Миа Сольве
Дочь, которую не ждали. Хроники выживания из Ленинграда

Все события, имена и детали изменены. Вес совпадения случайны. История основана на профессиональном опыте автора и не являентя документальным отчетом.

Глава 1. Возврату не подлежит

Меня зовут Аня. Я родилась в Ленинграде. Год – 1985-й, пик перестройки, дефицит и странных надежд.

Мои родители поженились за год до моего появления на свет.

Знаю эту историю, как молитву – ее шептали бабушки за пельменями, смаковали тетки за коньяком и, кажется, выцарапали когтями стены нашей брежневки.

Папа… Ну, папа был Человеком. С большой буквы. Или, как сказала бы бабушка Поля с пятого этажа: "Саша – оригинал!".

Оригиналом он был во всем: мог прочесть наизусть всего "Евгения Онегина" и Сергея Есенина после третьей стопки, собрать радиоприемник из консервной банки и… влюбиться до беспамятства в мою маму, Катю.

Влюбиться – это громко сказано.

Скорее, его впечатлительная и, будем честны, весьма подвижная психика, выхватила из толпы на Невском девушку с большими глазами и решила: "Она!"

Мама была… неидеальна. Как позже объяснял папа бабушке Поле, пока та чистила картошку: "Ну, понимаешь, татушки у нее… не очень". Какие "татушки", где и почему они стали решающим аргументом – тайна.

Возможно, крошечный якорь на лодыжке или роза на ключице.

Но для папы-эстета, видимо, это был знак Апокалипсиса.

Или просто удобный повод.

Поженились. Торжественно. На "Москве" у Финляндского вокзала.

Мама в кружевном платье с чужого плеча, папа в пиджаке с чужого плеча (но очень элегантно!).

Месяц медового? Ха.

Три недели.

Ровно через двадцать один день после ЗАГСа папа, потягивая "Агдам" на кухне нашей однушки, опустил бокал и выдал историческую фразу:

"Кать. Я ошибся. Любви нет. Тебе пора. Ну… обратно.

К твоим родителям.

В свой пометок." (Помните, да? "Пометок", не поселок. Это важно.

Так папа подчеркивал масштаб географической катастрофы).

Представьте сцену: новоиспеченная жена, еще не снявшая фату в шкафу, хлопает мокрыми от слез глазами.

Стыд.

Жгучий, вселенский стыд. "Что скажут?" – этот вопрос висел в воздухе гуще сигаретного дыма.

Что скажут в деревне?

Что скажут в очереди за сервелатом?

Что скажет бабушка Поля?! Мама упала на колени.

Не в переносном смысле. Буквально.

Обняла папины тапочки (кожзам, но очень стильные!).

"Сашенька, родненький, не гони! Пожалей! Куда я? Стыдоба-а-а!"

Папа… пожалел.

Оригинал, что с него взять. Пожалел.

И вот тут начался тот самый пиздец, о котором я иногда думаю: а лучше бы не жалел, Сашенька.

Лучше бы выгнал эту трусливую кошку обратно в ее деревню с говорящим названием.

Может, она там сгинула бы тихо, вышла замуж за тракториста и родила ему здоровых детей без душевных дыр размером с Ладогу.

А я… я не родилась бы.

Или родилась бы у тракториста.

Звучит неплохо, честно. Тракторист – он хотя бы не оригинал.

Он просто тракторист.

Но нет.

Меня угораздило.

Родиться.

У таких.

И я до сих пор разбираюсь – ЗАЧЕМ?

Какая космическая несправедливость, каприз кармы или просто пьяный сперматозоид проявил чудеса навигации?

Жили они… как жили.

Папа пил.

Вдохновенно.

С размахом.

То под Блокаду ("Все мы тут умрем!"), то под Гагарина ("Поехали!").

Мама терпела.

Молча.

Сжав губы в тонкую ниточку.

Терпела его философские трактаты под водку, его "мимолетные увлечения" с соседками (бабушка Поля, кстати, не попала в список – слишком много знала о "татушках"), его внезапные отъезды "на природу" с гитарой и без зубной щетки.

А потом… потом мама забеременела.

Мной.

Зачем?

Бог весть.

Наверное, чтобы скрепить рассыпающийся союз.

Или потому что "так положено".

Или просто контрацептивы в 84-м были дефицитом, как колбаса "Докторская".

Мама честно пыталась вызвать в себе материнские чувства.

Говорят, гладила живот и шептала: "Ты нужен… ты нужен…" Но голос дрожал, а глаза бегали.

Как будто она не ребенка носила, а гранату без чеки.

И еще бабушка пообещала ей проколоть уши, когда родишь…. А сережки ой как хотелось…

И вот, в один из промозглых ленинградских дней, когда с неба сыпалась мокрая пыль, а в очереди за маслом шли бои местного значения, я появилась.

3500 граммов. 52 сантиметра.

Кричала громко.

Как будто уже тогда знала, во что ввязалась.

Папа, говорят, заглянул в родзал, кинул: "Норм!" – и ушел отмечать с гитарой и новой соседкой, Людой из 14-й квартиры.

У Люды, к слову, татушек не было.

Вообще.

А мама… мама смотрела на меня своими огромными глазами.

В них не было любви.

Был ужас.

И вопрос, который я потом буду слышать всю жизнь:

"Ну вот… родила. И что теперь с тобой делать?

Глава 2. Два года. Потолок вместо неба

…Папа, конечно, был занят. Очень.

В 26 лет он вдруг решил, что ему жизненно необходимо высшее образование.

Видимо, после пятой стопки или третьей любовницы. Поступил на заочное в какой-то туманный институт с названием вроде "Современных гуманитарных технологий". Учился яростно.

Между водкой, работой (куда-то же надо было девать "оригинальность"), изменами (Люда из 14-й квартиры сменилась Олей из 17-й, без татушек, но с родинкой в виде Италии на бедре) и философскими диспутами с бабушкой Полей о судьбах России.

Ребенок?

Какой ребенок?

Я была для него чем-то вроде забытого башмака под диваном – знал, что где-то есть, но искать утомительно.

Потом у него, бедняги, случится "сердечный приступ от перегрузок" (водка, разумеется, была ни при чем, чистая карма перетрудившегося гения). Но это потом. А пока…

Пока мама выходила на работу.

Ровно в семь утра. Дежурная фраза: "Спи, доча!".

Дверь щелкала.

Ключ поворачивался дважды – чик-чик.

И… тишина.

Абсолютная.

Такая, что в ушах звенело. Мне было два года.

Что я видела?

Потолок.

Бесконечный, желтый от копоти и времени, в разводах.

Узор напоминал то ли карту Африки, то ли чье-то перекошенное лицо.

Высота кровати казалась Эверестом.

Прутья решетки – клеткой в зоопарке для самого скучного экспоната: девочки, которая не умеет ничего, кроме как тупо смотреть вверх.

Обои с пионерами, весело трубящими в горны.

Они смеялись.

Надо мной.

Что я слышала?

Тиканье будильника "Слава" на кухне.

Каждое "тик" – маленький удар молотком по виску. «Тик.

Ты одна.

Тик.

Никому не нужна.

Тик.

Мама не придет.

Тик.»

Шаги за стеной – соседка тетя Зина топала к умывальнику.

Ее смех.

Чей-то крик во дворе: "Петяааан, домооой!".

Мир жил. Мимо меня. Скрип шкафа в прихожей – монстр проснулся?

Нет.

Просто дом оседал.

Или это во мне что-то оседало навсегда.

Что я чувствовала?

Холод.

Сквозь тонкое одеяльце, через рейтузы.

Особенно – пятки.

Они всегда мерзли первыми.

Как два кусочка льда. Страх.

Густой, как манная каша, которой меня потом будут пичкать.

Он сжимал горло, путал дыхание.

И… позор.

Мокрые, липкие рейтузы. Опять.

Я боялась пошевелиться, позвать.

А вдруг монстр из шкафа услышит?

А вдруг соседи?

Стыд был сильнее дискомфорта. "Хорошие девочки" терпят.

Молчат.

Не мешают папе грызть гранит науки (и Олино бедро с Италией), а маме – зарабатывать на "Докторскую", которой все равно не было.

Сейчас я взрослая и размышляю…

Получается, мой первый опыт медитации? Созерцание потолка с картой Африки.

Дзен по-ленинградски: 'Мысль – это боль. Пустота – спасение'.

Достигла просветления к десяти утра: поняла, что мокрая."

«Я училась ждать.

Как дворняга у двери: уши насторожены, хвост поджат. Каждый скрип – 'мама?' Каждый шаг на лестнице – 'она?'

Но дверь открывалась только вечером.

И это была редкость – мама.

Чаще – папин крик: 'Кать, водки где?!' или бабушки Полин голос: 'Саш, опять Людка звонила!'."

Ее страх 'что скажут люди' был больше, чем страх оставить меня.

Стыд перед деревней, соседями, продавщицей Галей из гастронома №5 перевешивал стыд перед самой собой.

Я была меньше, чем сплетня."

"А ведь папа хотел вернуть ее в 'пометок'.

Мать-трусиха.

Почему она не удрала тогда?

Увезла бы меня с собой в ту самую деревню с коровами, навозом и здоровыми трактористами.

Я бы, наверное, научилась доить корову в два года. Или есть грязь.

Зато – небо над головой вместо потолка с разводами.

И рейтузы сохли бы на ветру быстро.

Не то что в брежневке с вечной сыростью и страхом.

Эх, Сашенька… Недоработал. Надо было выгнать."

Глава 3. Лексикон заброшенного щенка

Я заговорила поздно.

В три года.

Врачи качали головами: "Задержка речевого развития".

Бабушка Поля шептала маме: "С сестрой Сашки тоже так было.

Молчала, как рыба.

Видно, генетическое".

Генетическое.

Хорошее слово.

Как будто во мне сидел особый ген молчания, переданный от матери, которая десятилетиями давила крики в подушку, чтобы соседи не слышали папиных оригинальных выходок.

Я помню.

Точнее, не помню – знаю.

Тело знает.

Ленинградский вечер.

Серый свет из окна.

Папа сидит в своем "углу мыслителя" – стареньком вольтеровском кресле, доставшемся от деда-алкоголика (яблочко от яблони, да).

В руках – книга.

Не "Радионяня" для меня, нет.

Толстый том.

«Так говорил Заратустра»Ницше.

Или "Капитал" Маркса.

Какая разница?

Главное – обложка была мрачной, а буквы – непонятными.

Я, трехлетний шарик с липкими от компота руками, подползла.

Потянулась. Книжка! Картинки!

Хотелось ткнуть пальцем, услышать: "Это корова, Анечка! Му-у!".

Но вместо этого я четко научилась различать…. запахи

Водка.

Едкая, дешевая, "Русская стандарт".

Пахло от него, как от открытой бутылки в мусорном ведре.

Смешанный с табаком "Примы" – горьким, въедливым.

И сверху – чужие духи. Сладковатые, дешевые. Олины.

Или Людины.

Италия на бедре пахла "Красной Москвой".

"Заратустра". Черная обложка. Стертые золотые буквы. Как гроб.

Выражение лица отца было сложным…

Он не рассердился.

Хуже.

Он «вздрогнул»

Как от прикосновения таракана.

Моргнул.

Взгляд скользнул по мне – сквозь меня – с таким легким… «отвращением»

Как будто я была не его ребенок, а случайный мусор, помешавший великому мыслителю.

Губы сложились в тонкую ниточку раздражения.

Не крик.

Шипение.

"От-стань. Не ме-шай. Занят."

Три слова.

Четкие.

Ледяные.

Как три удара ножом.

Я не заплакала. Отшатнулась.

Как щенок, получивший пинок.

И поняла: мое присутствие – досадная помеха.

Мой голос – лишний шум. Книги – не для меня. Картинки – не для меня. "Му-у" – не для меня.

Сейчас как взрослая Аня я рассуждаю …

Мой первый осознанный словарь?

Подарок от папы-философа: 'Тихо!', 'Не шуми!', 'Папа спит!'

код: 'Папа в отключке после водки и Заратустры’

Не мешай!'

код: 'Твое существование меня бесит'

Учила усерднее, чем алфавит. На 'отлично'."

«Я усвоила: мой голос – раздражающий звук. Помеха для великих дел: водки, Ницше, Олиных бедер.

Лучше молчать.

Вжаться в стену.

Стать невидимкой.

Эта привычка – как шрам. Молчу до сих пор, когда надо кричать 'нет!'.

Когда тот самый Джек влезал без презерватива… молчала.

Стыд?

Страх?

Нет.

Детский рефлекс: 'Не мешай мужчине.

Ты – помеха. Терпи'."

Он и правда был 'занят'.

Не Ницше, конечно.

Он спасался.

От маминых вечно красных глаз.

От долгов.

От тошнотворной обыденности, в которую превратилась его 'оригинальность'.

От меня – живого укора его выбору.

От себя – самого главного монстра.

Книга – щит.

Водка – анестезия.

А я… я была зеркалом, в которое он боялся смотреть.

А в 'пометке' тракторист, наверное, орал бы 'Пошла вон!' громче папы.

Или… или все же взял бы на руки?

Дал полистать 'Теремок'? Пах бы сеном и бензином, а не 'Красной Москвой' и тоской.

Гадать поздно.

Сашенька пожалел.

И я получила свой лексикон: словарь тишины.

Самое ценное, что он мне дал.

Кроме, конечно, генов молчания и обостренного чувства покинутости. Спасибо, пап."

Глава 4. Фарфоровые осколки и железный стыд

Мама учила меня жить.

Вернее, учила стыдиться жить.

Ее академия располагалась в тесных кухнях коммуналок, на лестничных клетках, в поликлиниках и, особенно, в гостях.

Уроки были просты и беспощадны, как удар ремнем: главное – что подумают Люди.

Неважно, кто эти Люди – тетя Маня с четвертого этажа, продавщица Галя или сантехник дядя Вася.

Они были Верховным Судом.

Их возможное осуждение – смертный приговор.

Мне лет пять. Мы в гостях у маминой подруги, тети Шуры.

Важно: тетя Шура жила в отдельной квартире.

Это был Олимп.

Чистый линолеум, сервант с хрусталем (пусть и пыльным), и… чайный сервиз.

Не треснувший, как наш. Целый.

С голубыми цветочками.

Я, завороженная, потянулась за сахарницей. Рука дрогнула.

И – о боже! – она выскользнула.

Падение в замедленной съемке.

Удар. Звон.

И… тишина.

На линолеуме – веер ослепительно белых осколков.

Сладкий чай растекался лужей.

Я замерла, готовая заплакать, ожидая: "Ой, порезалась?!"

Осколки это не просто фарфор.

Осколки маминого тщательно выстроенного фасада "нормальности". Каждый – острый, как игла осуждения.

На Лице матери не страх. Не "Боже, дочь порезалась!".

Нет.

Ужас.

Чистый, животный ужас. Глаза – огромные, как в детской фотографии из Главы 1.

Но теперь – не от брошенности, а от позора.

Ее взгляд метнулся не ко мне, а к дверям кухни – не идет ли тетя Шура?

Щеки пылали алым стыдом.

Мама присела на корточки, не глядя на мои босые ноги рядом с осколками.

Ее голос был ледяным шипением, как у папы с "Заратустрой", но с другой интонацией – не раздражение, а паника: «Что ты наделала?! Что ТЕТЯ ШУРА подумает?! Она же подумает, что мы… что я… варвары! Нищета! Не умеем в гостях себя вести!"

Ее пальцы, цепкие и холодные, впились мне в плечо.

«Сиди тут.

Не шевелись.

Не дыши".

И уже громче, нараспев, в пустоту коридора:

«Извините, Марья Семеновна! Она у меня… э-э-э… неловкая совсем. Неуклюжая! В папу!»

(Папа, кстати, в этот момент "спал" дома. После Заратустры и водки).

Сейчас я взрослая и размышляю

Главный мамин предмет в Академии Стыда: 'Что подумают Люди?'.

Это был ее 'Аллах акбар!', 'Отче наш!' и 'Спарта!'. Священная мантра.

Мы молились на него, боялись его гнева.

Люди – абстрактные, всемогущие, всевидящие – стали моими личными богами.

Их гипотетическое мнение значило больше, чем мои порезанные коленки."

Я научилась жить под микроскопом.

Каждый шаг – 'А что скажут?'.

Каждый поступок – 'А как это выглядит?'.

Моя ценность определялась чужими глазами.

До сих пор, блин, в сорок с хвостом, ловлю себя: 'А что подумает кассирша, если я возьму эту дорогую колбасу? Не подумает ли, что я выскочка?'.

Или:

‘Стоит ли плакать здесь? Люди увидят – сочтут истеричкой'.

Стыд – это наушники, через которые я слышу только шепот осуждения. Свой голос – заглушен.

Ее стыд был не просто чувством.

Это была броня.

Железная и тесная.

Если ты первым кричишь: 'Я знаю, что я ужасен!

Я стыжусь!' – тебя бьют меньше.

Это крик сдающегося перед боем.

Она носила этот стыд, как щит – от пьяных выходок папы, от нищеты, от собственного ощущения 'недостаточности'.

И она вручила его мне – маленькой, растерянной. 'Носи, дочка. Защищайся. Это единственное, что у меня есть'.

А в 'пометке' тетя Шура, наверное, была бы соседкой через забор.

И, увидев осколки, махнула бы рукой: 'Бывает, Кать! Дети! Не беда. Сейчас веником…'.

Или принесла бы свою, самую простую, чашку со словами: 'На, пей, солнышко, не дрожи'.

Но мы выбрали Ленинград. И отдельную квартиру тети Шуры как символ недостижимого благополучия.

И Ницше в папиных руках.

И вечный, вечный стыд – как наследную броню, которая не защищает, а только давит, оставляя синяки на душе.

Эх, Сашенька… Выгнал бы.

Может, в деревне стыд был бы проще.

Землянистым.

А не вот этим – фарфоровым, режущим.

Глава 5. Занавес. Исчезновение по расписанию

В нашем доме война была рутиной.

Не грохот бомб, а грохот падающих стульев, звон разбитого стекла (чаще – рюмки), истеричный визг матери и глухое, бессвязное бормотание отца.

«Оригинальность» папы после «Заратустры» и водки требовала выхода.

Чаще всего – через мамину нервную систему.

Моя задача была проста: исчезнуть.

Не мешать.

Не стать мишенью.

Не напоминать о себе ни единым шорохом.

Вечер.

Папа вернулся «вдохновленный» (запах «Красной Москвы» сменился «Русским стандартом»).

Мама встретила не тем выражением лица.

Или не тем тоном.

Неважно.

Искра – и понеслось.

Что-то упало.

Крик: «Сашка, ты совсем охренел?!».

Ответное рычание: «Заткнись, дура!».

Стук.

Плач.

Я, семилетний комок страха, уже знала алгоритм. Не к двери.

Не к маме («Не лезь!»).

Не к папе (страшно).

К шторе.

В углу гостиной.

Тяжелая, пыльная, советского производства – какая-то колючая синтетика с выцветшими розами.

Ткань шторы была колючая, как ежик. Пахла пылью веков, табачным дымом и безнадегой.

Она чесалась, но это была плата за убежище.

Я прижималась к холодной стене, сливаясь с обоями (такими же унылыми, как вся жизнь).

Розы на шторе были крупными, безвкусными.

Я разглядывала их в упор, чтобы не видеть…

….Тени на стене.

От лампы под потолком. Гигантские, искаженные карикатуры.

Вот тень отца замахивается. Вот тень матери падает.

Вот она вскакивает, тень-рука тянется к чему-то (сковородке? вазе? Ножу?)

Это был мой личный театр ужасов.

Без звука.

Только жуткий танец силуэтов на обоях.

Гораздо страшнее реальности – потому что воображение дорисовывало самое худшее.

Я слышала свое Сердцебиение.

Гулкое.

Громкое-громкое.

«Бум. Бум. Бум.»

Оно стучало в ушах, в висках, в горле.

Казалось, вот-вот заглушит их крики.

«Услышат!» – паниковал мозг.

Я замирала еще сильнее, задерживала дыхание, пока в глазах не темнело.

«Бум. Бум. Бум.»

Счетчик жизни.

Или обратного отсчета до чего-то страшного.

Сейчас я взрослая анализирую

Моя первая суперспособность: ‘Невидимость’.

Активна по сей день.

Родители затеяли разборку?

«Щелк» – и я уже пылинка за шторой, часть пейзажа.

Папа углубился в Ницше и водку, требуя тишины? «Щелк» – меня нет, я – тишина.

Мама рыдает на кухне, проклиная судьбу и ‘пометок’?

«Щелк» – я испарилась.

Лучший выпускник «Академии Исчезновени». Диплом с отличием – умение дышать так, будто тебя нет.

Я научилась исчезать так виртуозно, что порой теряю себя.

В серьезных разговорах – «щелк» – я уже не здесь, я наблюдатель за шторой.

В конфликтах – «щелк» – я растворяюсь, боясь стать мишенью.

В любви – «щелк» – я прячусь, чтобы не мешать, не разочаровать, не быть ‘неловкой’.

Меня легко не заметить, проигнорировать, пройти мимо.

Иногда я и сама себя не могу найти в этом мире.

Где я? За какой шторой?

Это был не каприз.

Это – щит.

Выкованный в страхе.

Если меня нет – меня не ударят.

Не оттолкнут.

Не назовут ‘помехой’ или ‘неуклюжей’.

Не разочаруют своим существованием.

Быть невидимой – значит быть в безопасности.

Пустое небо без звезд куда безопаснее, чем звезда, которую могут пнуть, погасить, разбить, как ту чашку у тети Шуры.

Я выбрала темноту. Она стала моей второй кожей.

А в ‘пометке’ за шторой, наверное, прятались от дождя котята.

Или хранился мешок картошки на зиму.

Или висели пучки сушеных трав.

Не девочка, затаившая дыхание, с сердцем, колотящимся так громко, что, кажется, вот-вот выдаст ее присутствие всему миру.

Но Сашенька пожалел….

И я стала мастером невидимости.

Виртуозом.

Иногда слишком виртуозом.

Потому что даже когда кричишь ‘Смотрите! Я здесь!’, голос звучит как шепот пылинки. И его не слышат.

Глава 6. Картонный щит

Моя невидимость была нерушимым щитом.

До того вечера.

Я свято верила в магию «Щелчка» – стоит только сильно захотеть исчезнуть, прижаться к стене, дышать тише мышиного писка – и ты становишься пылью, тенью, пустотой. Невидимой.

Неуязвимой.

Но щиты, оказывается, бывают картонными.

А магия – кончается.

Папа пришел «особенно вдохновленный».

Не просто водка и «Заратустра».

Что-то еще.

Какая-то ярость, клокотавшая под кожей, как кипяток в забитом чайнике.

Мама что-то сказала не то. Или посмотрела не так. Взрыв.

Стул полетел к стене.

Что-то стеклянное звонко разбилось.

Крики перешли в дикий рев.

Я – по накатанной.

«Щелк».

Штора.

Пыльные розы.

Холод стены.

Сердце – «бум-бум-бум» – гулко в висках.

Я вжалась, стараясь стать плоской, как обоина.

Смотрела на тени – огромный, размахивающий руками папин силуэт, мамин, сгорбленный, прижавшийся к шкафу.

И тут… его тень замерла. Повернула «голову».

Прямо к моему углу.

Я замерла.

«Не видит. Не может видеть. Я невидимка.»

Он шагнул из мира теней в реальность.

Отстранил маму одним движением.

Подошел к шторе.

Пахло водочной перегарью, потом, чужими духами и чем-то звериным.

Он рванул ткань.

Его Взгляд. Не привычное отвращение или раздражение.

Ярость.

Дикая, слепая, животная. Глаза – не его глаза. Стеклянные, красные, безумные.

Они не видели «меня» – дочь.

Они видели что-то, что мешало, шпионило, существовало не вовремя.

Я слышала Звук. Не звон разбитой чашки тети Шуры. Глухой хлопок.

Его ладонь, широкая, тяжелая, шлепнула меня по щеке.

Не пощечина даже.

Как будто отшвырнул назойливую муху.

Я не упала.

Отлетела.

Плечом и головой – в стену рядом с окном.

«Хлопок»

Тела о штукатурку.

Звук был влажный, глухой, негромкий.

Ужасающе обыденный.

Сначала – не боль.

Шок.

Белая вспышка в глазах. Потом – жар.

Дикий, растекающийся жар по всей левой щеке, шее, уху.

Как будто приложили раскаленный утюг.

Потом – боль.

Глубокая, тупая, пульсирующая в виске и челюсти.

И холод.

От стены за спиной и изнутри.

Дрожь.

Мелкая, неконтролируемая. Руки сами собой обхватили голову, съежилась.

Молчание матери. Абсолютное.

Ни крика.

Ни плача.

Ни шагов в мою сторону. Тишина.

Гулкая.

Только мои всхлипы (я не могла сдержать) и тяжелое, хриплое дыхание отца.

Она стояла у шкафа. Смотрела.

Ее огромные глаза были полны… страха?

Стыда?

Бессилия?

Не ко мне.

К нему.

К ситуации.

Ее молчание было громче удара.

Оно кричало: «Терпи. Не усугубляй. Это твоя вина. Зачем подглядывала?»

Сейчас взрослая я думаю

Моя система невидимости дала критический сбой. Видимо, батарейки сели. Или папино панорамное зрение в тот вечер, подогретое водкой и вселенской злобой, улучшилось до орлиного.

«Щелк» не сработал. Пришлось принимать удар на себя.

Получила медаль «За отвагу перед лицом отцовского просветления» в Школе Невидимости. Первую и самую памятную.

Это было не просто больно. Это было крушение мира. Мой щит – исчезновение – оказался картонным.

Он треснул вдребезги.

Я поняла страшное: безопасности нет.

Даже в самом темном углу за самой пыльной шторой. Даже когда ты – всего лишь испуганный комочек, пытающийся не дышать. Если Они захотят найти – найдут.

Если захотят сделать больно – сделают.

Ты никогда не будешь достаточно невидимой. Никогда.

Его ярость не была направлена на меня.

Совсем.

Она была ко всему: к водке, которая уже не брала и не давала забыться;

к Ницше, чьи слова упрямо не складывались в смысл; к маме, которая вечно жаловалась и была «дурой»;

к работе, которая не клеилась;

к жизни, которая превратилась в грязный, пьяный, бессмысленный кошмар.

Я просто оказалась ближайшей, самой беззащитной мишенью.

Случайной жертвой его личного, пылающего ада.

Он не бил «меня».

Он бил по миру, который его бил. А я попала под раздачу.

А в ‘пометке’ тракторист, наверное, в сердцах швырнул бы сапог в стену сарая.

Или громко обругал упрямую корову.

Или пнул ведро.

Не девочку за шторой.

Там гнев находил менее разумные мишени.

Но в Ленинграде, среди книг Ницше и претензий на «оригинальность», били девочек.

Потому что они «шпионят». Потому что они есть. Потому что их можно достать.

И потому что Сашенька когда-то пожалел.

А я получила первый урок безусловного страха: мир небезопасен, а твое исчезновение – всего лишь детская иллюзия.

Глава 7. Пудра и Позор

Утро после битвы.

Тишина.

Не мирная, а тяжелая, придавленная, как одеяло в сырой квартире.

Папа «спал» – лицом в диван, храпя, как загнанный зверь.

Мама суетилась на кухне. Запах горелой каши и дешевого растворимого кофе.

А я сидела на краю ванны.

В зеркальце над раковиной – оно.

Синяк.

Детский сад.

Или уже школа – не важно.

Важно – взгляды. Воспитательница Нина Петровна, добрая, пухленькая женщина с вечным запахом валериановых капель, присела передо мной.

Ее глаза округлились. Пальчик (мягкий, теплый) потянулся к моей щеке, но не коснулся.

«Анечка, родная! Да что же это с тобой?»

Я открыла рот.

Слово «папа» вертелось на языке, жгучее и страшное.

Но тут – мамина рука.

Ее пальцы впились мне в плечо, чуть ниже ключицы. Не больно.

Холодно.

Остро.

Как клещи.

Я взглянула вверх.

Мамины глаза – не испуганные, как вчера вечером.

Напряженные.

Губы сжаты.

Весь ее вид кричал: «МОЛЧИ».

«Ах, Нина Петровна, да что уж там!» – мамин голос зазвенел фальшивой легкостью, как треснувший колокольчик. – «Сама виновата, несмышленыш! Налетела в темноте на дверной косяк, как угорелая!

Знаете, какая неуклюжая! Вся в папу!»

Синяк был не просто фиолетовый.

Он переливался.

Утром – лиловый, зловещий, как гематома вселенной.

К вечеру обещал стать сине-зеленым, потом грязно-желтым.

Карта позора прямо на щеке.

Он пульсировал – не болью, а стыдом.

Каждый взгляд на него воспитательницы, каждого ребенка – был иголкой.

Жжение было Не от удара. От взглядов.

От вопроса Нины Петровны. От маминой лжи.

От собственного молчания. Щека горела под невидимым клеймом.

Я хотела провалиться.

Стать по-настоящему невидимкой.

Но «щелк» не работал.

Щит был разбит.

Мамины пальцы. Холодные.

Крепкие.

Ногти (коротко подпиленные, без лака) врезались в кожу сквозь тонкую кофточку.

Это был не успокаивающий жест.

Это был захват. Предупреждение.

Приказ.

Я почувствовала их дрожь – не от волнения за меня, а от страха разоблачения.

Ее страх передавался мне по этим пальцам, как ток.

«Ах ты, неуклюжая наша!» – Нина Петровна покачала головой, ее голос был полон снисходительной жалости.

«Неуклюжая».

«В папу».

Точь-в-точь как у тети Шуры с разбитой чашкой.

Эхо стыда.

Оно висело в воздухе, густое, как мамина пудра.

Сейчас взрослая я думаю

Мой первый по-настоящему модный аксессуар – синяк в тон пыльным шторам и советскому линолеуму.

Фиолетово-желтая палитра абстракционизма прямо на щеке!

Очень авангардно.

И полезно: я освоила искусство грима раньше, чем таблицу умножения.

Мамина пудра ‘Ленинградская’ – меловая, белильная – стала моим лучшим другом.

Замазывала синяк толстым слоем, как штукатуркой трещину в фасаде.

А вранье: ‘Сама виновата, налетела!’ – моя первая осознанная ложь во спасение.

Спасение маминого фасада ‘нормальности’.

Синяк зажил.

Стерся.

След пропал.

Урок – врос в кости.

Я усвоила: боль – это стыдно.

Ее надо прятать.

Следы насилия – позор. Мир не хочет правды.

Ему подавай удобную сказку про ‘неуклюжую девочку’.

И я стала виртуозом маскировки.

Научилась прятать не только синяки под пудру, но и страх – под улыбку, боль – под шутку, стыд – под ‘все нормально’.

Я маскировала саму себя. До полной невидимости настоящего ‘я’.

Мать врала не для отца.

Ему было плевать.

Она врала для Людей.

Для Нины Петровны.

Для тети Мани с четвертого этажа.

Для продавщицы Гали.

Для всего этого Верховного Суда сплетен и осуждения.

Синяк на моей щеке был синяком на ее фасаде ‘приличной женщины’.

Правда о нем означала крах всей ее тщательно выстроенной лжи о браке, о семье, о жизни.

Она прятала этот синяк, как прятала правду о пьяном муже, о ночных скандалах, о своей загубленной жизни.

Я была лишь еще одним позорным пятном, которое надо было срочно замазать. Пудрой. Ложью. Молчанием.

«А в ‘пометке’ синяк на щеке девочки списали бы на драку с пацанами у речки или на неудачное падение с грузовика сена.

‘Дети есть дети!’ – махнули бы рукой.

Невинно.

Практично.

Без истерик.

А в Ленинграде, среди претензий на интеллигентность и цитат Ницше, синяки от отцовских рук прячут под слоем меловой пудры ‘Ленинградская’ и толстым слоем лжи.

Потому что здесь стыд – важнее правды.

Потому что фасад ‘нормальности’ – священная корова.

И Сашенька когда-то пожалел.

А я получила вечный урок: твоя боль – твой позор. Прячь.

Молчи.

Замажь.

Исчезни.

Глава 8. Побег в Страну Трактористов

Пометок.

Это слово стало для меня заклинанием.

Волшебным порталом.

Туда, где нет пыльных штор с розами, синяков под пудрой «Ленинградская», запаха водки и Ницше.

Туда, куда мама боялась вернуться из-за «что скажут».

А я, семилетний стратег побега, решила: раз мама не едет – поеду сама.

К бабушке.

К коровам.

К трактористу, который, как я свято верила, читал сказки по вечерам, а не «Заратустру».

Подготовка была тщательной.

Пока мама ругалась с папой из-за прожженной утюгом скатерти (еще один повод для «оригинальности»), кстати, свои брюки гладить папа маме никогда не доверял, может из-за этого случая, говорил, что неумеха криворукая… а я, специалист по исчезновению, «щелкнула»в свою комнату.

Не для невидимости.

Для побега.

Котомка.

Синий мамин платок – углами завязать, чтоб мешок получился.

Содержимое:

1. Плюшевый заяц Ушастик.

Без него никак.

Он – талисман.

Свидетель.

Друг.

Ему в деревне будет лучше.

2. Яблоко «Антоновка». Одно.

Твердое, кисловатое, из дежурного набора на столе. Еда в дорогу.

Надолго ли хватит?

Я не думала.

Главное – символ. Деревенское.

Настоящее.

3. Ключ от дома.

На всякий случай.

Вдруг тракторист захочет посмотреть, как мы тут живем?

Или бабушка.

4. Платок.

Мамин, синий, с вышивкой. На удачу.

И чтобы укрыться, если холодно.

В пометке, наверное, ветрено.

Карта?

Запросто!

«Где-то там, за вокзалом». Как объясняла бабушка Поля.

Дорога?

«Сесть на автобус или метро до вокзала».

Логика ребенка безупречна.

Я выскользнула из квартиры, пока голоса на кухне гремели о скатерти. Дверь тихо щелкнула.

«Чик-чик.»

Только в другую сторону.

На свободу.

И тут я попала в Огромный мир.

Подъезд, двор – знакомо.

А дальше… Город. Непривычно огромный, громкий, чужой.

Машины ревели, как чудовища.

Люди шли быстро, не глядя под ноги.

Тротуар был твердым и бесконечным.

В воздухе пахло бензином, пылью и чем-то острым – чужими жизнями.

После тесной квартиры с вечными скандалами это было ослепительно и пугающе.

Свобода оказалась слишком большой.

Запах метро это особенно.

Я дошла до станции. Спустилась по скользким ступенькам.

И меня накрыло.

Запах пота, машинного масла, раскаленного металла и сырости.

Как дыхание гигантского зверя.

Грохот приближающегося поезда – гром папиного крика, умноженный на сто.

Люди толкались, спешили. Я прижала котомку с Ушастиком, чувствуя, как теряюсь.

Куда идти?

Какой поезд?

Надписи плыли.

Голоса сливались в гул.

Я стояла у стены, как мышь в углу.

Только не штора.

Совсем не штора.

Тут я почувствовала на себе чужую руку.

Крупная тетя в клетчатом пальто и с авоськой пахла луком и дешевым одеколоном.

Она наклонилась: «Девонька, ты чего тут одна? Где мамка?».

Ее голос был хрипловатым, но не злым.

Рука – большая, в перчатке с дыркой на пальце – легла мне на плечо.

Не как мамины клещи. Тепло.

И от этого стало еще страшнее.

Язык прилип к небу.

«В… в пометок…» – прошептала я.

«К бабушке? Ага, понятно».

Она повела меня… но не к поезду.

К милиционеру.

Ловец беглецов.

Он пах мятным леденцом и чем-то казенным.

Каким я увидела Лицо матери…

Дверь открылась.

Мама.

Не радость.

Не слезы облегчения. Маска.

Белая от злости или страха. Губы – тонкая бритва.

Глаза метнулись к милиционеру, потом к тете в клетчатом, потом ко мне.

В них не было «Слава Богу!».

Было: «Что ты наделала?! Что они подумают?! Скандал! Позор!»

«Спасибо вам огромное!» – ее голос звенел той же фальшивой легкостью, что и у Нины Петровны. – «Шалунья! Убежала, пока я спину отвернула! Весь в папу, непоседа!»

Пальцы схватили мою руку. Клещи.

«Пойдем домой».

Не «Пойдем, доченька». Домой. В клетку.

Сейчас я взрослая Аня рассуждаю…

Моя первая экспедиция к свободе обернулась географическим позором.

Экипировка: боевой заяц Ушастик (на случай тоски), стратегический запас – одна ‘Антоновка’ (чтобы не сдохнуть с голоду в долгом пути), мамин синий платок (оберег от злых духов и для пикника) и ключ от квартиры (вдруг бабушка захочет проверить наши трофеи?).

Навигация: интуиция и детский лепет бабушки Поли.

Результат: доставлена домой живым грузом милицейским патрулем и тетей Любой из 37-й квартиры.

Эпик фейл уровня ‘Дунька-путешественница’.

Я хотела сбежать не от дома.

От лжи, что въелась в стены.

От синяков, замазанных пудрой ‘Ленинградская’.

От молчания за шторой, где тени дерутся.

От ощущения, что я – ошибка, которую терпят.

Я свято верила, что в ‘пометке’ есть домик с печкой и бабушкой, где тебя ждут не за красивые глаза, а просто потому что ты есть.

Где не надо исчезать, где стыд пахнет земляникой и навозом, а не фарфором разбитых чашек и меловой пудрой.

Я бежала к миру, где боль не надо прятать.

Мать испугалась не за меня, потерявшуюся в огромном городе.

Она испугалась скандала.

‘Что скажут Люди?! Дочь сбежала! Какая я мать?! Совсем распустила!’.

Ее ярость при виде меня была паническим страхом за свой хрупкий фасад ‘нормальной женщины’.

Мой побег был не криком о помощи.

Это был динамит, подложенный под фундамент ее лживой жизни.

Он доказал самое страшное: даже ребенок чувствует – здесь жить нельзя.

И это было невыносимо.

«А в настоящем ‘пометке’ меня бы, наверное, встретила бабка подзатыльником да криком: ‘Чего сбежала, дура?! Мужика дома не видишь?!’.

Но потом накормила бы горячими пирогами с капустой, уложила спать на теплой печке, а утром заставила доить корову.

Без пудры ‘Ленинградская’. Без Ницше.

Без вранья про дверные косяки и ‘непосед’.

Там стыд был бы простым, как синяк от падения с сеновала.

Но Сашенька пожалел.

И я вернулась в свою ленинградскую клетку.

С Ушастиком, недоеденной ‘Антоновкой’ и жестоким уроком: бежать бесполезно.

Твой ‘пометок’ – либо в невозвратном прошлом, либо в опасных иллюзиях о трактористах-сказочниках.

А реальность – это водка, Ницше, шторы и вечный вопрос: ‘Что скажут Люди?’

Глава 9. Блокада страха и Кроличья шуба

Учиться? Читать? Усваивать?

Это было невозможно.

Я жила в блокаде.

Не ленинградской – той, знаменитой.

В блокаде собственного страха.

Он был везде: в скрипе половиц (папа идет?), в хлопке входной двери (мама вернулась? жива?), в тоне их голосов за стеной (сегодня убьет или только побьет?).

Страх был густым туманом. Он забивал голову ватой, парализовал тело, выжигал все мысли, кроме одной: не потерять маму.

Урок под страхом

Мне лет 9-10.

Зима. В квартире холодно – батареи еле теплятся, как и надежда.

Мама не готовит еду.

Не знаю почему.

Может, денег нет.

Может, сил.

Папа ходит, как черная туча, подавленная злоба висит в воздухе гуще табачного дыма.

Мама, видимо, в отчаянии или по глупости, решает: "Папа должен с тобой позаниматься! Удели дочери время!".

Его время стоило дороже золота.

Или дешевле – в зависимости от градуса в бутылке.

Задание: выучить гимн. Весь.

До последнего слова. "Славься, Отечество наше свободное!"

Я чувствовала только Холод. Не только от окна. От его присутствия.

От задания.

Я сижу за столом, учебник открыт на нужной странице. Буквы пляшут.

Я не могу их сложить в слова. "Союз нерушимый…" – а в голове: «Скрипнет ли дверь? Заорет ли он на маму?»

И Его дыхание. Стоит за спиной. Пахнет вчерашней водкой и сегодняшним раздражением.

Я чувствую его взгляд на затылке – тяжелый, как гиря. "Ну?!" – рык.

Я вздрагиваю.

«Славься… славься…» – запинаюсь.

Подзатыльник.

Резкий, оглушающий.

Не больно сначала. Унизительно.

Слезы подступают. "Плакать будешь – получишь еще! Учи!".

Страх сжимает горло. "Отечество… Отечество…" – шепчу.

Еще один подзатыльник, сильнее.

«Тупая! В мать!»

Буквы расплываются.

Гимн превращается в кашу из страха, стыда и ненависти.

Учить? Нет. Выжить.

Просидеть эти минуты, пока его терпение не лопнет окончательно, и он не уйдет обратно к Ницше или водке.

Усвоить можно только одно: внимание отца – это боль и унижение. Лучше быть невидимкой. Всегда.

Шуба. Предательство.

Зима. Холодно. У мамы появилась кроличья шуба. Откуда? Чудо.

Может, тетя Шура подарила?

Может, купила на последние, пряча от папы? Неважно.

Это был предмет культа. Святыня.

Ее не носили. Ее берегли. Для "особого случая".

Она висела в чехле в шкафу, нафталином пропахшая надеждой на какую-то другую, нарядную жизнь. Пылилась.

Папа в тот день был особенно тихим.

Зловеще тихим.

Злоба не выплескивалась наружу, а клокотала где-то внутри, холодная и опасная.

Мама, не чувствуя подвоха (или отчаянно надеясь на чудо), суетилась на кухне. Папа подошел к шкафу. Вынул чехол. Достал шубу. Бережно. Нежно даже.

"Кать, надень. Пойдем погуляем. По набережной. Как… раньше."

Голос был мягким. Незнакомым. Опасным.

Я, сидя в своем углу, кожей почувствовала лед.

Навык выживания, отточенный годами за шторами и подзатыльниками, взвыл тревогой.

«Не надо, мама! Не верь!»Но как крикнуть?

Я – невидимка. Я – "тупая в мать". Я замерла.

Мама расцвела. Редкая улыбка тронула ее губы. Глаза засветились тем самым "раньше", которого, наверное, и не было. Она надела шубу. Кролик лежал мягкими волнами.

Она покрутилась перед зеркалом. Сияла.

Была красивой.

И безумно счастливой на мгновение.

Они ушли. Дверь закрылась. «Чик-чик.»

Я сидела.

Не дыша.

Сердце колотилось, как в ту ночь за шторой.

Минуты тянулись в вечность.

Холод в квартире стал абсолютным.

Потом – ключ в замке. Шаги.

Один.

Он.

Вернулся один.

Стоит в дверях комнаты. Лицо – каменное.

Но в глазах… торжество? Злорадство? Пустота?

"Мама?" – сорвался шепот. Я не хотела спрашивать. Боялась ответа.

Он посмотрел на меня. Прямо. Впервые, кажется, видя. Уголок рта дрогнул. Не в улыбку.

«Мама? А… я ее одел в шубу. И оставил. На улице. Выгнал из дома. Она нам не нужна»

Пауза.

Вечность.

«Но не волнуйся. Она в шубе. Не замерзнет»

Сейчас я взрослая рассуждаю

Мои учебные пособия: ‘Гимн СССР’ под аккомпанемент подзатыльников и ‘Основы распознавания психопата’ на примере отца с кроличьей шубой.

Экзамены сдавала на выживание.

Диплом – хроническая тревожность и умение чувствовать подвох за версту.

Я была парализована страхом.

Не просто боялась – я задыхалась от него. Боялась, что папа убьет маму.

Или выгонит.

Боялась остаться одна в этом ледяном аду.

Боялась его шагов, его голоса, его ‘уроков’.

Этот страх был бетонной плитой на моем мозге.

Я не могла учиться.

Не могла читать.

Не могла думать ни о чем, кроме одного: дожить до утра.

Дождаться маму.

Сцена с шубой… это был не просто акт жестокости.

Это было ритуальное убийство надежды.

Маминой – на чудо, на ‘раньше’.

Моей – на то, что он может быть хоть чуточку человеком.

Он оставил ее одну, в ее ‘особом случае’, на морозе. Врагу.

Всем.

А мне сказал: ‘Не замерзнет’.

Как будто шуба – это броня от мира, который он сам создал. От него самого.

Он ненавидел ее счастье. Ее крошечную радость от шубы.

Ее надежду.

Он ненавидел все, что не было пропитано его тоской, злобой и ‘оригинальностью’.

Он заманил ее сладкой ложью (‘как раньше’), чтобы унизить максимально жестоко.

Использовал ее самое дорогое (шубу) и ее самое слабое (жажду любви) против нее.

А меня… он сделал соучастником.

Дал мне знание: мама брошена.

На морозе.

В священной шубе.

И я должна была с этим жить.

Бояться «за» нее еще сильнее.

Чувствовать себя еще беспомощнее.

Это был высший пилотаж его ‘воспитания’.

А в ‘пометке’ тракторист, наверное, напился бы и заснул в сарае.

Или наорал на бабу.

Но он не стал бы играть в кошки-мышки с кроличьей шубой и женской надеждой.

Его жестокость была бы простой, как кулак.

Не изощренной, как лезвие.

В Ленинграде же с Ницше и ‘оригинальностью’ учили гимны подзатыльниками, а любовь – предательством на морозе.

Потому что Сашенька пожалел.

И я получила докторскую степень по распознаванию зла и искусству жить в блокаде страха.

Диплом – выжженная душа и вечный вопрос: ‘Где мама? Не замерзла ли?’."

Глава 10. Надгробие из кролика

Она вернулась.

Не сразу.

Часовой стрелке, отсчитывавшей мой детский ужас у окна, показалось, что прошла вечность.

Ленинградская зима сгущалась за стеклами, крадя последние краски.

И вот – ключ в замке.

Не звонкий, а какой-то… глухой.

Как стук земли о крышку гроба.

Дверь открылась.

Не ворвалась – вползла. Мама.

Стояла в прихожей, залитой желтым светом лампочки-«груши».

Она была мокрая.

Не от снега – от слез?

От тумана Невы?

От просто сырости мира?

Ледяные капли свисали с растрепанных волос, пряди которых прилипли ко лбу и щекам.

Лицо – белое.

Не от мороза.

От пустоты.

Глаза, которые всего час назад сияли перед зеркалом в предвкушении «как раньше», теперь были выбитыми окнами.

В них ничего не отражалось.

Ни меня.

Ни страха.

Ни злости.

Ничего. Абсолютная, ледяная пустота.

Кроличья шуба висела на ней тяжелым, мокрым саваном.

Мех, когда-то пушистый и гордый, слипся, потемнел, повис жалкими сосульками. Воротник лежал бесформенной массой.

Она не снимала ее сразу. Стояла.

Как памятник самой себе. Капли падали с подола на линолеум, образуя темное озерцо.

Аромат нафталина – тот самый, что хранил надежду на «особый случай» – смешался с резкой сыростью, речной тиной и чем-то другим… Горьким.

Как пепел.

Как тоска.

Запах утопленной мечты.

Молчание. Оно висело в воздухе гуще пара от мокрой шерсти.

Она не всхлипывала.

Не ругалась.

Не спрашивала: «Где он?».

Просто тишина.

Глухая, всепоглощающая. Громче любых криков, громче папиных скандалов.

Это была тишина смерти при жизни.

Наконец, она пошевелилась.

Медленно, как автомат, сняла шубу.

Не бросила на пол. Понесла к шкафу.

Открыла дверцу.

Достала чехол.

Аккуратно, с какой-то жуткой, механической бережностью, надела его на мокрую шубу.

Потом… прикоснулась ладонью к мокрому меху сквозь ткань чехла.

Не погладила.

Просто прикоснулась.

На мгновение.

Как к гробу.

Потом резко задвинула шубу вглубь шкафа, захлопнула дверь.

Щелчок.

Звук захлопнувшейся крышки.

Надежде конец. Маме – тоже.

И она опять испугалась и опять стыд и страх превозмог… и она выбрала смерть, вместо того чтобы сбежать…

Я уже взрослая рассуждаю

«Я видела, как в ней что-то сломалось.

Окончательно и бесповоротно.

Не плакала.

Не кричала.

Не рвала на себе волосы. Просто… погасла.

Ее глаза, в которых еще недавно горел огонек глупой, наивной надежды, стали пустыми.

Как выбитые стекла в заброшенном доме.

Я поняла тогда, девятилетней, на уровне животного ужаса: моя мама умерла.

Не физически.

Она ходила, готовила какие-то несъедобные макароны, убирала.

Но там, внутри, где жила личность, надежда, злость, даже страх – там была пустота.

Умерла вместе с верой в ‘особый случай’, в ‘как раньше’, в то, что она хоть что-то значит.

Теперь она была просто функцией.

Тенью, скользящей по квартире, которая боялась даже собственной тени

Он добил ее не морозом. Унижением.

Тщательно спланированным, хладнокровным.

Он показал ей ее место в его вселенной: вещь.

Вещь, которую можно выманить сладкой ложью, использовать ее последнюю радость (шубу) как орудие пытки, выставить за дверь и бросить.

И самое страшное – она приняла это.

Ее молчание, ее пустота были белым флагом.

Полной и безоговорочной капитуляцией.

Больше она не пыталась его урезонить, не просила внимания для меня, не надевала шубу даже в лютый холод.

Просто существовала.

Как мебель.

А я видела это. Я была свидетелем ее духовной смерти.

И в тот момент я усвоила последний, самый страшный урок: защищать ее бесполезно.

Она сдалась.

Значит, и мне надо сдаться? Или бороться в одиночку? Вопрос повис в ледяном воздухе нашей квартиры, пропитанном запахом мокрой шубы и отчаяния

Гробовой тишиной после подлости.

И кроличьей шубой, запертой в шкафу – надгробным памятником последней женской надежде в этом доме.

Спасибо, Сашенька, что когда-то пожалел.

Ты подарил нам не просто ад.

Ты подарил нам вечную, безмолвную зиму души.

И шубу – как саван для всего живого, что в нас еще теплилось

А в настоящем ‘пометке’ баба, наверное, вломила бы трактористу чугунной сковородкой по башке, выгнала бы в хлев и кричала на всю деревню, чтобы соседи знали – каков он, подлец.

Или расплакалась бы в три ручья на плече у соседки Марфы.

Там горе было громким. Ярким.

Человечным.

В Ленинграде же с его претензией на интеллигентность, с Ницше на полке и ‘оригинальностью’ в крови, убивали тихо.

Холодной расчетливостью.

Глава 11. Истерика как молитва и Мигрень как крик тела

Моя война за выживание шла не только на кухне с кастрюлями.

Она бушевала внутри – дико, безумно, с воплями, которые могли разорвать горло.

Каждый раз, когда мама выходила из квартиры – хоть на минуту, хоть вынести мусор – меня накрывало цунами паники.

Не просто страх.

Адский, животный ужас, что она не вернется.

Как тогда, с шубой. Навсегда.

Истерика. Старт.

Щелчок замка.

«Чик-чик.»

Мама за дверью.

Я – у окна, прилипшая лбом к холодному стеклу, высматривающая ее в проеме подъезда.

Развитие.

Сердце – «бум-бум-бум» – колотится так, что кажется, выскочит.

Как тогда… за шторой…. От страха…

Дыхание сбивается.

Комок в горле.

Потом – взрыв.

Рыдания.

Не плач – вой.

Горловой, надрывный, как у раненого зверя.

Я катаюсь по полу.

Бью кулаками о диван.

Рву на себе волосы.

Слезы льются ручьями, слюна, сопли – все смешивается в потоке отчаяния.

«Ма-а-ам! Мамочка-а-а! Вернись!» – кричу я в пустоту квартиры, зная, что она не слышит.

Соседи стучат в стену: «Утихомирьте ребенка!». Папа, если дома, орет из своей комнаты: «Заткнись, дура!».

Но я не могу.

Физически не могу остановиться.

Тело не мое.

Пик.

Голова раскалывается. Виски пульсируют красной болью.

Глаза отекают, щипят.

Горло сведено спазмом.

Я задыхаюсь между рыданиями.

Изнеможение.

Пол.

Холодный линолеум.

Я лежу, всхлипывая, мокрая, опустошенная.

До прихода мамы.

Или до потери сознания.

Развязка.

Ключ в замке.

Мама.

Она видит меня – заплаканную, опухшую, на полу.

Ее лицо?

Не тревога.

Не любовь.

Раздражение.

Усталость.

Стыд перед соседями.

«Ну что ты опять разоралась? Чего ревешь?» Ни объятий.

Ни утешения.

Только холодное: «Встань. Умойся. Не позорься».

И я уверена…что она делает это специально…чтобы помучать меня, поиздеваться надо мной.

Над свидетельством ее неудавшейся, пропащей жизни и несчастливого брака.

И, потом, позже, она скажет мне это в глаза….что я виновата в их разводе…но это будет потом…

Физиология паники.

Ком в горле, сжимающий так, что не вздохнуть.

Судорожные всхлипы, сотрясающие все тело.

Ощущение, что сердце вот-вот разорвется.

Потеря контроля над телом.

Позор от этого.

Соседский стук. Не помощь.

Упрек.

Обличение нашего «ненормального» дома. Усиление стыда.

Мамины глаза при возвращении.

Пустые.

Усталые.

Недоумевающие.

Как будто она смотрит на странное, неудобное существо, а не на дочь, изводящую себя от ужаса ее потери.

Переход в боль.

Истерика утихала. Оставалась головная боль. Сначала – как эхо.

Потом, к 14 годам – мигрени.

Чудовищные.

Свет – нож в глаза.

Звук – молот по вискам. Тошнота.

Рвота.

Абсолютная беспомощность.

Лежать в темноте.

Три дня.

Молча.

Сейчас взрослая я размышляю

Моя истерика была перформансом абсурда.

Главная роль: брошенная дочь.

Место действия: захолустная брежневка.

Зрители: раздраженные соседи и пьяный философ за стеной.

Награда: мигрень на трое суток.

Овации отсутствовали

Это был не каприз.

Это – молитва отчаяния. Крик моей привязанности, изуродованной страхом: ‘Не уходи! Я не переживу твоего исчезновения! Я умру без тебя!’.

Но меня не услышали.

Или не захотели услышать.

Мигрени стали криком тела, когда крик души запретили.

Тело сказало: ‘Раз ты не можешь плакать – я заставлю тебя лечь.

Я выключу свет.

Я изолирую тебя от этого ада.

Ты будешь молчать, но твоя боль будет видна всем’.

Но и это не сработало. ‘Не придумывай.

Пройдет’.

Так научили терпеть.

Молча.

Как мама.

Глава 12. Орудие мести под маской отцовства

Десятый класс.

Мой мир трещал по швам. Родители, наконец, дошли до черты, которую даже их адский брак не смог перешагнуть без последствий – развод.

Я была не готова.

Никто не спрашивал. Успеваемость моя, и так балансирующая между "трояком" и "хорошо, если четверка", рухнула в тартарары.

Учителя забили тревогу. Вызвали родителей.

И тут случилось невероятное.

Они пришли «вместе».

В школу.

Мама – все та же тень, но чуть более собранная, с натянутой вежливостью.

Папа… Папа был неузнаваем.

Трезвый.

Чисто выбритый.

В новом, добротном свитере (стройка платила?).

Глаза – не мутные, а ясные, холодные, расчетливые. Он прошел курс в наркодиспансере? Выдержал "паузу"?

Сейчас он был не "оригиналом", а стратегом. И его план был чудовищно прост: использовать меня, чтобы добить мать.

После формальной встречи с классной, где он разыграл роль "озабоченного отца", началось главное.

«Забота» с иголками.

Он стал активно вкладываться.

Репетиторы по истории и математике – лучшие. Оплачены им.

Дорогие.

Машина – чтобы возить меня на занятия.

Разговоры о будущем: "Юриспруденция, Анечка! Престижно! Деньги! Я помогу!".

Это было ослепительно. После лет нищеты, унижений и каши "Отчаяние" – манна небесная.

Но в каждой фразе – яд.

Яд слов.

«Посмотри на нее, – он кивал на мать, которая молчала, глядя в окно.

– Она же тупая.

Ничего в жизни не добилась.

Ни одной книжки не прочитала.

Только ныла и боялась.

Ты хочешь быть как она? Останешься с ней – дворником работать будешь! А я дам тебе будущее."

Он лепил образ врага из матери.

Тупая.

Слабая.

Никчемная.

Опасная для моего будущего.

Квартирный расчет. "Квартиру оставим «ей».

Однушку эту.

А у меня уже новая скоро будет.

На стройке заработал. Двушка.

Чистая.

Светлая.

А пока мы с тобой… поживем…

Мы с тобой и… – он делал паузу, наблюдая за моей реакцией, – …с новой тетей. Хорошей хозяйкой.

Там тебе своя комната. Тишина.

Порядок.

Учись сколько хочешь!

Все только для твоей учебы и твоего будущего.

Выучишь язык английский! Будешь свободно говорить и работать юристом в иностранной компании! Мечта!»

Он продавал сказку. Спасение.

Бегство от "тупой" матери и ее унылого мира в царство порядка, перспектив и "новой тети".

Мамино молчание.

Она не спорила.

Не плакала.

Не умоляла: "Не верь ему!". Она смотрела куда-то мимо.

Как будто развод и мое возможное бегство к отцу были лишь еще одним эпизодом в давно знакомом кошмаре.

Ее капитуляция была полной.

Даже на меня она не смотрела с мольбой. Пустота.

Все та же ледяная пустота.

Смерть…

Развод состоялся. Юридически.

И по воле отца – эмоционально.

Я, запуганная, сбитая с толку лестными перспективами, опьяненная вниманием и «реальной» помощью (репетиторы! институт! своя комната!), поверила.

Или позволила себя убедить.

Я выбрала отца.

Предала мать. Окончательно.

Публично.

Сейчас взрослая я рассуждаю

«Мой отец открыл во мне стратегический резерв. Оказалось, я – идеальное орудие мести.

Качественное.

С перспективой поступления на юрфак.

Он ‘зашился’, привел себя в порядок не для меня.

Для финального удара по матери.

Развод?

Это был не финал.

Финал – когда дочь говорит: ‘Я ухожу к папе.

Он даст мне будущее.

А ты… ты тупая’. Хладнокровно.

Эффективно.

По-юридически.»

«Я предала ее.

Ту самую женщину у окна, которая когда-то была моей мамой.

Ту, за которую я билась в истериках.

Ее уже не было, но я плюнула на ее тень.

Я купилась на сказку про новую квартиру, ‘новую тетю’ и юрфак.

Поверила человеку, который бил меня подзатыльниками за гимн и оставил мать замерзать в шубе.

Я стала его сообщницей в уничтожении последнего, что в ней оставалось – статуса матери.

Он добил ее мной.

И я позволила.»

«Это не было ‘отцовской любовью’.

Это была месть. Изощренная, расчетливая, «красивая».

За все годы, которые она ему ‘испортила’ своей слабостью, слезами, созависимостью.

За то, что он когда-то ‘пожалел’ и не выгнал в ‘пометок’.

Он отобрал у нее последнее – дочь.

Доказал ей и миру: она – плохая жена (раз он ушел к другой), плохая мать (раз дочь выбрала его), никчемность.

А я?

Я была инструментом. Удобным, податливым подростком, мечтающим о спасении.

Он купил мое предательство репетиторами и обещаниями.

И я продалась. Добровольно.

От страха стать ‘дворником’ с ‘тупой’ матерью.»

«А в ‘пометке’ развод, наверное, выглядел бы проще: тракторист ушел к другой, баба выла на всю деревню, а дочь осталась с матерью или бабкой.

Без юрфаков, репетиторов и ‘новых теть’ в чистых двушках.

Больно, но честно.

В Ленинграде же с его претензиями и Ницше в прошлом, развод стал изысканной пыткой.

Отец, временно ‘зашившийся’, использовал мои подростковые страхи и мечты как скальпель, чтобы вырезать мать из моей жизни и своей биографии.

Он не просто ушел.

Он победил.

А я стала трофеем в его войне.

Спасибо, пап.

Ты научил меня главному: доверие – роскошь для дураков.

А будущее всегда имеет цену.

Часто – чужую боль.»

Глава 13. Расплата: Новая тетя и старые демоны

Война за выживание шла не только в истериках за закрытой дверью.

Она продолжалась в тишине.

В той особенной, звонкой тишине, что наступала после щелчка замка в «новой» квартире.

«Чистая двушка».

Фраза висела в воздухе, как мираж над раскаленным асфальтом.

Я стояла на пороге, портфель – мой нищенский скарб – вцеплен в ладонь до побеления костяшек.

После ледяного бардака материнского ада, после вечной войны молчания – здесь должен был быть порядок.

Тепло.

Спасение.

Отец клялся: своя комната. Галя, «новая тетя» – добрая душа с больным сыном инвалидом и маленьким сыном 5 лет.

Они вместе работали.

Она «приютила».

Нас, отребье после его скороспелого развода.

Ее шершавые руки учили меня лепить котлеты, рубить капусту. «Надо уметь, Анечка, – приговаривала она, и в ее усталых глазах я ловила отсвет чего-то, что приняла за надежду. – Жизнь не сахар».

Я верила.

Вот оно.

Плата за предательство матери – глоток нормальности.

Иллюзия разбилась не о порог.

О запах.

Знакомый.

Тошнотворный.

Тяжелый, удушливый смрад «Русского стандарта».

Он висел в воздухе густым маревом, пропитывая стены, новенькие занавески, саму идею «чистоты».

Галя встретила меня не улыбкой.

Ее взгляд – быстрый, косой, проскользил по мне, как лезвие по льду.

Взгляд не хозяйки. Соучастницы.

Как тот взгляд, что позже я поймаю в зеркале, спрашивая себя, как не увидела правду о Джеке.

«Отец в комнате», – бросила она, резко отвернувшись к плите. Шипение масла не могло заглушить гул из-за закрытой двери – предсмертный хрип спокойствия.

Я толкаю дверь.

Отец.

На краю кровати.

Пальто не снято.

Лицо – багровый шар.

Глаза – мутные озера, но сфокусированные.

Бутылка.

На тумбочке.

Наполовину пуста.

Он – курок, взведенный до щелчка.

«Ну что, принцесса?» – голос, как ржавая пила по металлу.

«Приехала в свой хрустальный дворец? Думала, тут рай?»

Он встает.

Шатается.

Волна перегара и пота бьет в лицо.

«Я тебе этот рай купил! Вбухал!

Репетиторы, шмотки, эта… эта хаза!»

Рука – взмах в сторону двери, за которой замерла Галя.

«Все в тебя вложил! А ты… ты мне должна! Кровью должна! Помни!

Должна!»

Скандал рвет

тишину, как бомба.

Он орет.

Слова – ножи знакомого калибра: черствость, неблагодарность, «ты – вся в мать!».

Галя шепчет что-то: «Сашенька, ну что ты, успокойся…»

Голос – безжизненный шелест.

Он ее отшивает одним взглядом.

Хозяина.

Она сжимается.

Прилипает к косяку. Смотрит в пол.

Не плачет.

Тише мамы.

Эффективнее.

Молчаливое соучастие. Система.

Принять.

Отмыть.

Вытерпеть.

Как я буду терпеть ложь Джека два года.

Молчать.

Выученная беспомощность – наследство отца, усовершенствованное матерью, зацементированное «новой тетей».

Меня впихивают в «свою комнату».

Бывшая каморка старшего сына.

Пахнет лекарствами и безнадегой.

Дверь – щелчок замка.

Чик-чик.

Я стою.

Портье в ловушке.

За стеной – приглушенный плач Вовы.

Хрип отца.

Шепот Гали.

Запах водки и страха лезет под дверь.

Темнота за окном – черная дыра.

Я падаю на жесткий диван. Не раздеваясь.

Страшнее, чем за шторой. Там был открытый фронт. Здесь – зачистка после сдачи в плен.

Тишина.

Зловещая.

Я ловлю каждый звук.

Шаги.

Лязг стекла.

Знакомый детский страх. Перед пьяной яростью. Перед потерей контроля. Он вернулся.

Не уходил.

Ждал.

Я лежу лицом к стене.

В пальто.

Храп отца.

Плач ребенка.

Шарканье тапок Гали.

Запах водки, тушеной капусты и отчаяния.

Клетка.

Новая.

Ключ я отдала сама.

Физиология предательства.

Ком в горле – огромный, мешающий дышать.

Живот – сжатый в тугой камень.

Дрожь – мелкая, неконтролируемая, как при отравлении.

Стыд.

Горячий, всепоглощающий. От собственной глупости. От того, что вошла сама.

Косые взгляды «новой тети».

Не сочувствие.

Расчет.

Усталость.

Страх.

Как взгляд загнанного зверя на более слабого.

Упрек: «Зачем ты пришла? Зачем принесла сюда его ад?»

Слова-клеймо от отца на всю жизнь.

«Ты мне должна! Я в тебя вложился!» – не крик. Приговор.

Договор купли-продажи, подписанный моим молчаливым согласием переступить этот порог.

Прообраз Джека: «Я же тебя люблю! Ты мне веришь?» – валюта та же, товар дороже.

“Своя комната”: Холодные стены.

Узкое окно.

Запах чужих лекарств и пыли.

Не убежище.

Изолятор.

Место для отбывания наказания за доверие к «чистому фасаду».

Сейчас взрослая я рассуждаю

Мой ‘новый старт’: переезд из коммуналки хаоса в ‘чистую двушку’ кошмара.

Галя – не upgrade матери, а рестайлинг той же модели ‘несчастной бабы’.

‘Русский стандарт’ тот же.

Своя комната?

Ха!

Камера для ценного заложника, приобретенного в кредит репетиторами по математике.»

Это я не адрес сменила.

Ад сменил декорации.

Мое предательство матери не купило счастья.

Купило ад премиум-класса.

Он сорвался.

Мгновенно.

Как будто только и ждал моего добровольного заточения.

Галя с ее капустными котлетами была ширмой. Живой инсталляцией его ‘благополучия’.

А я поняла остро, как скальпель: я променяла ледяную тень матери на живого дьявола в дорогом одеколоне.

И он только что напомнил: я – его собственность. Инвестиция.

Он не менялся.

Сделал паузу. Стратегическую.

Для мести.

Матери – через мой уход, который должен был ее добить.

Мне – за то, что была ее дочерью, за все годы ее холодности.

Как только мать была сломана моим предательством, а я – заперта в его ‘чистой’ крепости, демоны вернулись.

Водка.

Гнев.

Унижения.

Галя с ее несчастными детьми – реквизит в его спектакле триумфа.

Юрфак – трофей, пыль в глаза.

Главное было – победить. Разрушить нас обеих.

И он победил.

Торговля будущим – его конек.

Репетиторы за лояльность. Юрфак за душу.»

«А в ‘пометке’ дочь, сбежавшая к отцу-трактористу, получила бы подзатыльник, ведро картошки и крик: ‘Паши, лентяйка!’.

Больно? Да.

Унизительно? Еще как.

Но честно.

Без этой лживой ленинградской игры в фасады и амбиции.

Здесь, в городе призрачных надежд, я сама купила билет в новый круг ада.

Потому что Сашенька когда-то не просто пожалел, а ненароком вложил в душу страшную аксиому: любая надежда – лишь приманка в капкане.

Джек знал это интуитивно – он и был капканом.

Мой Джек рычал на отца.

Я не послушала. Вошла в клетку сама.

«Как войду позже в постель к Джеку без защиты, поверив в ‘чистоту’ его слов, как поверила в ‘чистоту’ этой проклятой двушки с запахом ‘Русского стандарта’ и страха.»

Глава 14. Ледяное Предательство: Когда Слияние Душит

«Чистая двушка» Гали стала лишь новой ареной для старой войны.

Но самая страшная битва шла не с отцом и не с «новой тетей».

Она бушевала внутри меня. Молча.

Глухо.

Как подземный толчок, который не виден снаружи, но рушит фундамент.

Заморозка

Я лежу на диване в своей «камере» после скандала. За стеной – пьяный храп отца.

Шепот Гали.

Плач Вовы.

Но это все – фон.

Главное – ледяная пустота внутри грудной клетки.

Там, где должна была быть боль за мать, стыд за предательство – ничего.

Ни капли.

Только мертвящий холод. Как в морозильной камере.

Я пытаюсь «заставить» себя почувствовать. Вспоминаю мать у окна в день моего ухода.

Ее спину.

Молчание.

Пустоту.

Мозг знает: я предала.

Я ушла к тому, кто ее мучил. Я стала его оружием.

Но душа не откликается. Ни капли вины.

Ни жалости.

Только этот всепроникающий, тошнотворный холод.

Как будто кто-то выключил рубильник чувств.

Я заблокировала эмоцию.

Заперла ее в ледяной склеп. Так же, как мать заморозила меня с момента зачатия.

Ее холод встретил мой холод.

Слился.

Стал единой ледяной глыбой в моей груди.

Мысль, от которой тошнит: «А что, если я… «не» предатель?

Что, если это была… самозащита?»

И сразу – волна самооправдания, яростная, как шторм: «Она “никогда”не дала мне тепла!

Ни капли!

Ни поддержки!

Ни «доченька»!

Ни «я люблю тебя»!

Только смех!

Только плевки в душу!»

Всплывает картинка: я, сияя, говорю: «Мама, я поступлю в институт! На юриста!».

А она… смеется.

Громко, в голос, на кухне. «Да “кому ты там нужна”?!”

Слова – как нож под ребро. Обесценивание.

То самое, что выбивает почву из-под ног, убивает веру в себя на корню.

Папины подруги шептали: «Иди в библиотеку, готовься!».

Но голос матери звучал громче: «Ты никому не нужна».

И сил не было.

Не было сил даже встать. Слияние.

Пугающее.

Ее голос стал ‘моим’ внутренним голосом.

Ее холод – ‘моей’ защитой. Ее неверие – ‘моей’ реальностью.

Я сжимаюсь в комок на диване.

Лед внутри.

Ярость.

Бессилие.

Понимание: Я выбрала отца не потому, что поверила его сказкам.

А потому, что мать вытолкнула меня в его объятия своим ледяным презрением.

Я мстила ей.

Холодом за холод. Предательством за предательство.

Я стала ее зеркалом.

И это было страшнее любого скандала с отцом.

Физиология блокировки. Ощущение ледяной плиты в груди.

Сухость во рту.

Пустота за глазами – слез нет, не может быть.

Дрожь – не от страха, а от внутреннего мороза. Тошнота от осознания ‘своего’ холода.

Голос матери в голове.

Не просто воспоминание. Внутренний критик.

Садист. «Да кому ты нужна?», «Ничего у тебя не выйдет», «Ты виновата».

Четкий.

Ядовитый.

Громче любых других голосов.

Слияние как тюрьма.

Не просто психологический термин.

Физическое ощущение кандалов.

Как будто невидимая цепь связывает твою волю с ее волей, твои мысли – с ее ядом.

Попытка пойти ‘против’ ее слова (в библиотеку) – как попытка сдвинуть гору. Бессилие.

Фраза-призрак: «Если бы она хоть раз сказала…»

Эта фраза висит в воздухе комнаты, как проклятие.

«Доченька, я люблю тебя.

Я желаю тебе счастья.

Ты ни в чем не виновата.

Ты – такая же жертва, как и я.

Мы обе жертвы этого ада.

Я взрослая, я сильнее, и я втянула тебя в это, испугавшись позора…

Я тебя не обвиняю».

Этих слов не было. Никогда.

Сейчас взрослая я размышляю

«Моя психика в 16 лет: продвинутая морозильная камера с функцией ‘самообесценивание’.

Материнский голос – заводская настройка. Папины манипуляции – льгота на электроэнергию. Результат: идеально замороженное чувство вины и горячая ярость подо льдом.

Энергоэффективно. Смертельно.»

«Я не «могла» назвать себя предателем.

Не потому, что не знала правды.

Потому что это убило бы меня.

Принять, что я, как и отец, использовала боль матери как оружие?

Что я ударила в самое уязвимое место – в ее одиночество?

Моя психика сказала: ‘Стоп. Замораживай. Или сломаешься’.

Я выбрала лед.

Как она.

Я стала ее дочерью не по крови, а по способу выживания: заморозь боль – или умри.

Ее смех над моим юрфаком…

Это был не просто смех. Это был убийца надежды.

Она вбивала меня в землю с мастерством палача.

Папины подруги?

Их шепот о библиотеке был слабым лучом сквозь толщу льда.

Ее ‘ты никому не нужна’ – ледник, похоронивший луч.

«Я не пошла в библиотеку не из лени.

Из-за ледяного гнета ее неверия, ставшего моим внутренним пейзажем.»

«Она до сих пор винит меня.

В разводе.

В своей сломанной жизни. В том, что отец ушел.

Она – вечная Королева-Жертва.

Ей все должны.

Весь мир виноват. Особенно я.

Ее поход в загс через 20 лет после развода, чтобы ‘восстановить свидетельство о не браке’?

Перформанс абсурда.

Обвинение отцу (‘украл!’), театру жестокости (‘попросил принести папку!’), миру (‘восстановила!’).

И я?

Я была марионеткой.

В ее руках – когда она прикрывалась мной (‘смотрите, какая у меня дочь-предательница!’), обвиняла (‘ты виновата, что он ушел!’), использовала как щит от собственной пустоты.

В его руках – когда он использовал меня как орудие мести, как доказательство своей ‘победы’.

Их руки – злые, неумелые, подлые – дергали за мои нити.

Мать не сказала тех слов спасения не потому, что боялась позора.

Она не видела в них нужды.

‘Я’ была ее позором.

‘Я’ – живым доказательством ее неудавшейся жизни.

Ее ‘любовь’ выражалась в привязывании меня к ее аду, чтобы я разделила ее вину и боль.

Освободить меня признанием ‘ты жертва’ – значит отпустить единственного свидетеля ее крушения.

Ее пытки.

Ее выбора терпеть. «Она не могла позволить мне выйти сухой из воды ее личного ада. Я

должна была утонуть вместе с ней.»

«А в ‘пометке’ дочь, сбежавшая к отцу, услышала бы от матери: ‘Ну что ж, видно, судьба твоя такая, дитятко.

Жаль, что не сложилось у нас.

Пиши хоть.’

И слезу.

Одну.

Честную.

В Ленинграде же с его интеллигентскими играми и Ницше, мать дочь не отпустила.

Она ее заморозила в долгу и вине.

Потому что Сашенька когда-то пожалел.

И научил нас обоих: любовь – это боль, которую надо нести молча, превращая в лед.

А я, взрослая, теперь раскалываю этот лед словами.

Больно.

Кровоточит.

Но это – моя оттепель.

Моя расплата за их вечную зиму.»

Глава 15. Казнь в "Пометке": Когда Рай Оказался Расстрельным Двором

После «чистой двушки» отца и ледяного склепа чувств к матери, оставался один мираж.

Деревня.

«Пометка».

Бабушка и дедушка.

Их дом пах сеном, пирогами и… казалось, спасением.

Когда ад в городе становился невыносим, я мысленно бежала «туда».

Рисовала картины: тишина, бабушкины теплые руки, дед, может, строгий, но справедливый.

Последний островок надежды.

Убежище.

Иллюзия.

Мать, как опытный стратег в своей вечной войне, поняла это.

И решила уничтожить.

Не просто отнять. Осквернить.

Превратить последнее убежище в еще один фронт. В место казни.

Суд в "Пометке"

Приезд к бабушке с дедом. Не отдых.

Не каникулы.

Допрос.

Мать уже поработала. Накатала письма, наговорила в трубку. Рассказала, как ей плохо. Как несладко.

Как муж-алкаш бьет ее (правда, забыв добавить, как она сама поливает его ледяным презрением).

И главное – как дочь не помогает.

Как предатель.

Как ушла к нему, к мучителю.

Бабушка и дед – люди простые, из другого времени.

Услышали крик «своей»крови – дочери. Увидели врага – меня.

Не разобравшись.

Ни капли.

Бабушка не смотрит мне в глаза.

Губы сжаты.

Пирогов нет.

Вместо них – натация.

Голос жесткий, как скребок по металлу: «Анька, ты что это задумала? Жить собралась? А «кому ты такая» нужна?»

Слова – как пощечины.

«Тебе срочно надо менять свой характер! Кардинально!

Иначе не выживешь!»

Мой немой вопрос:

Что именно менять?

Как менять?

Почему менять? – застыл комом в горле.

Он висел в воздухе, тяжелый, невысказанный. Никто не ждал ответа.

Им не нужны были мои «почему».

Нужно было осудить. Выполнить приказ дочери-страдалицы.

Дед молчит.

Смотрит исподлобья.

Его молчание – приговор.

Они не видели ада. Никогда.

Не видели пьяного отца, разбивающего посуду.

Не видели матери у окна – статуи льда.

Не видели меня, забившейся за штору в истерике.

Они видели только глаза матери.

Ее версию.

Ее боль.

Меня – маленькую, запуганную, преданную всеми – не жалел «никто».

Бабушка?

Она жалела «свою» дочь. Дед?

Он защищал «свою» кровь. Я была Чужим. Предателем.

Проблемой.

Стыдом.

Изгоем.

Сиротой среди родни.

«Характер» – это было просто слово-дубина, чтобы добить.

И тогда дед… взял ремень. Солдатский, толстый, кожанный.

Не для устрашения.

Для дела.

Выстроил. Меня. Моих деревенских друзей, прибежавших поиграть.

Ни с того, ни с сего.

Без причины.

Без объяснений.

Бил.

По очереди.

По спинам, ногам, чем попало.

Методично.

Холодно.

За что?

Непонятно до сих пор.

Может, за то, что смеялись? За то, что были живыми?

За то, что ‘я’ была среди них?

За предательство матери, которого я не совершала в его глазах?

Боль.

Физическая – острая, жгучая.

Душевная – ледяная, мертвящая.

Последний остров надежды – деревня, бабушка, дед – рухнул.

Не под обстрелом.

Под солдатским ремнем.

Физиология предательства кровью.

Онемение.

Сначала – от слов бабушки. Потом – от ударов ремня.

Жар стыда на лице, когда бьют при друзьях.

Холод внутри – глубже, чем в «чистой двушке».

Ком в горле – невыплаканных слез, невысказанных вопросов. Дрожь – не от страха, а от абсолютной беззащитности перед несправедливостью мира.

Голос бабушки.

Не ласковый «Анечка»

из мечты.

Приговор.

«Кому ты такая нужна?» – это не вопрос.

Это клеймо.

Пожизненное.

«Менять характер» – приказ на самоуничтожение.

На отказ от себя.

Молчание деда.

Громче крика.

Одобрение.

Соучастие.

Его ремень – лишь физическое воплощение их общего вердикта: «Ты – плохая. Неправильная.

Ты – ‘проблема’ нашей дочери.

Ты должна быть наказана. Исправлена.

Сломлена».

Бессмысленность порки.

Ключевая деталь.

Не за проступок.

Не за шалость.

Просто так.

Или за то, что ‘я существую’.

За то, что осмелилась ‘хотеть сбежать’, искать спасения ‘не у них’.

Это была казнь иллюзий. Показательная.

При друзьях.

Одиночество.

Абсолютное.

Городской ад.

Деревенский «рай».

Везде – враги. Везде – осуждение.

Везде – боль.

Ни одного теплого угла во всем мире.

Ни одного человека, кто скажет: «Ты не виновата. Я с тобой».

Сейчас взрослая я рассуждаю.

Моя ‘пометка’: не райский сад, а спецзона для перевоспитания ‘предателей’.

Бабушка – прокурор с дипломом кулинарного техникума.

Дед – исполнитель приговоров с солдатским ремнем.

Пионеры во дворе – свидетели обвинения. Преступление:

рождение у ‘несчастной’ дочери.

Приговор: бить, пока характер не ‘исправится’.

Исправление характера методом кожаного ремня – фирменная техника ‘пометки’.

«Почему???»

Этот детский вопль до сих пор звенит в костях.

Почему так жестоко?

Что я сделала ‘им’?

Что от меня хотели?

Какой ‘характер’ менять? Мой характер был – выжить.

Выжить в аду, который они ‘не видели’, но в котором обвинили ‘меня’.

Бабушка, дед…

Вы предали меня.

Вы выбрали сторону своей взрослой дочери против своего ребенка-внука.

Вы поверили ее горьким сказкам, не спросив меня.

Вы не увидели во мне человека.

Вы увидели ‘проблему’, ‘предателя’, ‘плохую девочку’, которую надо сломать ремнем.

Вы отняли последнее. Деревню.

Тепло.

Надежду.

Вы были моим последним судом.

И вы вынесли смертный приговор моему доверию к миру.

Как я не сошла с ума?

Не знаю.

Наверное, сходила.

Тихо.

Глубоко.

Настолько, что даже диагноз позже показался лишь закономерным этапом этого безумия.

«Что они хотели поменять?»

Теперь я знаю.

Они хотели поменять «правду».

Мать не могла позволить мне иметь убежище.

Убежище – это сила. Альтернатива.

Это доказательство, что «есть» где-то тепло, где «ее» лед не властен.

Она втянула родителей в свою больную игру, сделала их оружием.

Они хотели, чтобы я смирилась.

Чтобы приняла ее версию как единственную правду. Чтобы вернулась в ее ад кающейся грешницей. Чтобы стала удобной. Тихой.

Послушной жертвой «ее» нарратива.

Мой немой вопрос ‘КАК?’ был крамолой.

Он ставил под сомнение их суд.

Дед своим ремнем ответил: ‘Молчи.

Принимай.

Не задавай вопросов.

Твое мнение, твоя боль, твоя правда – никому не нужны.

Ты – собственность системы под названием ‘Наша Несчастная Дочь’. Ты должна быть наказана за ее боль, даже если ты – ее жертва’.

Их жестокость была не ‘воспитанием’.

Это была месть за то, что я осмелилась искать спасения в другом месте.

За то, что не захотела утонуть вместе с матерью молча.

Они не защищали меня. Они добивали.

Последними выстрелами в спину отступающей к последнему рубежу надежды девочки.

А самое смешное/или грустное тут то, что в начале пути, в главе 1, мать хотела избежать своего «позора», скрыть неудачный брак, боялась возвращения домой… но через столько лет вернулась с двойным «позором»

И сдала меня на заклание

На распятие

Как результат своего позора

«А в настоящей деревне внучку, сбежавшую от злого отца, обняли бы, накормили пирогами и сказали:

«Живи, дитятко, отогревайся»

В моей ‘пометке’ с ее солдатским ремнем и бабушкиными натациями, меня встретили как дезертира с позорным клеймом.

Потому что Сашенька когда-то пожалел.

И научил всех вокруг: жалеть можно только ‘несчастных’ взрослых.

Дети – расходный материал в их войнах.

А я, взрослая, теперь возвращаюсь в ту деревню не за пирогами.

Я иду туда с этой главой, как с факелом, чтобы сжечь дотла тот расстрельный двор, который они назвали ‘раем’.

Чтобы мой детский вопль ‘Почему???’ наконец услышали.

Даже если ответа нет.

Даже если поздно.

Глава 16. География Позора: Билет в Москву и Кровь на Пороге

Год после «пометки». После расстрела надежды ремнем.

Я заперлась в своей «камере» – комнате в квартире отца и Гали.

Не жила.

Готовилась.

К поступлению.

Как к прыжку с парашютом в бездну.

Юрфак.

Или… Москва. Далекая, огромная, сияющая огнями МГУ в моих мечтах.

Год назад в школу приезжали представители. Из МГУ.

С Географического факультета.

Говорили о картах, о экспедициях, о свободе колесить по миру.

Их слова падали на благодатную почву отчаяния.

Москва.

Общага.

Тысячи километров от отцовского «Русского стандарта», от материнского ледяного взгляда у окна, от бабушкиных натаций и дедова ремня.

Билет в жизнь.

Последний вагон уходящего поезда.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.