя с ним менее агрессивно. Трезво оценив обстановку, Филатов вынужден был согласиться на продолжение сотрудничества.

Незадолго до отъезда из Алжира американцы поменяли Филатову куратора. Им стал Майкл Джеферсон. Он же должен был «вести» его и после возвращения в СССР. Майкл снабдил Филатова шпионской экипировкой и всеми необходимыми инструкциями. Ему вручили компактный, но достаточный для начала работы набор: бумагу и авторучку для тайнописи, шесть «писем-прикрытий», шифроблокнот и мини-фотоаппарат, закамуфлированный под зажигалку, электрический фонарик с приставкой для настройки радиоприемника на заданные частоты и соответствующие инструкции.

Он вез на родину также нечестно заработанные «тридцать сребреников» – 40 000 рублей, 24 золотые монеты царской чеканки достоинством в 5 рублей и 10 000 алжирских динаров. Друг в консульском отделе посольства помог ему получить фиктивную справку о принадлежности к дипломатическому корпусу, и он беспрепятственно пронес через таможню свое богатство.

Впереди его ждала многотрудная деятельность на своих американских хозяев. Чекисты в Первом отделе 3-го управления КГБ еще ничего о нем не знали.

Майор Ткаченко, курировавший Институт, в который был назначен для прохождения службы после командировки в Алжир майор Филатов, уже чувствовал себя на объекте как рыба в воде.

Около года сотрудники Первого отдела безуспешно занимались поиском возможного агента иностранной разведки на военных объектах, расположенных к югу от Москвы и в Генштабе.

Дело в том, что в январе 1976 года технические службы контрразведки КГБ зафиксировали новый канал односторонних передач разведцентра в ФРГ на территорию СССР, устойчивый прием которых мог находиться на территории Калужской, Тульской или Курской областей. В этот район, естественно, вписывались Московская область и Москва со всеми штабами вооруженных сил, находящимися на их территории.

В связи с этим контрразведчикам всех уровней, работающим в этом регионе, было приказано взять на учет всех офицеров, прибывших из загранкомандировок в течение последних двух лет.

В Первом отделе, естественно, главное внимание было уделено изучению и проверке сотрудников ГРУ. В поле зрения первоначально попали те, кто вернулся их-за границы, потом более тщательно изучались офицеры, в отношении которых поступали сигналы и были заведены дела оперативного учета.

Спустя год разведка противника допустила «прокол». В процессе контроля за почтовыми отправлениями КГБ был выявлен подозрительный конверт. При более тщательной проверке на бумаге проявились цифры и слово «Конец». Письмо и текст были скопированы и отправлены по адресу, который однозначно указывал на ЦРУ США. Теперь дело было за малым – найти агента американской разведки.

Много усилий и времени было потрачено, чтобы сузить круг подозреваемых. Наконец, подчиненным полковника Седова удалось остановить свое внимание на майоре Анатолии Николаевиче Филатове. Вести разработку агента было поручено майору Ткаченко.

– Вы и майор Пашкин включены в оперативную группу, которая будет вести дело оперативной разработки Филатова. Конспирация строжайшая, никто не только из сотрудников Первого отдела, но и Второго отделения не должен знать о факте и содержании проводимых мероприятий. Работать по намеченному плану. Докладывать ежедневно – только мне, – объявил Ткаченко полковник Седов.

Каждый шаг Филатова на службе контролировался агентурой и оперативными работниками КГБ. Однако на работе агент «Алекс» был пунктуален и нарушений режима секретности не допускал. Его абсолютная политическая лояльность на службе была замечена политотделом, и Филатова избрали секретарем парторганизации отдела.

Но контроль с помощью оперативно-технических средств за его квартирой позволил контрразведчикам установить, что агент оборудует тайник в шкафу за туалетом.

Когда в тайнике были обнаружены неопровержимые улики его шпионской деятельности, с арестом агента не стали откладывать. Контрразведчиков беспокоило также то, что Филатов по настоянию ЦРУ активизировал свою деятельность. До сентября 1977 года он успел передать американцам несколько кодированных сообщений. Дальнейшую утечку информации надо было немедленно прекращать.

Развязка в противоборстве ЦРУ и советской контрразведки приближалась к логическому завершению. Словно предчувствуя неладное, Филатов в быту вел себя нервозно. На улице постоянно проверял, нет ли за ним слежки. Дома неоднократно перепрятывал предметы шпионской деятельности. Стал больше пить и проводить свободное время со случайными женщинами. Словно предчувствуя неизбежный конец, он, не жалея, тратил полученные от ЦРУ деньги.

В это время ничего не знавшая о тайной жизни мужа жена Филатова вынуждена была вести домашнее хозяйство на его скромную зарплату. Такова печальная участь многих жен шпионов.

Тем временем американцы строили грандиозные планы по использованию агента «Алекса» в случае его перевода по службе в Центральный аппарат ГРУ. Они всячески подбадривали его и снабжали новыми инструкциями. Последняя тайниковая операция, подготовленная посольской резидентурой ЦРУ в Москве, которую они доверили самому опытному разведчику американской разведки Винсенту Крокету, состоялась 2 сентября 1977 года.

Крокет вместе с супругой Бекки выехал на машине в Салтыковку. Они скромно поужинали в гостинице «Русь», заодно несколько раз проверили, нет ли за ними слежки. Через пару часов выехали для закладки тайника. На Костомаровской набережной в эти часы было безлюдно, нечастые фонари слабо освещали ночной пейзаж. Самое время и место для шпионских тайных дел.

В месте, намеченном для закладки тайника, машина американских дипломатов замедлила ход, и по указанию мужа Бекки выбросила из окна в сторону забора заранее приготовленный контейнер – пустой обрезок кабеля, завернутый в промасленную тряпку. В нем находились деньги, шифровальные блокноты, ручка для тайнописи и инструкции.

Но не успели американские дипломаты отъехать и сотню метров, как дорогу их машине перегородила машина ГАИ. Следом несколько других машин заблокировали шпионов намертво. Однако группе захвата понадобилось несколько минут, чтобы вытащить незадачливых дипломатов из машины и, насколько это было возможно, вежливо препроводить их в микроавтобус «для выяснения личности и обстоятельств задержания».

Доставленные в приемную КГБ, они не особенно отрицали свой провал. Факты были налицо. Прибывший американский консул зафиксировал факт задержания дипломатов с поличным в официальном протоколе и увез их в посольство. От комментариев он, естественно, отказался.

Чекисты Первого отдела в очередной раз провели успешную операцию, в которой активное участие принимал майор Ткаченко.

Ретроспектива

Майор ГРУ Филатов оказался единственным из всех шпионов, приговоренных к «вышке» (высшей мере наказания), в отношении которого приговор не был приведен в исполнение.

По личному указанию Андропова высшая мера наказания для него была заменена на 15 лет строгого режима. Он отбыл этот срок полностью и живет отшельником в глухой деревне Старая Жуковка, в ста километрах от Саратова, в маленьком домике на пяти сотках (вот уж точно – «в глушь, в Саратов»), получает мизерную пенсию и ведет натуральное хозяйство.

Волею судеб у полковника Ткаченко тридцать лет спустя там, в глуши саратовских степей, состоялась закономерная встреча с Филатовым.

Они встретились как давние знакомые. Контрразведчик и разоблаченный им шпион. Полковник КГБ в отставке и бывший майор ГРУ, разоблаченный им. Как говорится, ничего личного…

В том, что его жизнь сложилась именно так, Филатов сегодня винит только себя, и в его случае это не вызывает сомнений. Он ненавидит американцев за коварство, за жадность и наглость, что его нисколько не оправдывает, скорее наоборот. Знал ведь, с кем связался. С другой стороны, срок он отбыл «от звонка до звонка», хотя сказать, что вину свою искупил, нельзя. Все-таки бывший майор военной разведки Родину предал.

А бывшим он стал давно – в тот момент, когда пошел на сотрудничество с иностранной разведкой.

Теперь из своего ниоткуда Филатов наблюдает за жизнью в стране через экран телевизора, слушает зарубежное радио и пьет самогон. Чем-то это напоминает участь полицаев, служивших у немцев во время Великой Отечественной войны…

Николай Волин. КГБ в мистику не верит

Николай Волин еще недавно учился вместе с Дмитриевым в Новосибирской школе военной контрразведки КГБ. Красный проспект, дом 25. Самый центр города. В стенах этого дома, начиная с 1935 года, прошли подготовку тысячи будущих чекистов.

Ретроспектива

В тридцатые годы многие из них оказались участниками репрессий и их жертвами одновременно. Во время Великой Отечественной войны большинство из 4 тысяч особистов, закончивших Школу, стали безымянными героями партизанского движения и подполья в тылу врага, а оперуполномоченных Смерша на фронте опасались не только вражеские диверсанты, но и многие бойцы и командиры Красной Армии. Из песни слова не выкинешь, в деятельности советских спецслужб перемешалось, сплелось в сложные узлы трагическое и героическое.

Только за первый год Смерш внедрил в германские разведшколы 75 агентов, 38 из них возвратились, успешно выполнив задания. Они разоблачили 359 сотрудников германской разведки и 978 шпионов и диверсантов, подготовленных к заброске в советский тыл. 178 разведчиков противника были арестованы, 85 явились с повинной, 5 остались работать в Германии по заданию Смерша. Всего в годы Великой Отечественной войны Смерш разоблачил более 50 тысяч шпионов и дивесантов.

После войны выпускники Новосибирской школы пополняли ряды сотрудников легендарного КГБ, одной из самых сильных спецслужб мира. Перед ними стояли уже совершенно другие задачи.

За семьдесят лет в стенах Института переподготовки и повышения квалификации сотрудников ФСБ получили знания и повысили свою квалификацию более сорока тысяч сотрудников контрразведки.

Из них одиннадцать удостоены высокого звания Героя Советского Союза и Героя России. Четверым – П.А. Жидкову, Г.М. Кравцову, М.И. Крыгину и В.М. Чеботареву за подвиги, совершенные в годы Великой Отечественной войны, это звание присвоено посмертно. Б.И. Соколов удостоен звания Героя Советского Союза за героизм, проявленный в Афганистане, а С.С. Громов, И.В. Яцков (посмертно), О.М. Дуканов, Г.А. Угрюмов, Г.К. Хопёрсков и А.В. Шуляков – за мужество и геройство в борьбе с бандформированиями на Северном Кавказе.

Более ста стали генералами и занимали высокие должности в системе органов госбезопасности и разведки. Свои лучшие качества они проявили в «горячих точках», в Афганистане и Чечне.

До поступления в школу КГБ Николай Волин закончил истфак Свердловского государственного университета, увлекался историей религии с детства, хотя эта тема была если не под запретом, то не для широкого обсуждения.

Еще тогда его заинтересовала история Ипатьевского монастыря, которая началась еще 14 марта 1613 года. Там, в Ипатьевском монастыре под Костромой, был положен конец Смутному времени и совершился торжественный обряд призвания на царство Михаила Романова. Николаю показалось странным, что через 305 лет в Ипатьевском доме на Урале большевики тайно казнили последнего русского царя Николая Романова и всю его семью – царицу, наследника и дочерей.

Он нашел в архиве фотографию царской семьи и тайком сделал себе копию. Когда он показал эту фотографию отцу, секретарю парткома оборонного завода, тот пальцем показал ему на изображение царя, тем же пальцем ткнул ему в лоб и вынес приговор – похож! После этого молча сжег фотографию в пепельнице, а пепел спустил в унитаз.

Перед сном он присел к Николаю на кровать.

– Не спишь!?

– Нет, папа…

– Послушай меня, Николай. Ты парень умный и честный. Именно поэтому поймешь то, что я тебе скажу. Забудь о фотографии и об Ипатьевском доме и никому об этом не говори. Еще не пришло время! Когда-нибудь я расскажу тебе о том, что знаю об этой истории, но не сейчас. Хорошо?

– Я понял тебя, папа, – произнес Николай. Тогда он не догадывался, что именно имел в виду отец, но почувствовал, что он не случайно предостерегает его от неосторожных шагов, и постарался последовать его совету.

Еще во время учебы в школе КГБ Волин вспомнил о дневнике отца и решил вернуться к этому вопросу. Он с трудом отыскал на чердаке дачи случайно сохранившуюся тетрадь, завернутую в выцветшую газету с портретом Сталина на первой странице.

Там он неожиданно обнаружил и прочитал «завещание» отца:

«…Сынок! Когда придет время, ты вспомнишь о моем дневнике, и, если тебе будет интересно и НУЖНО, то прочтешь и используешь мои записи по назначению…

…В нашей парторганизации обсуждался вопрос о странных совпадениях в судьбе царской семьи и о символике событий, связанных c её гибелью.

Нам показалось странным и неслучайным, что первого русского царя Михаила Романова возвели на царство в Ипатьевском монастыре и спустя триста лет расстреляли его и царскую семью также в Ипатьевском доме. Причем инженер Ипатьев купил его в 1918 году, и практически сразу дом, названный Ипатьевским, был временно реквизирован Уральским советом большевиков, в котором видную роль играл знакомый Ипатьева комиссар Петр Войков, именем которого в Москве названа станция метро.

Странно и то, что большевики, захватившие власть в Тобольске, где находилась сосланная Временным правительством царская семья, при наступлении большевиков не расстреляли её на месте, а повезли на Урал и выбрали в качестве тюрьмы именно дом Ипатьева.

Николай Второй и императрица знали о зловещей символике дома, в котором находятся в заточении, о чем написали в своих дневниках. Николай Второй за свою жизнь получал немало пророчеств (от ясновидящих в Англии, Японии и от Григория Распутина о том, что вскоре его и Россию ждет трагическая судьба), но он относился к этому как к неизбежности божественного промысла.

После того как 17 июля императора и семью расстреляли в Ипатьевском доме, на стене подвала следователь обнаружил надпись – строки из стихов Гейне о пире царя Валтасара. Из Библии известно, что в разгар пира царя Валтасара на стене появились загадочные слова “МЕНЕ, МЕНЕ, ТЕКЕЛ, УПАРСИН”, которые иудейский пророк Даниил расшифровал царю: “МЕНЕ – исчислил Бог царство твое, и положил конец ему; ТЕКЕЛ – ты взвешен на весах и найден очень легким; ПЕРЕС – разделено царство твоё”. В ту же ночь Валтасар был убит.

Царский генерал Дитерихс, расследовавший по приказанию Колчака убийство царской семьи, написал в заключении:

“Валтасар был в эту ночь убит своими подданными” – говорила надпись, начертанная на стене комнаты расстрела и проливавшая свет на духовное явление происшедшей в ночь на 17 июля исторической трагедии. Как смерь Халдейского царя определила собой одну из крупнейших эр в истории – переход политического господства в Передней Азии из рук семитов в руки арийцев, так смерть бывшего российского царя наметила другую грозную историческую эру – переход духовного господства в России из области духовных догматов Православной веры в область материализованных догматов социалистической секты”.

Кроме четырех таинственных слов на стене Ипатьевского дома, следователь обнаружил там четыре странных каббалистических знака. Их расшифровали как “Здесь, по приказу тайных сил, Царь был принесен в жертву для разрушения Государства. О сем извещаются все народы”.

Оба исторических убийства были совершены ночью. И не случайно, что в имени халдейского царя была допущена ошибка. Имя в переводе читалось как Белый царь, так на Востоке называли русского царя.

Мы до сих пор не знаем, кто в действительности давал команду на расстрел царской семьи – Ленин, Свердлов или это была инициатива Уральских комиссаров. Говорили, что к нам из Москвы накануне приезжал с охраной неизвестный мужчина с черной бородой.

Возможно, это был Свердлов, хотя наши (очевидно отец имел в виду членов своей парторганизации) считают, что это был родственник одного из нынешних партийных руководителей в Свердловске. (Далее карандашом было написано – «дядя Ельцина – Элькин».)

Сынок, если ты прочтешь это когда-нибудь, то хорошо подумай, прежде чем что-либо делать с этой информацией. Времена могут измениться, но суть человеческая остается…»

Николай прочел и сохранил это письмо. Наученный опытом предшествующих поколений правдоискателей, он никому об этом не рассказывал – ни жене, ни самым близким друзьям, ни, упаси бог, своим коллегам из КГБ.

Но Николай, хотя и стал уже осторожным чекистом, тем не менее в душе оставался любознательным историком. Начав работать в особом отделе Свердловского гарнизона, он аккуратно порылся в уральских архивах и фондах музеев, где обнаружил совсем не странную, а закономерную связь между екатеринбургскими большевиками-троцкистами: председателем Уралоблсовета Белобородовым, Голощекиным, Медведевым (Кудриным) и Юровским и их московскими патронами – Яковом Свердловым и Львом Троцким.

Оказалось, что из двух десятков лиц, причастных к убийству царской семьи, все организаторы и ключевые исполнители убийств в конце 1905 – начале 1906 года являлись боевиками боевой организации РСДРП, руководимой Свердловым.

Причем связь они осуществляли только через посредников. Со Свердловым – через Голощёкина, курсировавшего между Екатеринбургом и Москвой, а с Троцким – через… Элькина.

Троцкий в свою очередь поддерживал связь с английским консулом Брюсом Локкартом через лучшего агента британской разведки Сиднея Рейли (Соломон Розенблюм) и его двоюродного племянника из Одессы Якова Блюмкина. Какие всё знакомые лица, подумал Николай, все эти фамилии иностранных агентов и предателей мы изучали в школе КГБ по истории органов КГБ.

Сначала 12 июня 1918 года в Перми был убит самый законный наследник престола – великий князь Михаил Александрович. 16 июля Свердлов посылает Юровскому условную телеграмму – убить всех. И в 2 часа ночи 17 июля в доме Ипатьева в Екатеринбурге расстреливают царскую семью и их верных слуг. На следующий день в городе Алапаевске в шахту сбрасывают живыми и забрасывают гранатами еще девять членов царской семьи – великих князей и княгинь, управляющего делами и инокиню Варвару.

Всего в короткий период было убито более двадцати членов царской семьи и людей из их ближайшего окружения. В какой-то момент планам этих «гвардейцев кардинала» стал мешать даже бывший соратник – Ленин.

На Урале в восемнадцатом году убивают «при попытке к бегству» двоюродного брата Ленина Виктора Ардашева. Расследовал это дело всё тот же Юровский, а документ о смерти Ардашева подписал Голощекин. В июне был арестован и расстрелян двоюродный племянник Ленина, а в конце июня арестован брат убитого Виктора Ардашева – А.А. Ардашев вместе с семьей. И только вмешательство Ленина спасло их от расправы по указанию Свердлова.

И, как всегда, – «ничего личного!»

Ретроспектива

О тех же зловещих призраках прошлого Николай Волин вспомнит в дни ГКЧП и особенно, когда в составе комиссии будет участвовать в расследовании расстрела Белого дома в октябре 1993 года. Те же злобные надписи и участие в убийствах ста таинственных снайперов, следы которых вели за границу, в «Моссад»…

Генералы и контрразведчики. Главная инспекция Минобороны

Под Новый год, 31 декабря, Виктору позвонил из Москвы начальник Первого отдела генерал Кондратов. Поздравил с Новым годом, сообщил, что состоялся приказ о его назначении в Москву и одновременно о выдаче ордера на двухкомнатную квартиру в Медведкове. Это был, возможно, один из самых больших подарков в жизни Виктора. От неожиданной радости он, как мог, поблагодарил генерала и поспешил порадовать жену.

Всему приходит конец. Завершился очередной этап в службе – работа и жизнь в заповеднике «Барсуки».

После многолетней каждодневной работы с солдатами роты охраны, егерями и работниками гостиниц и эпизодических встреч с членами Политбюро ему предстояло работать с высшим генералитетом Министерства обороны – сотрудниками Главной инспекции МО СССР. Возглавлял эту организацию дважды Герой Советского Союза Маршал Советского Союза Кирилл Семенович Москаленко.

Главная инспекция Минобороны была в высшей степени квалифицированной и эффективной структурой, которая не только инспектировала войска, НИИ и центральный аппарат Минобороны, но и вырабатывала принципиальные предложения руководству армии и государства по состоянию и развитию вооруженных сил, поднимала острые проблемы и предлагала пути их решения. Об авторитете ГИМО свидетельствовало то, что возглавлял её в ранге заместителя министра обороны маршал Москаленко.

Но из песни слова не выбросишь. Также верным был и распространенный в армии анекдот о приезде проверяющего:

«Утром просыпается с похмелья генерал-инспектор, который накануне после завершения инспекторской проверки войск немало выпил с проверяемыми офицерами. Вчера в результате совместных усилий им удалось по итогам инспектирования поставить им “заслуженную” тройку.

Инспектор с трудом продирает глаза, зовет к себе не менее усталых проверяемых и, после короткого раздумья, предлагает логичное, по его мнению, решение этой проблемы:

– Накрывайте стол. Будем “тройку” на “четверку” исправлять!»

Действительно, бывали случаи, когда оценки по результатам инспектирования исправлялись, причем только в сторону завышения. И подношения за это инспектора принимали. Однако в то время делали это далеко не все и в основном не деньгами, а «борзыми щенками». Слова из песни действительно не выкинешь.

Биография маршала Москаленко широко известна военным и гражданским людям во всех подробностях. Он, несомненно, один из плеяды выдающихся военачальников времен Великой Отечественной войны. До прихода на должность Главного инспектора он был командующим Московским округом и Главкомом РВСН, принимал активное участие в аресте Берии 26 июня 1953 года, за что в августе получил звание генерала армии, а в 1955-м стал маршалом Советского Союза. В 1961 году на «Байконуре» он отправлял в космос Гагарина, а в 1962-м «горел», когда его порученец оказался другом американского шпиона Пеньковского. Словом, Главный инспектор был не только в зените славы, но и изрядно бит жизнью.

Ретроспектива

История с арестом Берии со временем обросла столькими небылицами. Рассказы сотен свидетелей, которые действительно лично участвовали в отдельных эпизодах этого дела, породили десятки противоречивых версий.

Что касается маршала Москаленко, то наиболее правдоподобным представляется, что именно он был выбран Хрущевым для организации ареста Берии, приказ ему отдавали Маленков и министр обороны Булганин. Именно он подобрал «команду»: Жукова, Батицкого, Неделина и других, руководил арестом, охраной и конвоированием Берии в штаб МВО, активно участвовал в следственных действиях вместе с генпрокурором Руденко. Председательствовал на суде маршал Конев, а лично расстреливал Берию маршал (в тот момент генерал-полковник) Батицкий.

Знакомство и первые рабочие встречи с маршалом произвели на Виктора большое впечатление. Он понял, что Кирилл Семенович был мудр и осторожен, доступен и высокомерен, в зависимости от обстоятельств. Главное – он знал себе цену.

Его первым заместителем был генерал-полковник Кулишев, а заместителями – генерал-полковники Молокоедов и генерал-полковник Стычинский. Генерал-инспекторами видов Вооруженных сил были дважды Герои Советского Союза генерал-полковники Бобков и Одинцов и другие выдающиеся военачальники.

Одинцов в это время написал книгу «Преодоление» о судьбе военного летчика-испытателя, главы из которой он несколько раз читал Виктору вслух в своем кабинете. Ему навсегда запомнилось, как точно и поэтично Одинцов описывал, какими видит летчик, пилотирующий стратегический бомбардировщик, лучи солнца, восходящего из-за горизонта. Он вскоре возглавил Комитет ветеранов войны и общество дружбы с ветеранами войны во Франции.

Однако, несмотря на не столь заметную разницу в возрасте и служебном положении, маршал Москаленко держал по отношению к своим подчиненным очень большую дистанцию. Порой казалось, будто он их ни во что не ставит. Но, хотя внешне это выглядело именно так, на самом деле маршал уважал и ценил своих соратников, дорожил честью коллектива. Просто в процессе повседневной работы он был отгорожен ото всех стеной из своего ближайшего окружения – секретариата, порученца, адъютантов, которые отвечали за строго определенные участки деятельности.

Сотрудник секретариата замминистра полковник Иван Дмитриевич Фост готовил для маршала тезисы книг, мемуаров и статей. Именно он написал знаменитый двухтомник воспоминаний, а также многочисленные статьи за подписью Москаленко, опубликованные в газетах и журналах.

По роду службы Виктору приходилось вникать в процесс деятельности ГИМО и участвовать в нем. В отдельных эпизодах маршал Москаленко представал перед ним с совершенно неожиданной стороны. Как-то он принес маршалу информацию о нарушениях режима секретности в Инспекции. Ознакомившись с ней, Москаленко сказал: «Не возражаешь, если я приглашу своих заместителей?» И, не дожидаясь ответа, нажал на кнопку селекторной связи. Вопрос, как он считал, был риторическим.

Через несколько минут в кабинет вошли три генерал-полковника и сели напротив майора Дмитриева, что уже само по себе выглядело комично и вызывающе одновременно.

Дальше маршалом был разыгран небольшой спектакль. Он дал заместителям прочесть принесенный Виктором документ. По мере ознакомления с ним генералы по очереди вставали и старались опровергнуть полностью или частично содержавшиеся там обвинения, на что Москаленко невозмутимо, но категорично изрекал одно и то же: «Садитесь. Помолчите!» Затем он подвел итог: «Подготовить приказ по Инспекции. Недостатки устранить».

После этого он выразительно посмотрел на Виктора и спросил у всех присутствующих: «Еще вопросы есть?»

У Виктора вопросов не было, зато у генералов было много. Разумеется, когда все вышли за дверь в приемную маршала, генералы, которых Виктор знал уже больше года, в присутствии адъютантов громко высказали ему всё, что они о нём думают.

Такие ситуации за время его службы повторялись неоднократно, и всегда со стороны подчиненных Москаленко это звучало одинаково. Факты не соответствуют действительности, и кто мог всю эту чушь ему сообщить, а вообще – не надо было идти сразу к маршалу, а следовало зайти к ним и решить эти вопросы келейно, тогда недостатки были бы устранены уже давно…

Однако эти большие генералы за свою долгую службу не один раз попадали в подобные обстоятельства и знали, что таковы правила игры. У Виктора на Лубянке были свои начальники, которые принимали решение, кого и в какой форме надо информировать. При этом принцип был один – чем выше должностное лицо, которое КГБ информирует, тем выше статус КГБ, больше результат для отчета!

Кроме того, начальники военной контрразведки знали, что маршал Москаленко не мог отреагировать на информацию органов иначе. И генералы из Инспекции тоже понимали, что все равно им работать с Виктором и дальше, поэтому лучше сохранить с ним хорошие отношения, а не затевать войну. Так, немного повозмущавшись, они сохраняли свое лицо, и жизнь продолжалась дальше. Таковы были правила игры: «Ничего личного!»

В другой раз произошел еще более поучительный случай. Предыстория его такова. Еще во время службы в Гороховецких лагерях в одном подъезде с Виктором жил замполит дивизиона майор М. с женой. Детей у них не было, а у Виктора с Анной только что родилась дочь.

Глядя на новорожденную девочку, бездетные супруги то ли в шутку, то ли всерьез несколько раз предлагали отдать им ребенка, мотивируя тем, что у них еще будут дети. Вскоре они уехали в город Пензу, куда замполит был назначен в политотдел артиллерийского училища, и связь с ними прервалась.

И вот по прошествии нескольких лет в КГБ поступило заявление от жены этого майора, которое попало к Виктору, как куратору Главной инспекции. В заявлении содержались факты злоупотреблений служебным положением со стороны сотрудников Главной инспекции Минобороны. Якобы один из сотрудников Инспекции, генерал Д., создал преступную группу из офицеров, проходивших службу за границей – в Польше, Германии, Чехословакии, которые по его указаниям скупали в валютных магазинах этих стран дефицитные в то время ковры, хрусталь, шубы, драгоценности и тому подобные товары.

Все это добро доставлялось в Москву и продавалось в комиссионных магазинах при посредничестве многочисленных знакомых генералу женщин. Это были официантки из ресторанов, свободные художницы, хозяйки конспиративных квартир, где по указанию генерала хранились привезенные из-за рубежа дефицитные товары до их реализации. И со всеми этими женщинами генерал, кроме деловых, поддерживал и интимные отношения. Словом, детектив с элементами эротики.

Нехитрая проверка изложенных в заявлении данных показала, что они соответствуют действительности. Более того, генерал и ранее совершал подобные «подвиги». Будучи дежурным генералом РВСН, он имел целый гарем из машинисток, дежурных телефонисток, работавших в штабе, а также за стенами военного объекта поддерживал интимные связи с художницами и даже иностранками, за что, по информации КГБ, был «сослан» с понижением на должность начальника полигона Плесецк, известного сейчас как Космодром–2. Но после этого вновь вернулся в Москву на должность генерал-инспектора артиллерии.

При очередном посещении Виктор положил на стол перед маршалом информацию о художествах этого генерала. На этот раз маршал предстал перед ним по-домашнему, в своем кабинете он сидел без кителя, в синем шерстяном джемпере с электроподогревом. Дело было в том, что Москаленко постоянно мерз. Говорили, что у него «холодная» кровь и поэтому постоянно пониженная температура тела.

Виктор внимательно наблюдал за реакцией маршала. Тот читал текст медленно, серьезно, и вдруг, неожиданно для Виктора, начал смеяться от души, искренне и заразительно. Виктор тоже улыбнулся, хотя не понимал, что же могло так рассмешить маршала.

А смеяться действительно было отчего. Генерал был немолод, прошел всю войну, а тут такое «донжуанство» со стороны престарелого подчиненного, да еще красочно описанное в чекистском документе. Москаленко с трудом перевел дыхание от смеха и восхищенно изрек: «Грозный е…ка!»

История эта, чему Виктор был искренне рад, так и закончилась на юмористической ноте. В объяснительной генерал Д. написал, что КГБ и раньше предупреждал его о недопустимости подобного поведения, но «черт попутал», снова оступился… Сейчас он искренне раскаивается и, как фронтовика, просит его простить. Так и сделали. По партийной линии объявили ему «строгий выговор» и уволили из армии по-хорошему – по достижении предельного возраста.

Запомнился Виктору также случай, произошедший в день рождения Москаленко. В 1982 году ему исполнились 80 лет. Желающие поздравить стояли в приемной в очередь. Адрес от КГБ ему привезли начальник военной контрразведки генерал-полковник Душин и секретарь парткома генерал Ермолаев. Они в сопровождении Виктора вошли в кабинет маршала, поздравили его, после чего Кирилл Семенович пригласил их в другую комнату, где порученец разлил по бокалам шампанское.

После очень короткого застолья стали прощаться, но при выходе из кабинета произошел «затор». Москаленко остановился в дверях, остановился и выходивший следом за ним начальник военной контрразведки. Тут маршал неожиданно обратился к Душину:

– Николай Алексеевич! У меня в Инспекции работают одни генералы, а твой работник – майор. Дай ты ему подполковника!

Все от неожиданности замерли, но промолчали. Попрощавшись с маршалом, руководители контрразведки, ничего не говоря майору Дмитриеву по поводу произошедшего «инцидента», уехали.

Мало сказать, что такой «подарок» был для Виктора неожиданным, он был еще и очень опасным. КГБ был организацией консервативной и суровой. Случаи ходатайств руководителей Минобороны за своих оперработников были нередкими, но заканчивались они, как правило, для контрразведчиков печально. Как минимум за это следовала или проработка по партийной и служебной линии с обвинениями в нескромности и использовании служебного положения, или взыскание с последующим переводом на понижение.

Руководство КГБ отлично понимало, что в большинстве случаев такие ситуации создавались умышленно. Сотрудник органов, будучи в хороших отношениях с военачальником из Министерства обороны, обращался к нему с просьбой о переводе на другое место службы, о получении квартиры или присвоении очередного воинского звания, а те – ходатайствовали за него перед руководителями КГБ.

Такие просьбы руководство КГБ не любило, но в зависимости от того, кто обратился с этой просьбой и от репутации оперработника, результат бывал различным. Иногда просьба могла сработать и оказывалась очень эффективным средством для достижения корыстных целей.

Так как Виктор ни о чем маршала не просил, то совесть его была чиста, но его начальство об этом не знало, поэтому могло думать всё, что угодно, а его положение в этой ситуации было очень сложным.

«Не оправдываться же перед своими руководителями, пока они не предъявляют мне претензий?» – думал Виктор. Оставалось только ждать.

Как ни странно, никакой реакции на просьбу маршала со стороны руководства КГБ не последовало. Виктор не получил ни повышения в звании, ни разноса, что уже было большой удачей.

Трудно объяснить, почему Москаленко так поступил. Самое лестное для Виктора предположение, что маршал сделал это из уважения к нему и к результатам работы, проводимой органами госбезопасности в Инспекции в целом. Другой, наиболее вероятной версией можно было считать, что маршал искренне думал, что не вполне этично со стороны КГБ, когда с высокими генералами работает просто майор, что снижает авторитет его учреждения. Но, может быть, причина крылась просто в хорошем расположении маршала в день рождения и в выпитом им шампанском. Для Виктора это так и осталось загадкой.

Вскоре после этого у Виктора случилась в Главной инспекции более сложная ситуация. В то время, как у его приятеля Ткаченко и разработчиков из Второго отделения середина восьмидесятых ознаменовалась целой серией разоблачений американских шпионов, а коллеги в Первом отделении, курировавшем Генеральный штаб, продолжали вести каждодневную кропотливую работу по защите важных государственных секретов на переговорах по ОСВ и проблемы переоснащения армии на новые системы вооружения, Виктор в ГИМО в это время разбирался со своими «сигнальчиками» почти бытового характера.

Зато сигнальчики эти были на очень высоком уровне. Один из заместителей маршала в ходе инспектирования стал «брать» слишком много. Это могло бы не сильно беспокоить военную контрразведку, если бы в результате из актов проверок с подачи генерал-полковника «не исчезали» серьезные недостатки в боевой и мобилизационной подготовке войск. Это, мягко говоря, называлось «очковтирательством» и взятками, кроме того, такая практика способствовала моральной деградации высших должностных лиц армии.

Другой генерал-лейтенант Инспекции встал на путь диссидентства и в разговорах с коллегами беззастенчиво чернил прошлое и настоящее своей страны и политику КПСС. Однако из партии не выходил и на партийных собраниях выступал как надо.

Об этом докладывали Виктору его оперативные источники и официальные лица Инспекции. Дошло до того, что секретарь парткома ГИМО генерал-лейтенант Борисенко поставил перед Виктором вопрос ребром: куда смотрит КГБ, когда один военачальник очковтиратель и взяточник, а второй генерал антисоветчик. Несмотря на это, обоих к очередному празднику руководство Инспекции представляет к награждению орденом Октябрьской Революции.

Виктор доложил имеющуюся информацию своему руководству и получил команду – подготовить докладную записку маршалу Москаленко. Когда начальник отдела генерал Малахов визировал этот документ у начальника 3-го главка генерал-полковника Душина, он, чтобы усилить достоверность информации, неосторожно обронил фразу: «Руководство Главной инспекции об этом знает…»

Опытный начальник отдела на этот раз ошибся, он явно не ожидал мгновенной реакции на свои слова от мудрого царедворца Душина:

– Хорошо, если они знают, пусть сами и принимают решение! – философски заметил он и визировать документ не стал.

Вопрос завис. Информировать маршала не стали. Однако оказалось, что руководство ГИМО менять свои планы не собиралось и представило документы для награждения в Административный отдел ЦК КПСС. Заместитель Москаленко занимал слишком высокую должность, а генерал-антисоветчик был приближенным маршала, поэтому мнение секретаря парткома Инспекции в данной ситуации было несущественным.

Виктор доложил об этом заместителю Малахова.

Полковник Растворов в отсутствие генерала Малахова исполнял его обязанности. Он хитро прищурил глаза и выдал соломоново решение:

– Проинформируй Москаленко, но только покажи ему документ. Пусть читает, а росписи не ставит.

Виктор так и поступил. Получилось всё на удивление просто и удачно.

Когда Виктор положил документ на стол перед маршалом, тот, прочитав его, сам спросил у него, хотя раньше такой вопрос никогда не задавал и расписывался автоматически:

– Расписываться надо?

– Не надо, – скрывая радость, спокойно произнес Виктор и быстро забрал документ.

Приехав на Лубянку, он доложил полковнику Растворову о выполненном поручении, подчеркнув, что маршал по каким-то причинам сам не проявил желание ставить свою роспись. Начальник был удовлетворен таким оборотом дела, и Виктор подшил документ в дело.

Казалось бы, что справедливость восторжествовала, и информация КГБ не позволит недостойным генералам получить высокие награды. Однако дело чуть не закончилось большим скандалом.

Секретарь парткома генерал-лейтенант Борисенко был честным, но прямолинейным. Недовольный таким развитием событий, он проинформировал лично руководство Административного отдела ЦК КПСС о том, что два генерала недостойны и для подкрепления своего тезиса добавил, что военная контрразведка тоже так считает.

Утром Виктора срочно вызвал возвратившийся из командировки генерал Малахов. Он говорил с кем-то по «кремлевке» и был явно обеспокоен. Жестом подозвав Виктора к себе и прикрыв телефонную трубку ладонью, он тихо спросил его:

– Вы что, проинформировали маршала?

– Да! – ответил Виктор, и уже понял, что добром это не кончится.

– Кто разрешил? – сурово спросил он, всё так же прикрывая ладонью трубку.

– Вас не было, и Виктор Константинович решил, что можно проинформировать маршала, но чтобы он не расписывался в документе…

Малахов секунду подумал, покачал головой и, недовольно сверкнув на Виктора глазами, произнес:

– С вами я разберусь. На наше счастье, Душина нет в Москве, и из ЦК позвонили мне. Но если он узнает!!!

Вот этого объяснять было не надо. О том, что сделает с ними Душин, лучше было не думать. В первую очередь достанется стрелочнику, которым был Виктор…

Тем временем Малахов делано равнодушно уже говорил в трубку:

– Мы этими генералами не занимаемся. А что на них есть? Да так, кое-какая информация у нас была, так для учета в работе… Что именно? Да вот… – и генерал зачитал полностью весь текст информации, которую докладывал маршалу Москаленко Виктор.

Откуда копия докладной оказалась в этот момент перед генералом, Виктор так и не понял. Очевидно, что начальниками в КГБ так просто не становятся. Опыт, знание оперативной обстановки, интуиция…

Генерал закончил разговор, печально посмотрел на Виктора и произнес:

– К нам едет куратор КГБ из Адмотдела ЦК генерал Горчаков. Вас вызовут к нему со всеми материалами по инспекции. Докладывайте ему результаты своей работы и доказывайте свою правоту. Учить вас не надо. Раз вы такие умные, что без санкции информируете руководство Министерства обороны.

Через несколько часов Виктор входил в кабинет заместителя Душина, который освободили по такому случаю для куратора КГБ.

Генерал доброжелательно пригласил Виктора за стол напротив себя и сказал:

– Показывайте, что вы наработали по Главной инспекции.

Виктор положил перед генералом несколько справок, и тот внимательно стал их изучать. Минут через двадцать Виктор заметил, что на лице генерал иногда проскальзывает улыбка. Но вот он отложил документы в сторону, стал строгим и стукнул кулаком по столу.

Все, подумал Виктор, сейчас я услышу приговор.

– Давно обслуживаете Главную инспекцию? Раньше, насколько я знаю, её никто не обслуживал, как и ГлавПУр и Главное управление кадров…

– Четыре года…

– Прилично! И агентура есть?

– Есть. Около десяти…

– И среди генералов?

– Генералов – шесть. Один – утвержден руководством КГБ, как ценный агент.

Генерал из ЦК слегка приподнял бровь и удобнее устроился в кресле напротив.

– Знаешь, что я скажу. Правильно работаешь. Этих генералов я знаю лично. Заместитель Москаленко приезжал к нам в Чехословакию, где инспектировал Центральную группу войск. Негодяй! Он и взятки брал, и пил, а в гарнизоне, где я был начальником особого отдела дивизии, он изнасиловал жену офицера, которая работала заведующей гостиницей. Почему по материалам не заводите дело проверки?

– Это решаю не я… – пожал плечами Виктор.

– Хорошо, я скажу об этом Душину. Все, вы свободны. Работайте. Желаю успеха…

Виктор выскочил из кабинета с радостным ощущением, что, похоже, «пронесло», и поспешил доложить начальнику отдела о содержании разговора с проверяющим. Тот никак не прокомментировал его доклад и сказал:

– Ждите результатов.

Результаты были. О чем говорил ответственный сотрудник Адмотдела ЦК с Душиным, неизвестно, но дел на генералов никто заводить не стал. Тем не менее вскоре они были уволены из Главной инспекции по возрасту. Как говорится, дело сделано, но генерал генералу глаз не выклюнет… Виктор продолжил работать в той же должности, но вскоре получил звание «подполковник» на ступень выше, что в КГБ происходило реже, чем награждение орденом.

В 1985 году Москаленко умер в возрасте 83 лет. Маршал Советского Союза. Дважды Герой Советского Союза. Герой Чехославакии. Он был действительно выдающимся военачальником, исторической личностью. На посту заместителя министра обороны его сменил генерал армии Владимир Леонидович Говоров. Еще некоторое время Виктор проработал в контакте с ним.

Генерал армии Говоров был сыном одного из самых прославленных военачальников Великой Отечественной войны, Героя Советского Союза маршала Л.А. Говорова. По роду службы Виктору пришлось повидать немало автобиографий военнослужащих, в том числе выдающихся военачальников, но лишь один из них – Говоров В.Л. – мог написать о себе: «Я генерал армии Говоров Владимир Леонидович… являюсь заместителем министра обороны. Мой отец – Маршал Советского Союза Говоров, заместитель министра обороны. Мой тесть – Маршал Советского Союза Неделин, заместитель министра обороны». Жена Говорова была дочерью маршала артиллерии Неделина.

У прочитавших эти строки может закрасться подозрение, что вот она, пресловутая семейственность, когда сыну известных родителей была предрешена успешная военная карьера. Но с генералом армии Говоровым все было наоборот. Несомненно, что имя отца играло роль в его военной карьере, но и сам он был образцовым офицером и генералом. В службе он прошел абсолютно все должности, сохранив при этом удивительную скромность, интеллигентность и чуткость, не говоря уже о выдающихся военных знаниях и способностях.

Вскоре после назначения на должность Главного инспектора у Говорова был юбилей – 60-летие. За это время Говоров встречался с подполковником Дмитриевым нечасто. Первый раз – при знакомстве, и еще дважды для обсуждения незначительных проблем. На этот раз повторилась ситуация, аналогичной той, когда поздравляли маршала Москаленко.

К Говорову зашли с поздравлениями генерал-полковник Душин, секретарь парткома КГБ и Виктор. Душин с Говоровым расцеловались, чувствовалось, что отношения у них были прекрасные, были сказаны все подобающие случаю теплые слова.

Секретарь парткома и Виктор стояли рядом, наблюдали и улыбались. Затем Душин повернулся к ним и представил секретаря парткома и Виктора. Когда Душин представил Виктора, Говоров, ни на минуту не задумавшись, ответил ему: «Ну, что вы, Николай Алексеевич. Мы с вашим работником знакомы, часто встречаемся и решаем все вопросы!»

Это был высший пилотаж аппаратного поведения, когда, в общем-то, банальная фраза приобретает глубокий подтекст. Несмотря на то, что Говоров и контрразведчик, оперативно обслуживающий Инспекцию, были едва знакомы, он преподнес это так, будто они знакомы давно и работают в самом тесном контакте.

Ему ничего не стоил этот комплимент в адрес Виктора, но тем самым он подчеркивал свое доброе отношение к КГБ в целом и привязывал Виктора к себе обязательным для всякого порядочного человека чувством благодарности. Есть чему поучиться!

В другой раз после инспекторской поездки на Север он вызвал Виктора и после долгого и, как тому показалось, мучительного для Говорова вступления, наконец, спросил, есть ли у КГБ какая-либо информация о поведении на Севере своего первого заместителя генерал-полковника Круглова.

Тут необходимо некоторое отступление. Генерал-полковник Круглов до назначения на эту должность длительное время служил командующим Закавказским военным округом. А ЗакВО – это три великих кавказских республики – Азербайджан, Армения и Грузия, руководителями которых являлись два члена и один кандидат в члены Политбюро. К ним надо прибавить всю многочисленную партийно-хозяйственную элиту республик, с которыми командующий округом просто обязан был регулярно встречаться и поддерживать наилучшие отношения. Отсюда следует, что, по законам кавказского гостеприимства, он должен был участвовать с ними в бесконечных застольях, достойно реагируя на вопрос-требование местных вождей и тамады: «Ты нас уважаешь?!»

Известно, что мера уважения на Кавказе, как и в России, определяется количеством выпитого совместно вина. Поэтому, несмотря на крепкое здоровье, длительное пребывание на Кавказе не прошло для генерала Короткова бесследно. Поэтому иногда случалось, что во время служебных командировок в войска он неожиданно пропадал на несколько дней, а потом появлялся с неважным самочувствием.

Это всем было известно, но из уважения к нему все, в том числе и вышестоящие начальники, старались не замечать неприятных эксцессов в поведении генерала. А уважать его было за что. Это был не просто грамотный генерал и опытный военачальник. Он обладал выдающимся умом, аналитическими способностями и тем, что отличало его от других генералов его ранга – он не утратил с годами и должностями способности лично писать служебные документы и генерировать идеи. Более того, он любил эту работу.

Естественно, что Виктор стремился к общению с таким человеком. Вместе они неоднократно обсуждали с ним серьезные проблемы боеготовности армии, принципы и методику инспектирования, возможные варианты переподчинения Инспекции аппарату ЦК КПСС, чтобы в меньшей степени инспектора зависели от собственного ведомства, и многое другое.

В разговорах с Виктором генерал был всегда откровенен, но держался не на равных, ясно давая понять, что считает свою точку зрения исключительно верной. На реплики Виктора реагировал остро, стараясь непременно отстоять собственное мнение, которое в большинстве случаев было обоснованным. Он знал о своих незаурядных способностях, в связи с чем для него невозможно было явно выражать согласие с чужим мнением, даже если оно было верным.

До этого в большинстве случаев Виктору удавалось устанавливать с высшими руководителями видимость равных отношений, но с генералом Коротковым этого не произошло. Тем не менее Виктор очень дорожил общением с ним – генерал давал ценную для военной контрразведки информацию и расширял его кругозор по военной проблематике. Словом, с ним Виктора связывали довольно тесные служебные отношения.

Вот в какой ситуации Говоров задал Виктору свой непростой вопрос. По тому, как неуверенно вопрос был задан, чувствовалось, что разговор на эту тему ему неприятен и инициатива явно исходила сверху, возможно, из Административного отдела ЦК КПСС.

Отвечать на вопрос Говорова о его заместителе Виктору было вдвойне неудобно. Не из соображений субординации, она для контрразведчиков как бы выводилась за скобки, а из-за личной симпатии к генералу и потому, что по опыту придворных интриг он точно знал, что любые конфиденциальные разговоры на такую тему рано или поздно становятся известными именно тем лицам, которым о них знать нежелательно.

Поэтому он спросил: «А у вас есть какая-нибудь информация?»

Говоров ответил, что ему известны только слухи об отсутствии генерала на службе во время командировок в войска в течение нескольких дней. Виктору тоже пришлось сказать: «У нас есть только такая же неперепроверенная информация». На этом неприятная тема была исчерпана.

В тот период Говоров был одним из первых претендентов на должности министра обороны или начальника Генштаба. У него были для этого все объективные данные – возраст, здоровье, знания и прекрасный послужной список. И он знал об этом, что, возможно, и сыграло с ним злую шутку.

При составлении планов инспектирования войск и в ходе самих поездок он стал интересоваться вопросами, выходящими за рамки плановых проверок, что могло быть расценено как начало им подготовки к занятию более высокой должности. И это не осталось незамеченным в «верхах».

Как раз в это время произошла трагедия на Чернобыльской АЭС. В стране, в высшем ее руководстве царила паника, и в связи с происшествием активно обсуждался вопрос о повышении роли Гражданской обороны (нынешнее МЧС), чтобы застраховать себя на случай возникновения подобных чрезвычайных ситуаций или уменьшить их опасные последствия в будущем.

Высказывалось предположение о том, что для усиления роли Гражданской обороны необходимо, чтобы ее возглавил серьезный военачальник в ранге первого заместителя председателя Совмина. Естественно, что на эту должность руководство Министерства обороны предложило Говорова, и он не смог отказаться. Этим руководство Минобороны решало одновременно две задачи – и кандидата на ответственную должность предложили достойного, и от возможного конкурента на высшие должности в Министерстве обороны избавились.

На посту начальника Гражданской обороны генерал армии Говоров прослужил до августа 1991 года, когда произошла массовая смена старых руководящих кадров в Минобороны. В начале 1992 года он был уволен в запас по состоянию здоровья. После этого он много лет возглавлял Комитет по делам ветеранов и сделал очень много полезного в деле социальной защиты военнослужащих, ветеранов военной службы и военных пенсионеров.

Всего с выдающимся коллективом генералов и офицеров Главной инспекции Виктору довелось проработать около десяти лет, чем он гордился, так как многое от них узнал, многое понял и многому научился.

Ретроспектива

Вскоре после событий 1991 года Главная инспекция была ликвидирована, так же как и Главное политуправление СА и ВМФ. Но через несколько лет возродилась снова. За эти годы армией руководили слишком много министров, комиссаров и инспекторов: от генерала Кобеца до старшего лейтенанта… и пресловутой советницы министра Грачева Агаповой. Результаты их деятельности известны. Только спустя двадцать лет армия стала приходить в себя после перманентных «реформ-сокращений» и сердюковской тотальной коррупции. Ее боеготовность и боеспособность растут, постепенно по мере возрождения патриотизма растет и авторитет военной службы.

Военная контрразведка, как важное направление деятельности ФСБ, играет в этом процессе заметную роль. Но об этом позже…

Лиссабон. Сметанин и «Миллион»

В 1981 году выпускник Военно-дипломатической академии майор Геннадий Сметанин был направлен помощником военного атташе в посольство СССР в Португалии.

До этого он закончил престижное Киевское общевойсковое командное училище, три года поработал порученцем в политотделе ГРУ, выезжал в короткую командировку во Францию, где с 1974 по 1977 год работал переводчиком в посольской резидентуре ГРУ.

Приезжая из Франции в отпуск, Сметанин не забывал делать своему высокому покровителю дорогостоящие подарки. Жена генерала очень ценила услужливого офицера и постоянно напоминала мужу, что ему нужно помочь в продвижении по службе. Генерала не пришлось долго уговаривать, ему было приятно, что этот услужливый молодой офицер постоянно оказывает ему знаки внимания и уважения.

Поэтому по возвращении из командировки Сметанин получил сначала назначение в Оперативное управление на участок стратегической разведки европейского региона, откуда вскоре был направлен в новую загранкомандировку в Португалию.

Приняв у предшественника на связь агентуру, он в течение нескольких месяцев не проявлял вообще никакой инициативы в оперативной деятельности, что не осталось незамеченным со стороны непосредственного начальства.

Военный атташе полковник Климов пару раз на ежемесячных совещаниях упоминал в присутствии коллег, что Сметанин, недавно прибывший в страну, пока не проявляет должной инициативы и активности в работе. Очевидно, эти замечания не возымели должного эффекта, поэтому вскоре Сметанин оказался «на ковре» в кабинете начальника.

– Прошу садиться, товарищ капитан, – вежливо начал беседу полковник, – как работается, какие проблемы, может, есть трудности с устройством семьи?

Это были, в общем, дежурные вопросы, но Сметанин не первый год был в армии и отлично понимал, что за этим вызовом к начальнику могут последовать конкретные претензии, а впоследствии оргвыводы.

На этот раз он был готов к ответу.

– Товарищ полковник, я очень внимательно изучал оперативную обстановку в стране и пришел к выводу, что, учитывая наш интерес к главному противнику, надо в первую очередь обратить внимание на сотрудников посольств США и Великобритании.

– Хорошо, об этом мы в первую очередь и говорим на всех совещаниях. Что конкретно вы предлагаете?

– Товарищ полковник, при подготовке наше внимание обращали на изучение языка страны пребывания, но недостаточно готовили к работе по главному противнику. Считаю, что португальские спецслужбы предполагают, что мы будем в первую очередь искать свои источники среди португальских военнослужащих и граждан, таким образом, если мы сделаем акцент на работу по американскому и английскому посольствам, она может оказаться более эффективной.

– Допустим. И что конкретно вы предлагаете? – уже с интересом продолжал начальник.

– Конкретно я прошу вашего разрешения для посещения мной и женой курсов английского языка, а также разрешения для посещения элитного теннисного клуба, где были замечены многие представители посольств западных стран.

– Допустим, что такое разрешение я смогу получить у руководства посольства, но вопрос финансирования… Это будет стоить немало! – засомневался полковник.

– Товарищ полковник, игра стоит свеч! Объясните им, что это необходимо для острых оперативных мероприятий. Результаты оправдают затраченные средства очень скоро! – настаивал Сметанин.

– Хорошо, напишите рапорт на мое имя и представьте обоснованную смету расходов. Минимальную! Если мы отпугнем большой цифрой, то нам сразу же откажут и больше разговаривать не станут! Если дела пойдут успешно, потом будем просить еще. Жду доклада! – напутствовал его полковник.

Сметанин покидал кабинет полковника с чувством ликования. Его тайные планы по установлению контакта с сотрудниками американского посольства стали осуществляться, причем при содействии собственного руководства. Он подумал о том, не поделиться ли этой новостью с женой, но решил, что еще рано.

Сметанин слишком дорожил достигнутым на поприще карьеры, чтобы размениваться на мелочи. Пока его карьера в военной разведке при содействии генерала шла успешно, даже слишком. За короткий срок он побывал уже в двух зарубежных командировках, причем в странах главного противника.

Дальше неизбежно будет большой перерыв, отсидка на тупиковых должностях в аппарате ГРУ, и как сложится дальнейшая карьера, непредсказуемо. Ведь генерал скоро уйдет в отставку, и коллеги, которые его недолюбливают, как только его связи вверху ослабнут, обязательно сведут с ним счеты.

Следовательно, на родине ему искать нечего. Его будущее и перспективы могут быть только на Западе. Там, в «свободной мире», с его способностями он легко сможет добиться настоящего успеха, денег и славы.

Но при этом Сметанин понимал, что на Западе даром ему никто ничего не даст, для этого он должен добыть и принести сотрудниками иностранных спецслужб ценную разведывательную информацию.

Такой информацией он обладал, теперь надо было её подготовить и классифицировать, затем установить контакт с сотрудниками американской или английской резидентуры, а потом дозированно передавать им собранную информацию, чтобы не продешевить. Он знает себе цену – минимум миллион долларов, а для начала – несколько сот тысяч…

Получив разрешение от руководителя аппарата военного атташе, Сметанин приступил к реализации своего плана. Первым делом он вместе с женой записался на курсы английского языка. Язык давался им легко, и через четыре месяца они свободно могли общаться с англоговорящими иностранцами.

Теперь Сметанин приступил к осуществлению намеченного плана. Первым делом он стал членом элитного теннисного клуба. Приняли его без особых проволочек. Он стал там первым советским дипломатом, поэтому вскоре познакомился с несколькими членами клуба. К сожалению, среди этих знакомых не было представителей посольств США и Великобритании. Несмотря на это, Сметанин продолжал настойчиво посещать не только матчевые игры, но и тренировки. Сам он играл неважно, но это его не смущало. Зато он активно болел и изображал из себя знатока тенниса.

Вскоре ему удалось выяснить, что из американцев часто посещают клуб военный атташе полковник Джон Нортон и его помощник капитан Скот Хьюз. В резидентуре было досье на многих сотрудников иностранных посольств. Хьюз, похоже, был технарём и занимался электронным шпионажем, а вот Нортон слыл «крутым» вербовщиком. Сметанин чувствовал, что объект его устремлений не только азартно и результативно играет в теннис, но и лично участвует в шпионских акциях. По крайней мере, его послужной список включал в себя работу в нескольких странах и явно успешную.

Не заметить Нортона было невозможно. В теннис он играл отменно, на хорошем профессиональном уровне и часто выигрывал клубные турниры. Около него всегда были коллеги и болельщики, поэтому повод для знакомства Сметанин искал долго. Наконец, однажды, когда Нортон после очередной победы возвращался в раздевалку, Сметанин решился – сейчас или никогда! – и подошел к нему.

Он заранее заготовил для такого случая нужные слова, предвидя, что времени для длительного разговора, скорее всего, может не быть. Поэтому его монолог был краток, хотя и излишне эмоционален.

– Я кадровый сотрудник ГРУ капитан Сметанин. Хочу порвать с тоталитарной советской системой и бороться с ней в контакте с американской разведкой. Я восхищаюсь Америкой и мечтаю о жизни в свободной стране. Для этого хочу получить политическое убежище в США и достойное вознаграждение… – от волнения голос его прервался, на лбу выступила испарина, он отвел взгляд и замолчал.

На мгновение Нортон даже растерялся от неожиданности. «Провокация! – мелькнуло у него в голове. Но в следующий момент опыт матерого разведчика подсказал: – Не похоже. Слишком этот русский искренне волнуется, такое трудно сыграть. Потом, что я теряю? Провокатора легко изобличить при проверке. Зато в случае, если Сметанин не лжет и сам идет на контакт, завербовать советского разведчика – такая большая удача выпадает раз в жизни».

Он еще раз внимательно посмотрел на собеседника и произнес традиционное:

– О'кей! Встретимся завтра, – назвал адрес одной из своих конспиративных квартир, отвернулся от Сметанина и непринужденно размахивая ракеткой, зашагал в раздевалку.

Нортон быстро привел себя в порядок после игры и через двадцать минут был в своем офисе в посольстве. Никому не сообщив о полученном предложении, он решил немедленно собрать как можно больше информации на Сметанина. Оказалось, что в базе данных резидентуры ЦРУ в Португалии на этого капитана была только официальная информация. За полгода работы в Аппарате военного атташе он ничем себя не проявил, поэтому и не привлек к себе повышенного внимания.

Промелькнула, правда, недавно информация о том, что атташе светского посольства с женой посещают курсы английского языка. Агент «Иден», преподававшая на курсах, сообщала, что Сметанины очень заинтересованы в изучении английского языка, стараются и имеют явные успехи. Она отметила также, что Сметанин скуп в расходовании денег, но жена очень следит за своей внешностью, считая себя красавицей, и, втайне от мужа, покупает дорогие украшения. Это было уже что-то.

Нортон сел писать шифровку в Лэнгли, в которой сообщил о предложении Сметанина, об имеющейся на него информации и о целесообразности немедленно приступить к активной разработке русского разведчика, считая данный контакт очень перспективным.

Ответ пришел немедленно. К нему вылетает куратор и группа прикрытия для проведения активных мероприятий по Сметанину.

После разговора с Нортоном по пути на службу Сметанин неоднократно проверялся, но слежки не обнаружил. В кабинете он лихорадочно перебирал документы, словно искал что-то. Потом взял себя в руки и принял решение: «Надо вести себя так, будто ничего не было. Все нормально! Работаю по плану, но постепенно надо собирать материал для передачи первой части информации “новым знакомым” и подумать о сумме вознаграждения. Главное, не продешевить!»

Сметанин знал себе цену. Его амбиции были безграничны – он считал, что для обеспечения безбедной жизни на Западе он должен получить от новых хозяев не менее миллиона долларов. О риске он почти не задумывался – верил в свою счастливую звезду, ведь пока ему всегда и во всем везло…

Однако ночью он долго не мог заснуть. Мучили кошмары. То полковник Климов вызывал его для доклада и ничего не говорил, только смотрел и укоризненно качал головой. То на теннисном корте мяч медленно летел прямо ему в лоб. Сметанин видел, как мяч неуклонно приближается, но не мог пошевелиться, чтобы уклониться от удара.

В тревожном сне он думал о предстоящей встрече с Нортоном, о том, как лучше объяснить, почему ему нужна сразу такая большая сумма денег. На ум пришло, что обычно люди проигрывают такие деньги в карты, в казино, тратят их на любовниц. Лучшего предлога для того, чтобы положить начало будущему богатству, он так и не придумал.

Наутро, придя на работу, Сметанин старался всё делать, как обычно. Зашел к секретарю начальника, и, зная, что тот до конца дня не вернется из загородной поездки, поинтересовался:

– Людмила Петровна, хотел доложиться о вечерней встрече. Можно ли побеспокоить начальство?

– Мы в отъезде, если начальник будет звонить, я ему сообщу о вас, – секретарь военного атташе имела привычку отождествлять себя с начальником и всегда говорила о нем во множественном числе – «Нас нет», «Мы пока заняты»…

– Спасибо! Что бы я без вас делал! – предельно искренне польстил ей Сметанин.

Затем он зашел к седовласому капитану второго ранга Амелько и, чего за ним не наблюдалось ранее, предложил свои услуги:

– Нужна моя скромная помощь в организации воскресного пикника?

Морской офицер был серьезен и сосредоточен – он осваивал компьютер, играя в тетрис и морской бой, поэтому ответил не сразу:

– Мне не до пикников. Агентура сообщает, что натовцы затевают учения в Северном море, где собираются гонять наши атомные подлодки. Готовлю обстоятельный доклад в центр.

– Тогда семь футов под килем тебе!

– И тебя туда же, под киль… – пробурчал Амелько, не отвлекаясь от игры.

Сметанину с утра еда не лезла в рот, зато он жадно пил «колу».

«Надо бы выпить граммов двести виски, – тревожно думал он, – но нельзя, приходится сохранять голову трезвой, чтобы контролировать ситуацию».

За час до встречи с Нортоном Сметанин вышел из здания посольства и долго бродил по заранее отработанным маршрутам, пытаясь обнаружить возможную слежку. Он ни разу не повторил свой маршрут, чтобы не дать возможность собственной контрразведке обвинить его в сомнительном уходе от слежки.

Наконец он подошел к месту назначения – это был неприметный особняк за высоким каменным забором. Под пристальным взором скрытых камер наблюдения он вошел в калитку.

Нортон, как гостеприимный хозяин, тут же появился на пороге дома. На самом деле он нервничал не меньше своего визави. Переживал, вдруг Сметанин передумает, или встреча отменится по какой-то независящей от него причине. Однако при встрече оба не подавали виду, скрывая свое волнение. Нортону это удавалось лучше.

– Привет, Геннадий! Как настроение? Как здоровье? – традиционная ковбойская улыбка не сходила с его лица.

– Всё о'кей, – сдержанно произнес Геннадий.

– О'кей так о'кей, – охотно согласился Нортон, – тогда приступим…

Он подробно расспросил Геннадия о его обязанностях в аппарате военного атташе, о резидентуре ГРУ, о сотрудниках посольства. Сметанина удивило, насколько хорошо американцы осведомлены о работе советской разведки в Португалии.

Когда в процессе разговора, точнее разведывательного опроса, Сметанин заикнулся о том, что у него проблема с карточным долгом в размере 265 тысяч долларов, то Нортон решительно уклонился от обсуждения финансовой стороны дела.

– Сначала – товар, потом – деньги! – решительно отмел он притязания Сметанина. – Я жду вас здесь же ровно через неделю. Приготовьте материалы по интересующим нас вопросам, тогда поговорим об интересующих вас деталях сотрудничества.

На следующей встрече Сметанин выложил очередную порцию материалов о деятельности резидентуры ГРУ, но далеко не всё, чем располагал. Он ждал и надеялся, когда наконец американцы отреагируют на его завуалированные требования об оплате услуг.

Однако у циничных америкосов были свои планы. Они играли в шпионские игры по своему многократно отработанному сценарию. После второго непродолжительного опроса Нортон пригласил его в соседнюю комнату. Там находились два специалиста с аппаратурой. ЦРУ перестраховывалось, организовав для Сметанина проверку на полиграфе, так как считало подставу со стороны советской разведки вполне вероятной.

«Полиграф», – понял Сметанин. Он подозревал, что его хозяева могут придумать какой-то фокус с проверкой, но не ожидал, что испытание на пресловутом «детекторе лжи» ему придется проходить именно сегодня.

– Не возражаете, если мы уточним некоторые ваши ответы с помощью этого чуда техники? Наши специалисты знают свое дело. Они работают быстро и точно. Как все в Америке, – всё с той же приклеенной голливудской улыбкой предложил Нортон.

– Не возражаю, – Сметанин был слегка оскорблен, что после того, как он выдал им кучу конфиденциальной информации о работе резидентуры ГРУ в Португалии, американцы, тем не менее, еще проверяют его, но отступать было поздно, и он изобразил на лице бесшабашную готовность ко всему. Кроме того, он всё еще считал себя самым умным и везучим, следовательно, и на этот раз ему повезет, он пройдет проверку на «полиграфе» без сучка, без задоринки.

Два серьезных специалиста-психолога из ЦРУ молча прикрепили к нему кучу проводков и попеременно стали задавать дурацкие однообразные вопросы. Длилось это более часа. Специалисты очень старались, один даже вспотел и часто вытирал со лба пот.

Сметанин вначале слегка нервничал и отвечал на вопросы с иронической ухмылкой, потом просто физически и морально устал. Ему надоело монотонное занудство проверяющих, но от этого он только успокоился и результат проверки стал для него безразличен.

Нортон, с интересом наблюдавший за реакцией испытуемого, был слегка раздражен и удивлен его реакцией. Обычно подопытные вели себя более нервно.

Наконец проверка была завершена. Сметанин сдал этот экзамен на отлично. Тесты не выявили лжи даже в его ответах на вопросы об игорном долге. В качестве награды за это Нортон вручил Сметанину большой пакет, в котором находилось 265 тысяч долларов.

– Мы выполняем вашу просьбу о денежной помощи в вашем затруднительном финансовом положении…

Нортон произнес это с долей иронии, он до конца не верил в сказку о долге и считал, что Сметанин просто дорого оценивает свое предательство. Впрочем, это не имело значения по сравнению с тем, что ЦРУ приобрело ценный источник информации в советской разведке и уже получило от него значительный объем секретной информации.

Сметанин заглянул в пакет. Там лежали пачки новеньких зеленых купюр, от которых исходил дурманящий запах богатства.

– Не сомневайтесь. Здесь именно та сумма, о которой вы просили, – заметил Нортон, – теперь необходимо написать расписку…

Он положил перед Сметаниным ручку и бумагу и стал диктовать. Тот, стараясь не задумываться о содержании и последствиях своих действий, быстро написал:

«Я, Сметанин Геннадий Александрович, получил от американского правительства 265 тысяч долларов, в чем расписываюсь и обещаю ему помогать».

Так началась карьера агента американской разведки с псевдонимом «Миллион». Это произошло 1 марта 1984 года. В это время в СССР вовсю набирала силу горбачевская перестройка. В какой-то мере предательство Сметанина символически вписывалось в процесс деформации социализма и развала Советского Союза.

Сметанин не помнил, как он дошел до дома. Ноги несли его сами, но перед глазами маячили Нортон и его помощники, которые окручивали его проводами и без конца задавали свои навязчивые вопросы. Дома, в отсутствие жены, он с нескрываемым удовольствием несколько раз пересчитал свои 265 тысяч сребреников и стал думать, куда надежнее спрятать это богатство. Но впопыхах не нашел ничего лучшего, чем платяной шкаф.

Это было его ошибкой, но не роковой. Надо знать русских женщин, особенно жен военных, которые считают своей первейшей обязанностью знать во всех подробностях, чем занимается муж на работе, вне службы, сколько и чего лежит у него в карманах. Хотя Сметанина была послушна мужу во всем, и он приучил её не вмешиваться в его дела, но уж платяной шкаф точно относился к сфере её компетенции.

Через несколько дней, придя с работы, он застал жену, недоуменно рассматривающую на столе конверт с пачками долларов. Он не растерялся и, приложив палец к губам, отвел жену в ванную комнату. Там он открыл краны с водой и тихо сказал ей:

– Это я заработал. Заработал своей головой. Эти деньги позволят нам в будущем обеспечить себе безбедную жизнь… – пояснил он.

– А что мы будем с ними делать? Это ведь такие деньги! – не столько удивилась, сколько обрадовалась она.

– Я думаю, что со временем мы будем жить на Западе. В самом скором времени. Тебе ведь очень нравилась наша жизнь во Франции. Сейчас мы временно живем в Португалии. Но скоро… Посмотришь, у нас всё будет прекрасно! Я со своими способностями на Западе непременно выбьюсь в люди. Не сомневайся! Я уже начал собирать материал для книги, которая станет такой сенсацией, что мы сразу станем знаменитыми и заработаем целое состояние… – уверенно произнес он.

– Я тебе верю! Но что делать с этими деньгами? – деловито уточнила она.

– Подумай, куда можно их спрятать понадежнее. Пока…

– Я подумаю. Только ты будь осторожнее…

Раз дело приняло такой оборот, практичная Наташа проявляла разумную осторожность и считала своим долгом напомнить мужу о мерах безопасности…

– А ты мне помогай во всем. Вместе мы сможем гораздо больше, – воодушевился пониманием и одобрением его поступка со стороны жены Сметанин.

– Я согласна. Ты меня только научи…

Вскоре они успокоились и деловито обсудили все детали совместной работы. Жена охотно согласилась помогать Сметанину во всем, в том числе и в его шпионских делах.

Воодушевленный успешным началом своей тайной деятельности, Сметанин решил сыграть по-крупному. На следующую встречу с Нортоном он без предупреждения привел и свою жену.

– Знакомьтесь, это моя супруга – Наташа, – решительно отрекомендовал Сметанин слегка робевшую начинающую шпионку.

Нортон был шокирован. Немало лет проработав вербовщиком, он сталкивался с различными ситуациями, сам любил удивлять контрагентов, ставить их перед выбором, но такого от советского разведчика никак не ожидал, потому что давно усвоил основополагающий принцип разведки – бойся неожиданностей, они с большой вероятностью ведут к провалу. Однако другой принцип гласил – любую неожиданность надо уметь обращать себе на пользу. Он это умел.

Ретроспектива

Контрразведка в противостоянии с иностранными шпионами и предателями в рядах собственных спецслужб всегда имеет свой интерес. Это не просто защита государственной безопасности и секретов, не просто разоблачение иностранных шпионов, предателей, но также самоутверждение, постоянное поддержание рейтинга контрразведки в глазах правительства, завоевание авторитета и уважения в народе и победы в противоборстве с иностранными спецслужбами – таковы цели, задачи и неписаный кодекс поведения любой спецслужбы.

Иногда контрразведке необходимо вызвать у противника страх, и это тоже оправданно, особенно в условиях войны. Так, не случайно, что в первые же месяцы Великой Отечественной войны военную контрразведку назвали «Смерш» – смерть шпионам. Не зря в середине восьмидесятых годов в СССР было расстреляно около десяти разоблаченных иностранных шпионов. Даже то, что перебежавший к англичанам бывший майор ГРУ Резун озвучил версию, будто пойманных шпионов сжигают в печи на территории здания ГРУ на «Полежаевской», несомненно, должно рождать страх у потенциальных изменников. (Браво, сукин сын Резун!)

Но для контрразведки всегда остается важным понять, что конкретно или какой комплекс причин привел к тому, что противник смог завербовать нашего гражданина, что привело к тому, что он встал на путь измены и почему не был своевременно выявлен и разоблачен?

Бесспорным можно считать тезис, что шпионами не рождаются. Также факты свидетельствуют, что шпионы до момента предательства нередко бывают самыми обыкновенными людьми, а зачастую даже выделяются своими способностями и амбициями. А потом раз… и: жил нормальный человек, вдруг неожиданно оступился, и готово – шпион? Ясно, что так не бывает. А как бывает? Об этом существует тысяча и одна история предательства. Перефразируя классика, можно сказать, что предателями становятся разные люди и приходят они к этому по-своему, а суть у них одинакова – они предатели.

В то же время. Лондон. Гордиевский (OVATION) и Миша

В это время в посольстве СССР в Лондоне исполняющим обязанности резидента внешней разведки был назначен полковник ПГУ КГБ Олег Гордиевский.

В 1962 году он закончил престижный Московский государственный институт международных отношений и сразу поступил в КГБ. С 1966 по 1970 год работал в Дании под прикрытием сотрудника консульского отдела посольства, где попал в поле зрения британской и датской разведок в связи с идеологическим перерождением на фоне событий «Пражской весны», реакции на них в западном мире и появления диссидентского движения в СССР.

По одной из версий, во время этой командировки он был задержан датскими спецслужбами при посещении дома терпимости, что позволило им совместно с ЦРУ завербовать его.

С 1970 по 1972 год Гордиевский работал в центральном аппарате ПГУ. С 1972 по 1978-й он – заместитель резидента и резидент посольской резидентуры КГБ в Дании. Среди сотрудников он отличался образованностью, читал книги на многих языках, за что коллеги из посольства его считали «белой вороной». Был общителен, но умел «держать дистанцию», не пил, не курил, занимался спортом. В работе был исполнителен и педантичен, но инициативы не проявлял. С 1978 по 1982 год он возвращается на родину и снова работает в центральном аппарате ПГУ.

В 1982 году Гордиевский едет в посольство СССР в Лондоне, где с января 1985 года исполняет обязанности резидента внешней разведки.

И уже спустя три года, в 1985 году, по наводке Эймса он в числе других попадает под подозрение в причастности к шпионской деятельности на иностранную разведку. Что конкретно, приведшее его на путь откровенного предательства, происходило с ним за эти годы, покрыто мраком.

Получив сигнал о подозрительном поведении Гордиевского, руководство ПГУ вызывает его в отпуск под предлогом предстоящего повышения по службе, где помещают в загородный дом КГБ и в течение суток допрашивают с использованием спецпрепаратов.

Очевидно, что допрос на полиграфе с использованием спецпрепаратов не дал однозначного результата (совершенно точно, что он, дослужив до должности резидента ПГУ, обладал навыками обмана полиграфа и поведения под воздействием спецпрепаратов), поэтому Гордиевского не подвергли аресту немедленно и оставили в том же доме под наблюдением «наружки».

Гордиевский использовал предоставленный шанс на сто процентов. 20 июля 1985 года он ушел из-под наблюдения, связался с сотрудниками британской резидентуры в московском посольстве и бежал из Москвы. По одним данным, его вывез в посольской машине через страны Балтии и Финляндию резидент МИ–6 в Москве. По другим данным, он с помощью английских дипломатов вылетел в Лондон из аэропорта Шереметьево.

По версии самого Гордиевского, перед вылетом в Москву его уже терзало предчувствие возможного провала. И все последующие события только усиливали его подозрения.

В аэропорту его не встретила служебная машина, хотя потом выяснилось, что она по ошибке ждала у другого выхода. На квартире он заметил следы негласного обыска, но не сильно обеспокоился и постарался убедить себя, что это могло быть следствием обычной практики. Он знал, что в ПГУ часто проверяли возвратившихся из служебных командировок сотрудников – «на всякий случай».

Обещанная ему встреча с начальником ПГУ Крючковым и председателем КГБ Чебриковым переносилась со дня на день неделю. В конце недели непосредственный начальник настойчиво стал предлагать Гордиевскому поехать вместе с женами на дачу КГБ, но Гордиевский отказался, сославшись на встречу с матерью и сестрой.

На следующей неделе руководство ПГУ срочно организовало совещание по проблемам вербовки британских высших должностных лиц с выездом на дачи КГБ, куда обязали прибыть и Гордиевского.

Там перед совещанием был накрыт стол с выпивкой. Присутствовали начальник ПГУ Грушко, генерал Голубев и полковник Буданов из Управления «К». Как только выпили, Гордиевский сразу почувствовал, что ему дали наркотик. Голова стала чужой, и поток слов сам неудержимо лился у него изо рта. Грушко сразу ушел, а оставшиеся коллеги начали жесткий допрос, продолжавшийся до тех пор, пока Гордиевский не потерял сознание.

Наутро у него болела голова. В холле он встретил полковника Буданова, который сразу заговорил о вчерашних событиях, но при этом вел себя так, как будто ничего не случилось.

– Зря вы так горячились. Вчера без всякого повода называли обычную беседу с коллегами возвращением к 37-му году…

Гордиевский принял предложенный вариант игры и тоже прикинулся ничего не помнящим:

– Ужасно болит голова. Накормили отравленными бутербродами. Извините, если в таком состоянии я наговорил чего-то обидного. Сами-то как себя чувствуете, я искренне переживаю за здоровье руководства Управления…

Сразу после этого разговора Гордиевской позвонил начальнику и, сославшись на плохое самочувствие, сказал, что хотел бы пару дней отлежаться дома. Начальник, не задавая лишних вопросов, разрешил.

30 мая, когда Гордиевский вышел на работу, Грушко и непосредственный начальник вызвали его и официально уведомили, что его «художества» в зарубежных командировках обсуждались наверху. Ему предложено уйти в отпуск, после которого в ПГУ он уже не вернется.

– Ты меня сильно подвел, – печально сказал ему начальник и на прощанье не подал руки.

Гордиевский отправил жену и детей к родственникам на Кавказ, а сам остался в Москве, согласившись поехать в санаторий КГБ «Семеновское», который находился в ста километрах на границе Московской области.

Там за ним вели наблюдение сотрудники местного УКГБ. Делали это непрофессионально, но возможно, именно такое поведение им и было предписано. Чтобы выйти на связь с английской разведкой, Гордиевский несколько раз под благовидным предлогом выезжал в Москву. Ему удалось связаться с кураторами из посольской резидентуры. В ходе поездок он тщательно проработал маршруты ухода. Там накоротке он попрощался с семьей, не сообщив жене о предстоящем бегстве.

10 июля он вернулся в Москву, отремонтировал автомашину, позвонил друзьям и назначил встречи с ними на месяц вперед. Усыплял бдительность контрразведки. По утрам, как обычно, он совершал пробежки, днем придерживался четкого распорядка, чтобы не дразнить наружное наблюдение. 19 июля, как обычно, он вышел на пробежку с небольшим полиэтиленовым пакетом, и больше его никто в стране не видел.

Впервые разоблаченному контрразведкой шпиону, находившемуся под постоянным наблюдением КГБ, удалось уйти из-под «наружки» и бежать за границу. Или ему это позволили?!

Существует версия, что Гордиевскому помогли скрыться. К нему и английской резидентуре благоволил Крючков, который через полковника Буданова якобы предупредил Гордиевского о подозрениях, который сделал всё возможное, чтобы за ним был ослаблен контроль. После побега Гордиевского Буданов был повышен в должности и стал генералом.

Осенью 1985 года в СССР Гордиевский заочно был приговорен к смертной казни с конфискацией имущества. Конфискация имущества была отменена в 1989 году, а в 1991 году демократическим руководством России его жене Лейле Алиевой и дочерям Марии и Анне по личной просьбе Маргарет Тэтчер разрешено было выехать из СССР к мужу и отцу.

Посол в Великобритании Замятин спустя годы рассказал, что весной 1989 года он получил телеграмму от Крючкова, в которой ему предлагалось лично встретиться и предложить Гордиевскому без каких-либо предварительных условий возвратиться в СССР, в этом случае ему гарантировались жизнь, работа и никаких обвинений. В точности, как генералу Орлову, проживавшему в США. Как и Орлов, Гордиевский предпочел оставаться там, где ему гарантировали безопасность.

Принято считать, что Гордиевский выдал разведке Великобритании всю известную сеть агентов ПГУ и ГРУ. Только из Лондона после его побега было выслано 70 советских дипломатов, журналистов и торговых работников. За предательство он получил 160 тысяч фунтов стерлингов. При содействии спецслужб написал в соавторстве и издал две объемных книги.

Достоверно известно, что он активно выступает в зарубежных СМИ с критикой российской внешней и внутренней политики и особенно деятельности российских спецслужб, поддерживает контакты с другими выходцами из России, проживающими в Великобритании и недружественно относящимися к своей бывшей родине.

С формулировкой «за служение безопасности Соединенного Королевства» Олег Гордиевский награжден английской королевой шестой по значимости государственной наградой Великобритании – орденом Святого Майкла и Святого Георга.

Ретроспектива

Гордиевский, как и Калугин, выделяется среди других матерых шпионов тем, что относительно свободно ведет себя на Западе. Не скрывается от всевидящего и карающего ФСБ. Жене и детям Гордиевского КГБ помог сменить фамилию и оказывает необходимую помощь. В чем дело?

Считается, что спецслужбы современной России не практикуют физическое устранение предателей и изменников родины. Однако события последних лет дают повод для сомнений. ФСБ и ГРУ не отрицают проведение спецопераций в отношении террористов, запятнавших себя кровью российских граждан.

Существует также мнение, что спецслужбы России и Запада соблюдают в определенных пределах неписаные правила поведения в отношение своих и чужих изменников и шпионов. Пойманных шпионов не расстреливают и нередко обменивают. Своих предателей устраняют крайне редко, обычно, если они нарушили несколько профессиональных заповедей.

Правило первое: можно выдавать псевдонимы завербованных агентов, но не реальные их фамилии, можно сообщать фамилии сотрудников, работающих под дипломатическим прикрытием. Нельзя сообщать информацию о причастности высшего руководства страны к инцидентам, которая может нанести ущерб стране или их личной репутации.

Правило второе: из любых правил есть исключение…

В то же время. Будапешт. Васильев. Блюдечко с голубой каемочкой

В то же самое время на должность помощника военного атташе советского посольства в Будапеште прибыл полковник ГРУ Владимир Васильев. Многие его коллеги к этому времени по нескольку раз побывали в служебных командировках в престижных западных странах. Но ему после окончания ВДА однозначно не везло.

В начале семидесятых выезжал в Канаду, но вскоре был выдворен оттуда в ходе кампании против советских разведслужб. Поэтому командировка в Венгрию незадолго до окончания службы его не сильно радовала. В семье подрастали дети, их запросы росли, а зарплаты Васильева и жены-учительницы едва хватало. Васильев ожидал, что его направят в страну, где платят доллары или франки, а попал в Венгрию. На форинты не сильно разгуляешься…

Однако первое впечатление о жизни в Будапеште оказалось хорошим. Коллеги встретили семью Васильевых на вокзале, провезли по одному из красивейших городов Европы и разместили в приличной квартире в центре города.

Служба оказалась рутинной: обязательные мероприятия, дипломатические приемы, экскурсии и банкеты с протокольными улыбками и дежурными фразами, за которыми скрывалась суть работы – установление и развитие контактов с источниками информации, необходимой разведке.

К сожалению, Васильеву, немало прослужившего в разведке, слишком бросались в глаза лицемерие и моральная закомплексованность, царившие среди сотрудников посольства в Будапеште. Невольно напрашивалось сравнение с поведением западных дипломатов, которые обладали безукоризненной внешностью и вели себя раскованно. Американцы вели себя даже слишком напористо и нагло, что, впрочем, можно было объяснить издержками абсолютной свободы.

Васильев внутренне презирал себя за чувство собственной неполноценности, поэтому в общении с американцами старался быть на высоте. Откровенно высказывал свою точку зрения при обсуждении мировых проблем, мог покритиковать уровень жизни в СССР и порядки в армии, но при этом всячески подчеркивал свои сильные стороны – любовь к авиации и принадлежность к воздушным асам (как-никак он являлся военным летчиком первого класса!). В ходе откровенных бесед об авиации он постепенно сдружился с американским военным атташе Ричардом Бакнером.

Всё в нашем мире закономерно. Знакомство, общение, совместные выпивки и откровенные беседы являются прологом к дружбе. Но это у обычных людей, а у разведчиков одно на уме – использовать партнера в собственных интересах…

Однажды в процессе очередной поездки по достопримечательностям столицы, которую организовал МИД Венгрии, Васильев и Бакнер оказались в уютной забегаловке, стилизованной под рыбацкую корчму. На стенах живописно расположились муляжи рыб и раков, рыбацкие сети и удочки. Призывно пахло жареной рыбой, а к ней обязательно полагались местное «пойло» – винные фройчи и палинка.

Словом, все располагало к откровенному разговору. Поэтому у Васильева вполне естественно сорвалось с языка то, о чем он постоянно думал в последнее время:

– Ричард, скажи честно, вот чего тебе не хватает для полного счастья?

– Денег! Только денег… – не задумываясь, ответил Бакнер. Как настоящий апологет «американской мечты», он обладал могучим инстинктом обогащения.

– И что бы ты сделал, если бы неожиданно получил миллион долларов? – продолжал допытываться у коллеги Васильев.

Тут американец слегка задумался. «Действительно, что делать с внезапно свалившимся на тебя миллионом?» Потом сообразил, что его русский друг ждет от него какого-то другого, конкретного ответа. «Похоже, у него проблема с деньгами, и он прозрачно намекает, что ищет способы заработать. Теперь главное дать ему надежду и не спугнуть!» – решил он и ответил уже наверняка:

– Я бы вложил деньги в бизнес. Открыл свое дело! А чего тебе не хватает для полного счастья?

– А мне не хватает пять тысяч рублей на покупку машины. Возможно, на эти деньги в СССР можно приобрести еще небольшой домик в деревне, чтобы на пенсии было где отдохнуть вдали от московской суеты, – сообщил о своем заветном желании Васильев.

– Ты меня удивил. Так мало хочешь? – вначале он действительно удивился скромным запросам советского коллеги, но тут же сообразил, как дешево его можно будет купить.

– А большего сейчас мне не нужно. Просто хочу реализовать программу-минимум, намеченную на эту командировку за границу…

– А разве так трудно эту программу осуществить на вашу зарплату? – прикинулся Ричард.

На самом деле он отлично осведомлен о финансовых возможностях своего визави. Что-что, а условия работы и финансовые возможности своего противника разведки знают свято. Русские, как «Отче наш», а американцы, как собственный счет в банке.

В ответ на его риторический вопрос Васильев только грустно махнул рукой.

Расстались они довольные состоявшимся откровенным разговором. Васильев облегчил душу, рассказав о своих мечтах, а американец уже предчувствовал реальный успех в операции по вербовке русского летчика из резидентуры ГРУ.

Васильев в течение следующего дня несколько раз вспоминал об этом разговоре, но потом забыл, посчитав, что оба просто пошутили на тему, давно ставшую анекдотом. Однако Ричард в тот же день доложил о том, что сотрудник ГРУ нуждается в конкретной сумме денег, и они придумали простой и беспроигрышный ход. Решили передать необходимые Васильеву пять тысяч с соответствующим намеком на дополнительные выплаты и посмотреть, что из этого будет.

Если он возьмет их, то можно конкретно предлагать ему сотрудничество с ЦРУ. Если не примет, то продолжить плести вокруг него сеть. Так просто они от него теперь не отстанут.

Вскоре коллеги по шпионскому ремеслу встретились на очередном приеме. Перед уходом Ричард, проходя мимо Васильева, передал ему коробку конфет:

– Владимир, передай от меня привет и конфеты супруге, а внутри есть кое-что тебе – для счастья…

Передав коробку, Ричард отошел от Васильева и сразу присоединился к группе французских дипломатов. Владимир, заинтригованный этими словами, сразу уединился в туалете и открыл коробку. Там наряду с конфетами лежал конверт с деньгами. Владимир пересчитал – ровно пять тысяч рублей. Как в сказке! Там же была записка: «Не обижайся. Для меня пять тысяч рублей – пустяки. Пока в Советском Союзе деньги в цене, делай свое счастье. Не пытайся сглупить. Впереди еще много времени. Разбогатеешь – отдашь. С искренним уважением, Ричард».

Васильев испытывал противоречивые чувства. Намекнув Ричарду на то, что ему нужны деньги, он предполагал, что тот может отреагировать на это по-разному. Но то, что он использует ситуацию столь конкретно и прямолинейно, он не ожидал.

Внезапно до него дошел точный смысл произошедшего: это банальная вербовка, и, приняв деньги, да еще с такой запиской, он становится агентом ЦРУ. Первой его реакцией был страх и мысль, что надо немедленно вернуть Ричарду все деньги. Затем он немного успокоился и придумал себе в оправдание спасительную лазейку: деньги ему нужны, он сумеет их реализовать с выгодой и потом просто отдаст долг.

Это просто общепринятый в человеческих отношениях долг – в этой версии происшедшего он нашел для себя оправдание. Положив конверт с деньгами в карман, он дождался окончания приема, сел с коллегами в автобус и благополучно приехал домой.

Жена уже приготовила на ужин его любимую гречневую кашу с молоком.

– Как прошел прием? Ужинать будешь? – заботливо поинтересовалась она.

– Спасибо, я сыт, но с тобой за компанию с удовольствием посижу! Честно говоря, надоели однообразные изысканные блюда. К тому же у венгров вся еда такая острая. Еще пару лет, и можно заработать язву желудка… – этими разговорами Владимир пытался отогнать от себя мысли о деньгах и о предложении Ричарда, но это ему плохо удавалось.

– Да, кстати, тебе пакет с конфетами – от Бакнера… – сообщил он.

О деньгах жене говорить было нельзя. Она была настоящим патриотом. Если узнает о сомнительном денежном подарке от американской разведки, не только не поймет, но и заставит докладывать начальству или сама сообщит. Патриотка! Да, она такая, а он – вырос без отца, в многодетной трудовой семье. Ему вспомнились летное училище, друзья-офицеры, коллеги по Военно-дипломатической академии… Ну и что? Теперь пусть все будет, как будет, решил он.

Он никогда не забудет день своей первой встречи с Ричардом уже в качестве агента иностранной разведки. Сколько раз до этого, обучаясь в ВДА, он проводил учебные встречи, закладывал сообщения в тайники и забирал их. Приходилось ему встречаться и с иностранными агентами ГРУ. Но сейчас ему предстояла личная встреча с куратором из ЦРУ. Сегодня ему впервые предстояло работать на обратной стороне.

Инициатива встречи исходила от Ричарда. Разведчики из ЦРУ часто перестраховываются в свое работе, опасаясь подстав со стороны КГБ. Но если принимают решение о вербовке и работе с агентом, то сразу берут быка за рога. Так они поступили и в этом случае. На очередном приеме Ричард сам подошел к нему и «дружески» порекомендовал ему:

– Владимир, я считаю, что нам надо встретиться в более спокойной обстановке и обсудить, как мы будем взаимодействовать дальше.

– О'кей! Какие у тебя будут предложения? Или я сам должен придумать? – деловито спросил Васильев.

– Я уже всё продумал и предусмотрел: завтра в 21.00 на углу… – он слегка наклонился к Владимиру и прошептал ему на ухо адрес, – я тебя узнаю.

«Не сомневаюсь, что всё это ты не сам придумал и все детали предстоящей встречи согласованы с президентом и страхуются группой прикрытия», – подумал Володя.

В этом не было ничего неожиданного. Он, как профессионал, знал и принимал правила игры. Они были придуманы не сегодня, не Ричардом и не Володей и изменить их было не в их воле.

ЦРУ мыслило реальными категориями. Объективно Васильев не располагал большими оперативными возможностями на своей сегодняшней должности в будапештской резидентуре ГРУ. Поэтому американцы стремились скрупулезно отработать с ним способы связи, особенно с использованием тайников, в расчете на будущее.

Они предполагали, что по возвращении в Москву он получит в ГРУ такую должность, на которой у него появятся более широкие возможности для добывания важной информации. В этих целях они рекомендовали Васильеву перед отъездом в СССР купить в Будапеште миниатюрный микроскоп с подсветкой для того, чтобы он мог читать получаемые от американской разведки микрограммы. В дополнение к ранее полученной шпионской экипировке ему передали также специальную шариковую авторучку для тайнописи, разведывательное задание и план связи на территории СССР.

В последние месяцы перед отъездом в Москву Ричард стремился всячески подбодрить Владимира и укрепить в нем убежденность в необходимости продолжения сотрудничества с американской разведкой. Он сообщил ему, что руководство ЦРУ высоко оценивает сотрудничество с ним, и он вместе с семьей со временем может получить американское гражданство. В подкрепление обещаний он несколько раз передавал ему значительные суммы денег в долларах и форинтах.

Вскоре Васильев понял, почему Ричард так обхаживал его в последнее время. Он вскоре должен был уехать из Венгрии, и ему предстояло передать агента на связь другому куратору из ЦРУ. Контрольную встречу и знакомство они назначили в гостинице «Панония».

Новым шефом Васильева оказался полковник Карл Мэй. Некоторое время они присматривались друг к другу, прощупывали, искали новые стимулы для поддержания контакта. Оба были профессионалами в своем деле, но понимали, что от личных отношений будет зависеть многое, если не всё.

Как принято, новое знакомство они отметили серьезной выпивкой – святое дело! И постепенно взаимопонимание было установлено.

Хотя о чем могла идти речь? Американцам он нужен был как активный и инициативный агент. Им от него нужна была только оперативно ценная информация, которая могла зависеть от его возможностей на новом месте службы и желания к сотрудничеству. Американцы считали, что ему некуда было отступать, что его игра в поддавки зашла слишком далеко.

Однако Васильев считал иначе, постепенно у него созревал план. Он решил на время пребывания в Венгрии продолжить сотрудничество, даже подыграть Мэю, который, естественно, очень хочет показать своему начальству, что при нем агент начал работать более эффективно.

Васильев решил проявить инициативу и собрать данные об авиации группы советских войск в Венгрии. Этим он завоюет авторитет у Мэя и руководства резидентуры ЦРУ и сможет заработать больше долларов, чтобы решить все бытовые проблемы после возвращения в Москву. Зато потом он, как это принято у летчиков, сможет «уйти на крыло» – уволиться из армии, купить домик подальше от Москвы и исчезнуть из поля зрения ЦРУ, чтобы зажить спокойно на заработанные деньги. Он действительно верил в реальность этого плана. По крайней мере, старался в это верить…

В Будапеште у Васильева состоялось еще несколько встреч с Мэем. Всё шло по плану – информация в обмен на доллары. И ничего личного. Затем пришло время расставаться. Владимир настолько втянулся в эту грязную работу, что с азартом брался выполнять любые задания ЦРУ. На последней встрече с американцем он даже почувствовал, что испытывает к нему искренние дружеские чувства. Они обменялись сувенирами и договорились, что последние инструкции агент получит завтра. Когда фельдъегерь привезет из американского посольства газеты и журналы, Васильев должен забрать оттуда журнал «Национальная география», в котором на микрочипе будут содержаться подробные инструкции по связи. Последний аккорд шпионской миссии в Венгрии закончился для Васильева успешно.

Командировка закончилась, и через четыре года Васильев вместе с семьей вернулся в Москву. За это время в Москве многое изменилось. Жизнь здесь бурлила, наполненная энергией перестройки. Идеи и лозунги Горбачева несли в мир обновление и вселяли надежды.

За прошедшие годы Васильев тоже изменился. В Будапешт уезжал полковник ГРУ, опытный разведчик, надеявшийся на то, что жизнь наконец-то подарит ему успех, радость и материальное благополучие. Теперь у него было много денег, но вместо радости в душе поселился страх, и о будущем он старался не думать.

Но надежда еще теплилась у него – Горбачев открывал перед Западом все двери нараспашку, снимались запреты, призывал в открытости, сотрудничеству и доверию. И Васильев надеялся, что вскоре его сотрудничество с американской разведкой может выглядеть не как измена родине, а как попытка лично способствовать взаимопониманию наших спецслужб. Это была его последняя надежда…

Но он не предчувствовал опасность. В это самое время завербованный КГБ сотрудник ЦРУ Эймс уже дал наводку на Васильева и военные контрразведчики в Москве уже начали его изучение. То, что он попал в поле зрения американской разведки, сомнений у военной контрразведки КГБ не вызывало, но это совершенно не означало, что он был завербован и тем более выдавал ЦРУ секретную информацию.

Специфика деятельности всех разведчиков мира такова, что они изучают иностранцев, а те одновременно изучают их, и все стараются использовать друг друга в собственных интересах. Всё дело в том, кто кого переиграет. Поэтому существует контрразведка, перед которой стоит задача сделать тайное явным. В связи с этим оперативным сотрудникам Первого отдела еще предстояло не только убедиться в том, что Васильев агент ЦРУ, о котором сообщил Эймс, но и собрать доказательства его шпионской деятельности.

Поэтому вскоре Васильев заслужил сомнительную привилегию быть зачисленным в досье КГБ как объект разработки с кличкой «Коммерсант».

Американцы планировали, что Васильев должен получить в ГРУ новое перспективное назначение. После этого он в течение года не должен пытаться выйти на связь с разведкой. Только через одиннадцать месяцев ему предписывалась начать слушать радиопередачи разведцентра, собирать материалы и подготавливать их для передачи…

Затем по соответствующей схеме он может попытаться выйти на связь. Вариантов возобновления связи было несколько: в случае выезда за границу и в Москве посредством постановки меток в обусловленных местах.

Однако на новом месте службы в ГРУ у него сразу же начались трения с сослуживцами. Сказать проще – его там не ждали! Причиной был неуживчивый и высокомерный характер Васильева. Летчики по определению народ сложный, а в разведчики из бывших летчиков вообще попадают случайно. Летчики часто эгоисты и индивидуалисты. Васильев, кроме того, не любил черновую работу, зато обожал крутиться около начальства и малейшие свои успехи выдавать за подвиги.

Несмотря на то, что Васильева не хотели принять в члены своего коллектива ни в одном управлении, в Управлении кадров ГРУ по странному стечению обстоятельств решили, что он достоин места в самом секретном подразделении – в нелегальной разведке. Возможно, здесь свою роль сыграло то, что Васильев, жадный по натуре, по рекомендации американской разведки при назначении на должность не скупился на подарки начальству.

Американцы, когда Васильев сообщил им о своей новой должности, вначале даже не поверили, посчитав, что он разоблачен и КГБ ведет с ними оперативную игру. Однако, взвесив все «за» и «против», пришли к выводу, что достаточно изучили своего агента и ему можно доверять, тем более что перспективы получения от него информации на новом месте службы были очень заманчивыми.

Васильев в это время думал только о том, как заработать еще денег для покупки домика в деревне. Он уже присмотрел такой.

ЦРУ поставило перед ним много конкретных задач и пообещало за это 30 000 рублей. Для выполнения шпионских заданий агент не жалел усилий. Его охватил азарт игрока, когда риск затмевает страх и здравый смысл. Ведь цель была так близка – много денег, покупка дома и автомобиля, увольнение из армии и исчезновение из поля зрения ЦРУ, обретение спокойствия и радости. Он настолько обнаглел, что стал записывать на диктофон выступление сотрудников на оперативных совещаниях в ГРУ. Кроме того, обобщал доступные ему по службе секретные сведения, которые выведывал у сослуживцев.

За короткое время «крот» сумел записать и передать американской разведке десятки кассет. А попался с поличным, как и большинство шпионов, на тайниковой операции.

Первое время на допросах Васильев пытался все отрицать, потом выбрал другую линию защиты – убеждал следователей, что мог бы выдать гораздо больше, но не стал, поэтому серьезного ущерба безопасности Родины не нанес. Однако постепенно, под давлением неопровержимых улик, шпион вынужден был признаться, что из корыстных побуждений всеми силами стремился выполнить любые задания иностранной разведки.

Над разоблачением Васильева работала большая группа контрразведчиков Первого отдела. Профессиональным разработчикам из Второго отделения, возглавляемого полковниками Малаховым и Седовым, в тесном контакте со следователями КГБ пришлось немало потрудиться, чтобы собрать улики его шпионской деятельности.

Подполковник Ткаченко и майор Харсеев под их руководством в процессе разработки приобрели богатый опыт, который впоследствии не один раз помогал им в трудных ситуациях. Хотя каждая разработка шпиона неповторима и изобилует множеством случайностей, для преодоления которых каждый раз приходиться изобретать новые решения. За активное участие Степан Ткаченко был награжден высшим знаком чекистской доблести – знаком «Почетный сотрудник госбезопасности». Майор Дмитриев также был включен в состав оперативной группы, занимавшейся разработкой Васильева, и наряду с другими получил поощрение.

Ретроспектива

Бывший полковник ГРУ Васильев был приговорен к высшей мере и расстрелян. Его умная и честная жена до конца не верила в его виновность. Она не догадывалась о том, что Васильев встал на путь предательства, всю жизнь искренне любила мужа-разведчика, который в какой-то момент неожиданно для неё превратился в шпиона.

К сожалению, спецслужбам Запада иногда удавалось переиграть КГБ…

В 1977 году председатель КГБ Андропов торжественно представил членам Политбюро агента КГБ Морриса Чейдлса, одного из основателей Компартии США. Ему исполнилось 75 лет. Поздравлял гостя лично товарищ Брежнев и вручил юбиляру орден Красного Знамени.

С первых шагов работы Чейдлса в Политбюро его курировали лично Пономарев и Суслов. В ПГУ КГБ операция имела кодовое наименование «Морат». Там у него также был свой куратор. Продолжалось это около двадцати лет.

Однако сразу после окончания Второй мировой войны активист Компартии США Моррис Чейдлс (уроженец Киева Мойша Шиловский) стал агентом ФБР «CG – 5824С*». ФБР сначала завербовало его брата, а потом нашло врачей, которые вылечили Морриса от серьезного заболевания сердца. Этого суперценного агента по законам США нельзя было вызывать в суд, и о нем не имели права знать даже президенты.

Чейдлс, его жена Ева и брат Джон много лет водили за нос кремлевское руководство в рамках операции ФБР «Соло». По заданию ЦК КПСС советской разведкой для Компартии США было передано 28 млн долларов.

Чейдлс знал все тайны международной политики Кремля, с ним советовались даже, как строить отношения с Китаем, а Моррис в это время брал деньги одновременно и от СССР, и от Китая. За двадцать лет он посетил Москву 57 раз, а вэто время в Нью-Йорке связь с его братом поддерживали сотрудники советской резидентуры. Американцам было известно также о многих планах и интригах в Кремле, о кризисе отношений с Китаем, о советских ракетах на Кубе…

Вряд ли КГБ утешит и оправдает, что о двойном агенте не знали в Белом доме, в Пентагоне и ЦРУ, что Гувер не поделился информацией, получаемой от агента даже по личной просьбе директора ЦРУ. В конце 70-х у Морриса сдали нервы, он реально опасался провала, и ФБР прекратило эту успешную операцию. Моррис с женой были выведены из игры, под чужими именами поселились в Майами и дожили до глубокой старости, а его брат Джон умер в 1980 году от инфаркта.

«Год шпионов», год разоблачений, интриг и тайн

В 1985 году вашингтонская газета «Интернэйшнл геральд трибюн» опубликовала статью, посвященную противоборству спецслужб НАТО и Варшавского договора, озаглавив её «Год шпионов». И к этому были все основания. Как показала дальнейшая история, приоткрывшая ряд тайных страниц (но далеко не все!) из деятельности разведок, шпионов и предателей в СССР и на Западе было слишком много во всех сферах общества, вплоть до вершин власти, и долго скрывать это было невозможно.

Директор ЦРУ Уильям Кейси, выступая в Конгрессе США в это время, заявил: «Я уверен, что в области разведки мы ушли далеко вперед… Советская разведка, как мне кажется, не имела каких-либо заметных успехов на территории США… Я не думаю, что у русских есть постоянные агенты в таких учреждениях, как ЦРУ, Сенат, Пентагон, Государственный департамент. В течение последних трех лет советская разведка потеряла около 200 своих сотрудников, арестованных или высланных из 25 стран мира. Значительное число сотрудников КГБ стало агентами западных спецслужб».

Действительно, по стечению обстоятельств 1985 год стал рекордным по числу предательств, вербовок и разоблачений «кротов» по обе стороны «железного занавеса».

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.