Игорь Лихой
Сказание о битвах на Альгуре, об Ульнайской империи, о воле, предательстве и заре новой эры

Предисловие

Цивилизации приходят и уходят, словно волны на берегу вечности, – набегут, оставят след на песке и растворятся в безмолвной глубине. Одна вознесёт к небу золотые шпили храмов, другая выстроит из бетона и стекла города исполины; третья, затерянная в песках, оставит лишь иероглифы на камне – загадку для тех, кто придёт после.

Время движется вперёд неумолимо, как река, что не знает возврата. Оно не ждёт, не останавливается, не оглядывается – лишь несёт свои воды сквозь эпохи, смывая границы империй, стирая имена царей, превращая дворцы в руины, а руины – в холмы, поросшие травой.

Меняется облик планеты: там, где когда-то шумели джунгли, теперь простираются пустыни; реки меняют русла, моря отступают, обнажая дно, покрытое ракушками и памятью о былой глубине. Вулканы засыпают, горы осыпаются, ледники тают – земля дышит, перестраивается, примеряет новые лики.

Меняются культура и технологии: от наскальных рисунков – к свиткам, от свитков – к книгам, от книг – к цифровым архивам, мерцающим на экранах. Колесо, паровая машина, спутник, искусственный разум – каждый шаг вперёд открывает новые горизонты и ставит новые вопросы. Мифы уступают место науке, но и наука обрастает новыми мифами. Песни предков звучат иначе в наушниках потомков, обряды забываются, традиции переосмысливаются, а язык, как живой организм, растёт, меняется, порой умирает, уступая место новому.

Но человек остаётся. Пока ещё.

Он смотрит в звёздное небо – и видит не просто свет далёких солнц, а вызов, цель, мечту о полёте. Он берёт в руки камень, кусок металла, бинарный код – и превращает их в орудие, в произведение искусства, в средство связи с другим человеком за тысячи километров. Он ошибается, падает, разрушает – и снова поднимается, строит, ищет смысл.

В нём живёт память всех прошедших эпох – не в генах, а в духе: в жажде познания, в стремлении оставить след, в желании понять, кто он и зачем пришёл в этот мир. И пока в груди бьётся сердце, пока в глазах горит огонь любопытства, пока рука тянется к новому горизонту – человек продолжает идти вперёд.

Глава 1. Тьма над Альгуром

В далёкие времена, когда Ульнайская империя простирала свои владения от горных хребтов Сихот Улиня до туманных берегов острова Сихина, над величавым Альгуром сгустились грозовые тучи войны. На севере империи в ходе долгой войны вдоль реки Силинга установилась линия фронта с Маскунией – могучей соседкой, чьи заснеженные просторы таили в себе не только суровую красоту, но и военную мощь. А на юге простирались неизведанные земли, куда ещё ни один смельчак не отважился ступить: их окутывали легенды о древних руинах, ядовитых болотах и неведомых племенах. И даже волки туда боялись ходить гадить.

Но это были времена уже после гибели предыдущей цивилизации – той, что возводила циклопические мосты через Альгур и прокладывала каналы, направляя воды рек к своим городам и садам. После её падения мир изменился: материки сдвинулись, словно уставшие исполины, перекладывающие тяжесть с плеча на плечо. Альгур немного изменил своё течение, отклонившись к северу, – там, где прежде была тундра, теперь змеились новые протоки, а на месте древних озёр возникли топкие болота, поросшие серебристым камышом. Острова, некогда соединённые каменными грядами, оказались разорваны морскими проливами; некоторые ушли под воду, оставив после себя лишь рифы, о которые разбивались волны.

И всё же Альгур остался огромной рекой – могучей, полноводной, с бурлящими порогами в верховьях и широкими заводями в низовьях. Его воды, несущие плодородный ил, кормили уцелевшие племена: они ловили в реке серебристую рыбину, охотились на крупных животных, пасли скот на заливных лугах. В тростниковых зарослях прятались выдры и пушные бобры, в глубинах скользили огромные сомы, а по берегам бродили лоси и дикие кабаны – всё это давало людям пищу, шкуры, кости для орудий.

Постепенно племена крепли, объединялись в союзы, затем – в княжества, а позже – в государства. Они освоили выплавку бронзы, научились возводить стены и башни, прокладывать дороги По улочкам своих городков. Но с ростом могущества пришла и гордыня: вчерашние союзники начали соперничать за рыбные угодья, за торговые пути, за священные холмы, где, по преданию, духи реки давали пророчества.

И вот уже над Альгуром, некогда кормившим всех, зазвучали боевые рога. Государства, выросшие на его берегах, вступили в череду войн – за земли, за власть, за право считать себя наследниками древней цивилизации. Река, видевшая расцвет и гибель империй, теперь наблюдала, как её воды окрашиваются в багрянец, а вдоль берегов встают дымы пожарищ. Но она текла – всё так же мощно, всё так же щедро, напоминая людям, что она была здесь до них… и останется после.

У границ империи зрела угроза. Чистокровные маскунские фельцмаршалы – хладнокровный Фон Ден Шпуер, чей взгляд пронзал, как стальной клинок, и изобретательный Ёзеф Гёнденбург – военный кудесник, чьи чертежи дышали дьявольской изощренностью, во главе с царём Николаем V – замыслили недоброе. Их планы, сплетённые из интриг и тайных союзов, уже пускали корни в самых уязвимых точках Ульнайской империи. Слухи ползли по казармам, будто готовиться новый виток войны с противником. А над всем этим, как зловещая тень, витала мысль: не станет ли грядущий рассвет последним для векового величия Ульнайской империи?

Желая пресечь торговые пути, маскунские фельцмаршалы затопили две свои старые но огромные свинцовые подводные лодки в самом узком месте Альгура, близ города Беленго Пиванской провинции. Громадные корпуса, покрытые водорослями, ракушками и илом, уперлись в Великую гору где гадят чайки и стали неприступной преградой, перекрыв судоходство к сихинским пристаням.

Глава 2. Ульнайская империя: земли, где магия кристаллов слилась с дыханием природы.

Могучая река Альгур, словно серебряная нить, протянулась через бескрайние просторы – и вдоль её берегов, раскинулась Ульнайская империя. Река делила земли пополам, но не разделяла – напротив, связывала их воедино: была и кормилицей, и дорогой, и священным символом, дарующим жизнь. Её воды, богатые рыбой, питали поля; её течение несло ладьи и торговые суда; её дух, по поверьям, оберегал народ от бед. Густые леса, просторные пастбища и водные угодья веками даровали империи процветание – словно сама земля благословляя тех, кто жил в согласии с её ритмами.

В излучине Альгура, где река образует естественную гавань, стоит Алчан – столица, сердце империи. Старые храмы, украшенные магнитными кристаллами всех оттенков – от лазурно-голубого до кроваво алого, – склонились вдоль центральных улиц, словно молясь солнцу. В пригородах, среди кедровых рощ, приютился древний монастырь – резиденция Совета не уходящих старейшин. В его стенах, пропитанных ароматом ладана и древних свитков, мудрецы в длинных одеждах ведут долгие беседы. Здесь, в тиши молитв и размышлений, рождаются решения, что направляют судьбу империи. Чуть выше по течению стоят военные доки, где стучат молоты в дымящихся кузницах и скрипят блоки на верфях, а рядом штаб ульнайского флота – военно-морская мощь империи сосредоточена здесь.

Напротив, через Альгур у озера Мылхи раскинулся ПиванХото – шумный портовый город. С утра до ночи здесь не останавливается торговля – кричат купцы на многоязычном рынке. Паруса иноземных судов, словно крылья невиданных птиц, колышутся у причалов. ПиванХото – ворота империи в большой мир: сюда прибывают чужеземцы с диковинными товарами, звучат чужие наречия, смешиваются обычаи, а воздух пропитан солью, смолой и пряностями.

Чуть ниже по реке притаился Беленго – город искусников и мастеров. Улицы здесь пахнут кедровой смолой, а из мастерских доносятся звон металла и шорох полировки. Именно здесь превращают магнитные кристаллы в чудеса техники: вставляют их в оружие, чтобы клинок бил сильнее, в орудия труда, чтобы земля легче поддавалась плугу, в рыбацкие сети, чтобы улов становился богаче. С базаров Беленго разлетаются меха, резные шкатулки с вкраплениями кристаллов и бытовые устройства, несущие в себе искру древней силы.

Южнее Алчана вглубь материка, среди бескрайних кедровых лесов и просторных пастбищ, раскинулся Эльбен – край земледельцев и скотоводов. Воздух здесь чист и ароматен, напоен запахом хвои и свежестью утренней росы. В лесах собирают кедровый орех, и другие дикоросы, а на лугах пасутся стада оленей и лосей. По вечерам над Эльбеном разносится пение пастушьих рожков, а в домах пахнет свежеиспечённым хлебом и сушёными травами.

На востоке, на склоне снежных гор Сихот Улиня, стоит Укчур – город, где люди научились жить в ладу с суровой природой. Зимой снега заметают тропы, морозы сковывают землю, но жители Укчура не унывают. Они разводят могучих барсов – зверей, которых используют как охранных животных. В лютые холода кристаллы согревают дома, а нарты с вмонтированными осколками кристалов мчатся сквозь метель, будто сами летят по снегу.

Давным-давно в древних руинах были найдены магнитные кристаллы – таинственные дары ушедшей забытой цивилизации. Ульнайцы не стали искать сложных объяснений: они восприняли энергию кристаллов как магию и встроили её в повседневную жизнь. Сверкающие осколки мерцают в рукоятях клинков, светятся в стенах храмов, пульсируют в механизмах мастерских Беленго. Даже в простых рыбацких сетях можно заметить крохотные кристаллы – они приманивают рыбу, даруя богатый улов.

Ульнайцы – люди маленького роста, но крепкого телосложения, с чертами, будто высеченными самой природой: смуглая кожа, тёмные прямые волосы, миндалевидные тёмные глаза, выступающие скулы и прямой нос. Их одежда – это гимн приспособлению к суровому климату. Зимой на плечи ложатся тяжёлые оленьи и лосинные шубы, подбитые мехом внутрь. На ногах – унты из камуса или сапоги с меховой подкладкой, на голове – меховые шапки. Летом – лёгкие рубахи и штаны из ткани на растительной основе, на голове – плетёные шляпы. Украшения – костяные подвески и металлические бляхи, порой с вкраплениями мелких кристаллов – не просто красота, но и обереги, символы связи с предками и духами.

Управляет империей Совет не уходящих старейшин – мудрецы, что заседают в монастыре близ Алчана. Они дают советы военному правителю, чаще всего – адмиралу флота. В мире, где соседи не дремлют, а угрозы подступают со всех сторон, такая система позволяет принимать взвешенные решения и защищать земли Ульнайской империи.

Дома в империи скромны и практичны: не выше двух этажей, приземистые, будто вросшие в землю, чтобы противостоять ветрам и снегопадам. Крыши из камыша и тростника промазанные экскрементами диких кабанов хранят не пропускают дождевую воду, стены из дерева обложены шкурами и мехом хорошо сохраняют тепло. Окна невелики, затянуты рыбьим пузырём или промасленной тканью. Но в богатых домах и храмах кристаллы вмонтированы в стены и потолки, даруя мягкий свет и согревая в лютые морозы.

Каждый год Ульнайцы славят реку Альгур: устраивают праздники благодарения, приносят дары речному духу – Коблу, благословляют кристаллы, дарующие силу. Обряды, песни, сказания – всё это связывает поколения, напоминая, что человек – часть природы, а не её хозяин.

А на столах Ульнайцев – блюда, вобравшие в себя дух земель: талала – строганина из свежей рыбы, приправленная дикими травами и кристаллами соли, острая и чистая, как горный ручей; кычуга – лепёшки из кедровой муки, запечённые в углях, ароматные и сытные, словно сама тайга; медрукуп – густой суп из лосиного мяса с кореньями и ягодами, согревающий в зимнюю стужу и напоминающий о щедрости лесов. Для особых гурманов притухловатый сом с опарышами – фуфук его едят надевая на нос зажимы.

Так течёт жизнь в Ульнайской империи – в ритме великой реки, под мерцанием древних кристаллов, в гармонии с природой. Здесь каждый камень, каждое дерево, каждая волна Альгура хранят память предков. Люди черпают силы из даров земли и передают мудрость из поколения в поколение.

Глава 3. Гнев адмирала Кильгэ

Весть о блокаде достигла столицы империи Алчан, где располагалась резиденция прославленного адмирал Кильгэ. Седобородый военачальник, знавший каждый изгиб Альгура, сжал кулаки, читая донесения. Торговые караваны стояли, зерно гнило в трюмах, а ремесленники лишались сбыта.

Кильгэ, как всегда в час тяжких раздумий, отправился просить совета у высочайших мудрецов Ульнайской империи – не уходящего совета старейшин. Долгие часы провёл он в сумрачном зале обособленного монастыря, где в полумраке, пронизанном дрожащим пламенем масляных ламп, восседали седовласые хранители вековой мудрости. Они несли свою незыблемую службу – бдительно следили за военным правителем, корректируя его шаги, словно искусные штурманы, ведущие корабль сквозь рифы, и изливали на него потоки взвешенных, отточенных веками суждений. В этом святилище тишины и раздумий Кильгэ впитывал их мудрость, взвешивал каждую мысль. А когда, наконец, переступил порог монастыря, взгляд его пылал решимостью. «Не бывать тому! – прогремел голос адмирала, раскатившись по двору, словно удар гонга. – Альгур течёт вольно, и воля его не подвластна захватчикам!» – и в этих словах звучала не просто отвага, но клятва: река, империя, дух народа – всё останется свободным, несмотря на грозящую бурю.

Он собрал эскадру: стремительные джонки со щучьими носами, тяжёлые галеры, гружённые катапультами, и даже новейшие паровые клиперы, чьи трубы изрыгали клубы чёрного дыма. На мачтах взвились алые стяги с золотым сомом – символом Ульнайской мощи.

Сам адмирал предстал перед воинами во всём величии Ульнайского воинского облачения. На голове его возвышалась золотая папаха, украшенная перьями орлана и серебряными подвесками, которые переливались на солнце, словно россыпь звёзд. На руках поблёскивали нарукавники с выдвижными пистолетами – их стволы скрывались за узорчатой чеканкой, готовые в миг выстрелить по первой команде. Запястья адмирала обвивали браслеты из чёрного нефрита, и в каждом таился древний оберег, способный защитить от вражеской стрелы. На талии мерцал голубоватым сиянием пояс с защитным полем, неуязвимый для пули или осколка. А на ногах красовались чугунные валенки – на первый взгляд тяжёлые и неповоротливые, но благодаря особым гравитационным кристаллам внутри они дарили воину невероятную устойчивость, позволяя твёрдо стоять даже на качающейся палубе. Штаны его были из прозрачно сплетенной соломы, чтобы всё проветривалось, а органы повышенной важности бережно уложены в специальный мешочек, да бы не смущать окружающих.

Перед ним стояли воины, одетые схожим образом – в доспехи, сочетающие древнюю традицию и новейшие изобретения: цепи из сплава меди и лунного камня обвивали их шеи, а на груди сверкали амулеты с заключёнными в них стихиями.

Глава 4. Священные воинские обряды

Перед боем Ульнайцы сошли на берег и собрались у священного берёзового рощица. Там, под сенью древних деревьев, горный аксакал Нибкин Аколай готовил особый напиток – берёзовый сок, настоенный на травах силы и заговоренный древними заклинаниями. Аксакал, облачённый в одежды из лунной росы и птичьих перьев, произносил слова, передаваемые из поколения в поколение:

Пусть сок берёзы, дар небесный,

      В сердца отвагу, мощь вселит.

      Поможет победить нам бесов,

      А войско будет – монолит!

Ульнайские воины по очереди подходили к аксакалу, принимали из его рук резные чаши из берёзовой коры и пили напиток. С каждым глотком в их глазах разгорался огонь решимости, мышцы наливались невиданной силой, а души наполнялись бесстрашием. А рядом, в ритме древнего бубна, танцевали Ульнайские женщины – их движения были плавны и одновременно порывисты, словно ветер над Альгуром. Они не просто танцевали – они взывали к сердцу каждого воина, напоминая о том, что стоит защищать.

Демонстративно, с гордой грацией, они трясли перед воинами обнажённой пышной грудью – не из бесстыдства, но из священного долга. В этом жесте не было ни тени пошлости: лишь ясное, пронзительное напоминание о жизни во всей её полноте. «Помните, – словно говорили их тела, – вы защищаете не просто землю, очерченную границами. Вы стоите за тепло материнских рук, за нежность любимых, за мягкость домашнего очага, за все те тихие радости, что делают жизнь драгоценной».

Бубен стучал, как второе сердце племени, а танец становился всё неистовей, будто сама природа вливала в воинов силу. И в каждом взгляде, обращённом к женщинам, читалась клятва: они не отступят. Ведь за их спинами – не абстрактная империя, а живые, тёплые, бесконечно дорогие воплощения жизни, ради которых стоит сражаться до последнего вздоха.

Тем временем на левом берегу маскунские воины, измотанные ожиданием и отсутствием чистого белья собирались у ночного костра – единственного островка тепла в предутренней прохладе. Из сумрачной тени, словно дух тайных троп, выступал бутлегер Тося Кокачёв – коренастый мужчина с хитрым, пронизывающим взглядом и мешком, набитым склянками, чьи тёмные стёкла хранили секрет огненного зелья. Он раздавал глиняные кружки, и в каждой плескалась мутная самогонка – напиток, сваренный по тайному рецепту из Альгурского ячменя и диких ягод, от которого воздух наполнялся терпким, дурманящим ароматом. На искусственной преграде из затопленных свинцовых подводных лодок происходило тоже самое, с той лишь разницей, что грелись возле буржуек.

– Пейте, братцы! – хрипло выкрикивал он, и голос его, грубый и властный, прокатывался над рядами солдат. – Пусть огонь в жилах сожжёт страх! Пусть каждый станет зверем в бою!

Маскунские солдаты и матросы, не колеблясь, выпивали напиток залпом. В первые мгновения – резкий жар, будто раскалённый клинок пронзил нутро; затем – волна неистовой силы, захлёстывающая разум. Их глаза наливались кровавой пеленой, зрачки расширялись, а лица искажались в остервенелых ухмылках, где смешивались ярость и безумие. Сердца, ещё недавно сжимавшиеся от тревоги, теперь бились в диком ритме, заглушая голос страха. После выпитого они обычно бросались в бой с неистовой, почти звериной яростью – не замечая ран, не чувствуя боли, не думая о смерти. Клинки сверкали в руках, как молнии, крики сливались в единый рёв, а земля под ногами становилась скользкой от крови – их собственной и вражеской. В эти мгновения они были не людьми – они были воплощением войны, её голодом и гневом, её неукротимой стихией.

Глава 5. Игра офицера Опика Дулега

До того как на фронте начались приготовления к сражению, в тылу разворачивалась иная драма. На оккупированной Маскунскими войсками территории ульнайский диверсант Миша Дянфу устроил казино – логово разврата и расточительства, где тьма пряталась под маской благопристойности. Заведение маскировалось под чайный дом с изысканными перегородками и приглушённым светом бумажных фонарей, будто бы призванных окутать посетителей покоем традиционных церемоний. Но за этой ширмой, за тонкими стенами, расписанных речными рыбами и цветущими ветвями, таилась совсем иная жизнь: в глубине дома прятались карточные столы, где ставки взлетали до запредельных высот, а воздух густел от напряжения и жадного блеска глаз; за потайными дверями располагались комнаты с гейшами, чьи движения были отточены веками искусства обольщения, а речи – сладки, как яд; а в самом сердце этого вертепа, в подвале, скрывался подпольный бар, где разливали самогон двойной перегонки – огненную влагу, что развязывала языки и распаляла страсти. Всё здесь дышало соблазном и опасностью, словно сам дом был живым существом, питавшимся слабостями тех, кто переступал его порог.

Маскунские офицеры, измученные долгими походами и снедаемые тоской по дому, тянулись в это заведение, словно мотыльки на губительный огонь. В тусклом свете керосиновых ламп, затуманенном дымом трубок и парами самогона, они безрассудно проигрывали своё жалование в «золотой дублет» и «речной покер» – карты шелестели, как осенние листья, а ставки росли с пугающей быстротой. Не успев опомниться, офицеры тратили последние копейки на вечера с гейшами, чьи улыбки были слаще мёда, а обещания – призрачнее утреннего тумана. В пылу азарта и хмельного угара многие закладывали личное оружие и амуницию, не задумываясь о завтрашнем дне. Вскоре карманы их опустели, а в полках начала расползаться пагубная расхлябанность. Солдаты, наблюдая за упадком начальства, ворчали сквозь зубы: «Вместо пушек – долги, вместо строя – похмелье!» – и в этих словах звучала горькая правда, от которой уже нельзя было отмахнуться.

В этот хаос вступил Маскунский офицер Опик Дулег – человек суровый, как Альгурский мороз, и проницательный, как рысь. Узнав о казино, он решил: «Если нельзя доказать и запретить – надо проникнуть и развалить изнутри».

Дулег проник в заведение, замаскировавшись под богатого купца из Ирбутска: на нём был роскошный шёлковый халат, а на пальцах поблёскивали фальшивые золотые перстни. Он решился на крупную игру, поставив на кон не что-нибудь, а бабушкин позолоченный горшок.

Но Дулег не полагался лишь на собственную удачу. Под одеждой он скрывал талисман – амулет из мошонки ирбутского медведя, набитый землёй с родного огорода. Этот амулет неизменно помогал выигрывать в азартных играх. Дулег твёрдо верил: медвежий амулет – непременно принесёт ему удачу, и он выйдет из заведения с крупным выигрышем.

Сначала Дулег действовал осторожно, словно хищник, выслеживающий добычу: проигрывал мелкие суммы, усыпляя бдительность шулеров, позволяя им увериться в своей лёгкой победе. Но в нужный миг, словно по взмаху невидимого дирижёрского жезла, он резко повышал ставки – и удача, до того кокетливо ускользавшая, вдруг становилась его покорной служанкой. За три ночи, озаряемые дрожащим светом масляных ламп и пропитанные духом азарта и опасности, Дулег совершил невозможное: обыграл владельцев казино на 120 000 золотых пзиделей – сумму, от которой у любого перехватило бы дыхание; вскрыл тайную сеть подпольных букмекеров, покорно работавших на Мишу Дянфу, словно пауки в общей паутине; выкрал ценные документы, неопровержимо доказывающие связь заведения с Ульнайской разведкой. Вырученные средства, тяжёлые и звенящие, как голос судьбы, офицер отправил царю Николаю V, сопроводив посылку кратким, но пламенным докладом: «Сие золото – не для утех, но для победы. Да закупит Его Величество пушки и порох!» – и в этих словах звучала не просто преданность, но и железная воля человека, знающего цену каждой монеты на весах войны.

Царь, однако, распорядился деньгами вовсе не так, как ожидал Дулег. Вместо пушек и пороха золото ушло на иные цели: сверкающие драгоценности для царицы и царственных дочерей – бриллиантовые веера, что переливались, словно россыпь звёзд, жемчужные пояса, мягко мерцающие в полумраке дворцовых залов, короны, увенчанные аметистами цвета предзакатного неба. Сам же Дулег удостоился лишь почётной грамоты – пергамента с витиеватой подписью и пышной гербовой печатью, где чёрным по белому было выведено: «За мужество, смекалку и финансовую доблесть. Да будет твой пример наукою для прочих». Подпись гласила: «Николай V, Царь Всея Маскунии, Повелитель Льдов и Мехов». А вслед за грамотой пришло и «повышение»: офицера отправили начальником склада ГСМ в Антарктиду – ледяную глушь, подальше от столичных интриг, где ни блеск драгоценностей, ни пышные слова не могли согреть душу и утолить жажду настоящей службы.

Глава 6. Тени Нисандра Леганова

Тем временем в тылу Ульнайских поселений неусыпно действовал маскунский агент Нисандр Леганов – виртуоз перевоплощений и зодчий хитроумных замыслов, чьи планы сплетались, словно узоры на древнем ковре. Чтобы раствориться среди местных, стать своей тенью в толпе, он пустил в ход изощрённые приёмы: сперва сузил глаза особыми прищепками из отбелённой рыбьей кости, терпеливо выдерживая лёгкую боль, пока взгляд не приобрёл нужную раскосость; затем, с помощью мощного пресса из упругих бамбуковых стволов, осторожно, дюйм за дюймом, сплюснул себе лицо, придав чертам те самые едва уловимые, но характерные ульнайские очертания; наконец, перекрасил волосы в глубокий чёрный цвет, воспользовавшись густым настоем из помета морских ежей, чьё терпкое зелье пропитало каждую прядь, навсегда стирая следы иного происхождения. Недели кропотливой работы не прошли даром: вскоре Нисандр стал настолько неотличим от ульнайца, что даже седобородые старики, чьи глаза видели больше жизней, чем листьев на древнем дереве, не замечали подмены – он стал частью их мира, невидимым призраком среди живых. Лишь иногда от его волос попахивало тухлыми яйцами.

Нисандр неспешно, но неумолимо развернул свою кампанию, действуя словно искусный кукловод, чьи нити невидимы, но властны. Сперва он принялся спаивать ульнайских воинов самогонкой – коварным зельем, которое тайно переправлял из-за линии фронта. Напиток, сваренный по изощрённому рецепту бутлегера Тоси Кокачёва, обладал едким ароматом и обманчивой мягкостью: стоило его испить, и ясность ума растворялась в хмельном тумане, а воля становилась податливой, как воск. В этом угаре Нисандр ненавязчиво предлагал обмен: добротные юрты, веками служившие укрытием от стужи и ветров, на дешёвые спальные мешки из промасленной ткани, едва способные согреть в ночную пору. Да ещё давал пару бутылок в придачу. Опьянённые воины, утратив бдительность, без раздумий соглашались, не сознавая, какую цену заплатят завтра. А Нисандр, едва наступала тьма, разбирал юрты, превращая их в походное положение, и под покровом ночи, словно тень, вывозил к побережью. Там, среди шёпота прибоя и мерцания звёзд, он сбывал добычу японским купцам за звонкое золото и струящийся шёлк – и каждый такой рейс умножал его тайный капитал, пока ульнайские стойбища медленно пустели, теряя не просто жилища, но и частицу своей древней души.

Последствия не заставили себя ждать – словно морозный туман, они медленно, но неотвратимо окутали ульнайские стойбища. Воины, лишённые тёплых юрт, вынуждены были коротать ночи в холодных спальных мешках, от которых веяло сыростью и безысходностью; сон их стал прерывистым и неспокойным, а утро встречало не бодростью, а тупой усталостью в костях. Постепенно в строю появилась тревожная вялость – движения бойцов утратили былую чёткость, взгляды стали рассеянными, словно мысли их блуждали где-то вдали от реальности. Даже целебный берёзовый сок аксакала, издавна почитаемый за живительную силу, не мог полностью компенсировать утрату: он лишь слегка смягчал истому, но не возвращал прежней бодрости и боевого духа. В воздухе повисла тяжёлая тень упадка – некогда сплочённый отряд медленно терял свою мощь, и в этом угасании читался коварный след чужой игры.

Но однажды проницательный ульнайский опричник Ким Чен Бек – человек с орлиным зрением, способным разглядеть добычу за три версты, и железной логикой, что резала правду словно клинок, – уловил в привычном укладе стойбища тревожную нестыковку. Словно следопыт, выслеживающий невидимого зверя, он принялся наблюдать и вскоре проследил за странными перемещениями грузов: по ночам, когда луна пряталась за тучами, какие-то тени перевозили тюки, избегая людных троп. Разыскав укромные места, Ким Чен Бек обнаружил тайные склады спальных мешков – груды промасленной ткани, сложенные с холодной расчётливостью, будто трофей после битвы. И наконец, сопоставив пропажи юрт с появлением в поселении подозрительного «соплеменника» – того, кто слишком старательно копировал обычаи, но чудился в мелочах, – опричник понял: перед ним не просто череда случайностей, а тщательно сплетённая паутина обмана. В его взгляде вспыхнул холодный огонь правды, а в душе затвердела решимость вывести злоумышленника на чистую воду.

Собрав доказательства, Ким Чен Бек доложил адмиралу Кильгэ:

– Перед нами – инноагент! Его лицо – маска, его слова – ложь, его дела – предательство!

Адмирал, подробно отчитался о расследовании перед Советом не уходящих старейшин и покинул зал обособленного монастыря, унося с собой их негласное одобрение на арест Нисандра. Однако хитрый шарлатан, словно скользкий уж, давно оплёл империю сетью своих людей: едва документы об аресте пустились в изнурительный путь через канцелярию адмирала Кильгэ, почтовое ведомство и следственный департамент, чей-то тайный шёпот донёс до Нисандра роковую весть. Осознав, что маска сорвана, он бросился в бегство – под покровом густого, как кисель, тумана, сквозь линию фронта. За ним неслись свистящие стрелы, рассекая сумрак, но агент, будто сотканный из теней, успел нырнуть в лабиринт укреплений на захваченных Россией территориях, растворившись во мраке. Позже лишь пара ран в заднице от острых ульнайских стрел напоминала ему ту погоню.

На маскунской стороне Нисандр не утратил ни капли своей изощрённой изобретательности – напротив, словно опытный шахматист, перегруппировал силы и сменил тактику. Теперь он подходил к делу с иной хитростью: продолжая потчевать теперь уже маскунских офицеров той же коварной самогонкой, он облекал её в новую легенду, уверяя, что это не просто хмельной напиток, а «эликсир храбрости», способный разжечь в сердце огонь бесстрашия и удвоить силу удара. Едва туман опьянения окутывал разум жертв, Нисандр с вкрадчивой любезностью предлагал обмен: добротные армейские палатки – на изящные безделушки из далёкой Япании. Фарфоровые статуэтки, будто застывшие в вечном танце, веера с вышитыми драконами, чьи чешуйки переливались при каждом движении, чайные сервизы с тончайшими узорами – всё это манило взор, обещая долю восточной роскоши в суровой походной жизни. Опьянённые офицеры, очарованные блеском диковинок и подогретые «эликсиром», без раздумий расставались с имуществом, не замечая, как за мимолётным удовольствием скрывается холодный расчёт: каждая сданная палатка становилась звеном в цепи, ведущей к новой наживе Нисандра, ведь теперь он уже был не идейным диверсантом а всего лишь ловким мошенником.

Офицеры, одурманенные коварным «эликсиром храбрости», в пылу хмельного воодушевления считали каждую сделку блистательной удачей – им казалось, будто они выменивают пустяковые восточные диковинки на изрядно потрёпанные походные палатки, не стоящие и десятой доли этих изящных фарфоровых статуэток и расписных вееров. Но наутро, когда туман опьянения рассеивался, перед ними вставала горькая правда: вместо надёжного укрытия – лишь промозглый ветер и серое небо, а в душе – тягостное осознание обмана. Это породило глухое недовольство в рядах: солдаты перешёптывались, бросая косые взгляды на командиров, чьи решения вдруг показались опрометчивыми; между офицерами вспыхивали жаркие споры – каждый стремился отвести от себя вину, обвиняя соседа в недальновидности; дисциплина, прежде крепкая, как закалённая сталь, начала крошиться, словно высохший камень. Однако маршал Фон Ден Шпуер, едва до него дошли вести о проделках мошенника, лишь усмехнулся, неторопливо покрутив ус:

– Пусть занимается своим ремеслом. Если наши солдаты теряют палатки, – произнёс он с холодной усмешкой, – значит, наша задача становится чуть легче. Война – это не только пули и штыки. Это ещё и искусство лишать себя удобств, преодолевать трудности – хоть вещественные, хоть духовные. И почесал ягодицу.

Глава 7. Битва за свободу течения

На рассвете третьего дня флотилия адмирала Кильгэ неспешно подошла к месту блокады недалеко от Беленго. Воздух ещё хранил предрассветную прохладу, пронизанную запахом речной сырости и далёкого дыма; туман над Альгуром стелился призрачной завесой, будто сама природа пыталась скрыть от глаз грядущую битву, уберечь мир от кровавого зрелища. Но едва первые лучи солнца, робкие и золотистые, коснулись водной глади, превращая её в мерцающее полотно, Маскунские офицеры дали знак – и в тот же миг стена огня взметнулась навстречу ульнайцам. Из-за затонувших лодок, образовавших водную баррикаду, словно из чрева мрачного чудовища, ударили пушки: грохот разрывал утреннюю тишину на куски, а раскалённые ядра, вырывающиеся из жерл, оставляли за собой клубы густого дыма и огненные всполохи. Вспышки выстрелов озаряли хмурое небо, будто зловещие зарницы, и каждый удар эхом отдавался в сердцах воинов, возвещая: час битвы настал.

Адмирал Кильгэ не дрогнул. Его лицо, изборозждённое морщинами опыта, оставалось невозмутимым.

– Лучники! – скомандовал он, и голос его, подобно грому, разнёсся над палубами. – Пусть стрелы ваши будут быстры, как ветер!

Сотни оперённых посланников смерти взмыли в небо, рассекая воздух с пронзительным свистом. Они осыпали вражеские позиции, словно стальной град. В ответ загрохотали мушкеты, но Ульнайские щиты, украшенные магнитными кристаллами, отражали пули, будто заговоренные.

Тем временем в вышине, рассекая предгрозовую мглу, закружили жужлы – хитроумные машины, рождённые фантазией местных мастеров: их каркасы из упругого бамбука оплетали медные жилы, а лопасти, словно перья невиданной птицы, шелестели в воздухе. Они ныряли между клубами дыма, извилисто и беспощадно, точно стая хищных птиц, выследившая добычу. С холодной механистической точностью жужлы сбрасывали зажигательные снаряды на Маскунские водные укрепления: первые взрывы раскололи тишину треском пламени, и в тот же миг позиции обратились в ад. Вспыхнули надводные редуты, по которым метнулись огненные змеи, пожирая дерево и ткань; крики раненых разорвали воздух – кто-то падал, сражённый осколками, кто-то пытался плыть к берегу, оставляя на воде багровые следы. Запах гари, едкий и густой, смешался с металлическим привкусом крови; где-то стонал боец, придавленный обломками, а рядом другой, с обожжённым лицом, слепо шарил руками в поисках оружия. Огонь лизал стены укреплений, отбрасывая пляшущие тени, а в небе всё так же кружили жужлы, безучастные и неумолимые, словно сами посланники гибели.

На противоположном берегу, среди дымящихся орудий, в клубах гари и вспышках пламени отчётливо виднелись фигуры маскунских командиров – словно два причудливых призрака посреди ада войны. Фон Ден Шпуер и Гёнденбург выделялись своим необычным облачением, будто нарочно созданным для того, чтобы бросить вызов огню и хаосу. На плечах их лежали соломенные плащи, пропитанные особым составом: они не вспыхивали от искр, а лишь шипели, отражая языки пламени, словно живая броня. На ногах – лёгкие берестяные лапти, гибкие и послушные, позволявшие офицерам стремительно перемещаться между позициями, будто танцорам в смертельном балете. Головы венчали шляпы из сложенных газет – хитроумная конструкция, склеенная с почти ювелирной точностью: они не только укрывали от палящего солнца, но и служили своеобразным талисманом, оберегом от судьбы, готовой нанести удар. Но самое поразительное скрывалось на их пальцах – множество татуировок, каждая из которых была летописью побед и изобретений. У Фон Ден Шпуера на мизинце чётко проступал чертёж подводной лодки, линии которого словно пульсировали в отблесках огня, а у Гёнденбурга на большом пальце застыла формула взрывчатого состава – ряд символов, будто заклинание, способное превратить тишину в грохот. В их облике читалась странная гармония безумия и гениальности, будто сами они были механизмами, созданными для войны, где каждая деталь имела своё предназначение.

Глава 8. Подвиг лейтенанта Орокона

Когда сражение достигло апогея, а прорыв блокады казался ещё призрачным, вперёд выступил отважный ульнайский лейтенант Орокон. Молодой воин, известный своей безрассудной храбростью и знанием подводных течений, предложил дерзкий план: проникнуть под воду, добраться до затопленных маскунских подводных лодок и расплавить их свинцовые корпуса земной магмой, для чего взял с собой мегабур кудесника Тигибека.

– Я пройду там, где не пройдёт ни один корабль, – сказал он, глядя в глаза адмиралу. – И верну Альгуру свободу.

Не дожидаясь благословения, лейтенант нырнул в тёмные воды. Начался его путь – 6 километров под водой, сквозь опасные течения, подводную пещеру и скопление ядовитых медуз.

Наконец он достиг места, где стояли баррикадой притопленные маскунские свинцовые подводные лодки. Используя мегабур и голую силу, лейтенант вломился внутрь дна реки и начал бурить скважину до магмы.

Из-за его неосторожных действий, мегабуром на него были выброшены большие порции магмы. Он сильно пострадал, но из последних сил продолжал работать, вытащив бур и направляя магму на корпуса подводных лодок.

Пламя охватило его доспехи, но лейтенант не отступил. Он обеспечил расплавление корпусов маскунских лодок и сам погиб. Маскунская водная баррикада как горячий кусок сливочного масла таяла скрываясь под водой.

Глава 9. Пробуждение глубин

В разгар сражения случилось небывалое. Одно из ядер, пущенное с паровой галеры «Золотой сом», угодило точно в дно Альгура – в то самое место, где земная кора была истончена вековыми течениями и подземными разломами.

С оглушительным грохотом, подобным тысяче барабанов, бьющих в унисон в руках невидимых титанов, водная гладь вспучилась, словно кожа исполинского зверя, вздрогнувшего от удара. Из под толщи реки, разрывая вековую тишину глубин, вырвался столб пара и ила, взметнувшийся к небу, как дыхание пробудившегося медведя. А вслед за ним возникла зияющая воронка – чёрная, бездонная рана в теле реки, но на удивление вода туда не устремилась, она удерживалась неведомой силой, словно ртуть отступившая от магнитного поля, обнажая слои осадочных пород и древние пласты, скрытые от глаз человека тысячелетиями, будто страницы забытой летописи, написанные камнем.

Ядро проникло подземную пещеру – таинственное царство, лежащее за гранью привычного мира. Там, в глубине, где время текло иначе, а законы поверхности теряли силу. Магнитные кристаллы, рассеянные по стенам пещеры, светились холодным огнём – не живым, но завораживающим, будто звёзды, упавшие в недра земли. Воздух, густой и тягучий, был насыщен парами сероводорода, отчего каждый вдох обжигал горло и туманил разум, напоминая: это место не для людей, а для древних сил, что дремлют в сердце планеты, ожидая часа пробуждения.

И именно там, в этой первозданной бездне, обитали духи советских вождей и созданные ими когда-то таинственные машины, находящиеся в режиме ожидания. Тени советских духов, скованные вечным холодом глубин, вдруг ожили. Они поднимались сквозь разлом – не как люди, но как клубы бурлящего тумана, в которых мелькали лица, знамёна и слова лозунгов:

«Пролетарии всех стран, соединяйтесь!»

      «Пятилетка за три года!»

      «Партия – наш рулевой!»

Глава 10. Коммунизм выходит на поверхность

Духи не могли говорить – их голоса давно растворились в толще веков, – но воля, упрямая и неистовая, прорывалась наружу, обретая причудливые, тревожные формы. То возникали пузыри, вздувающиеся из глубин, чтобы лопнуть с пронзительным металлическим звоном, будто кто то бил в невидимые гонги под водой. То облака пара, складывались в чёткие очертания серпа и молота – символы, застывшие в воздухе, как предупреждение или вызов. То вихри пепла, кружась над рекой, несли обрывки газетных заголовков, чьи буквы, выцветшие и рваные, шептали о минувших бурях и грядущих потрясениях.

Вода в Альгуре начала кипеть и пениться, словно река вдруг обрела собственное сознание и теперь бунтовала против неведомого вторжения. На поверхности возникали островки из пены – неестественно ровные, с острыми лучами, напоминающие пятиконечные звёзды, будто сама стихия вычерчивала тайные знаки на своём теле. Рыба, охваченная безотчётным ужасом, выпрыгивала из реки, сверкая в воздухе серебристыми телами, будто пыталась спастись от чего то, что таилось в глубине, – от тени, что росла под водой, от шёпота, который не мог услышать ни один живой человек. Всё вокруг дышало предчувствием: мир на грани, и духи, давно молчавшие, наконец заговорили – не словами, но знаками, которые могли прочесть лишь те, кто готов был увидеть.

Маскунские солдаты, увидев это, перекрестились:

Ульнайцы же восприняли явление иначе. Аксакал Нибкин Аколай, стоявший на берегу, воздел руки и воскликнул:

– Это знак Альгура! Река сама изгоняет чужеземцев! Воины, не страшитесь – духи прошлого на нашей стороне!

– Это кара за грехи! – шептали они. – Сами предки восстали против нас!

Ким Чен Бек, переведенный к тому времени старшим опричником на галеру адмирала Кильгэ, потянулся к воронке, словно пытаясь понять, что за диковинное представление ему видится. И тут вдруг невидимая сила затянула его в воронку.

Глава 11. Последствия пролома

Пролом в дне реки, словно рваная рана в теле мира, принёс с собой вихрь перемен, перекроивший ход сражения на ряду с подвигом лейтенанта Орокона. Для маскунских войск он стал знаком неминуемого рока: офицеры, потрясённые видениями, что рождались в клубах пара и вихрях пепла, начали отступать прыгая в спасательные шлюпки, бросая орудия, будто те внезапно обратились в обузу; в их взглядах застыл не столько страх перед врагом, сколько ужас перед чем-то потусторонним, вторгшимся в битву. А для Ульнайцев разлом обернулся благословением предков: воины, узрев в бушующем водовороте и огненных всполохах знак небесной поддержки, воспрянули духом и ринулись в бой с удвоенной яростью они брали на абордаж маскунские галеры и шлюпки их клинки сверкали, как молнии, а крики сливались в единый победный рёв.

В течение нескольких часов маскунский флот был полностью разгромлен. Фон Ден Шпуер и Гёнденбург, осознав бесперспективность сопротивления, приказали отступать и оставлять береговые и водные позиции. Их последние слова, долетевшие до ульнайцев, звучали как проклятие:

– Вы разбудили то, что следовало оставить спящим…

Эскадра Кильгэ прошла над расплавленными свинцовыми массами бывших подводных лодок. Над Альгуром воцарился покой, но в глубине реки ещё долго слышался отдалённый гул – будто сами духи советских вождей продолжали шептать свои лозунги, напоминая: история никогда не уходит бесследно.

К закату битва была завершена. остатки флота Фон Ден Шпуера и Гёнденбурга отступили вниз по течению и через северный морской путь, подобно израненным викингам направились в свои земли. Остатки сухопутной маскунской армии так же отступили до Ирбутска, оставив ранее оккупированные ульнайские земли. Сам царь Николай V, узнав о поражении, приказал дипломатам искать союзников для новой войны на его бывшей родине – Пруссии.

Глава 12. Триумф и память о герое

Адмирал Кильгэ стоял на палубе, глядя, как первые торговые суда проходят через расчищенный фарватер. Ветер развевал его седые волосы и полы золотого облачения, а на губах играла улыбка.

– Альгур свободен, – прошептал он. – И свобода его – навеки.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.