Velimir Ashen
Сорок секунд. Книга 1. Слепая зона

СОРОК СЕКУНД

Трилогия

СЛЕПАЯ ЗОНА

Книга I

Глава 1. Сигнатура

В три часа сорок семь минут над Арктическим коридором не было ничего, кроме темноты и холода.

Не городская темнота и не серая, не подсвеченная снизу чужим теплом. Здесь темнота другая: она давит, как вода на глубине, и в ней небо и лёд становятся одним веществом, одной непроглядной массой, внутрь которой смотришь и не понимаешь вниз или вверх. Звёзды не светят. Они колют. Минус тридцать восемь на высоте восьмисот метров, и восемь дронов идут сквозь это строем колонной четыре на два, интервал сорок метров, бортовые огни мигают зелёным и красным в абсолютной тишине.

Им не нужно переговариваться. Алгоритм знает маршрут и погоду, знает, что до Амдермы осталось шестьдесят два километра. В контейнерах находится инсулин, антибиотики, компоненты крови. Кто-то там ждёт.

В три сорок семь ноль восемь головной дрон прошёл семьдесят один градус северной широты.

В три сорок семь пятьдесят восемь конвоя не стало.

Зимой в диспетчерском зале Мурманск-7 всегда жарче, чем нужно. Климат-контроль воюет с арктическим холодом, воздух стоит тёплый, пересушенный, пропитанный кофе и горячим пластиком. Семёнов работал здесь восемь лет и давно перестал замечать. Замечал только когда приходил с улицы, в первые две минуты казалось, что попал в сауну.

Сейчас он сидел за станцией с термосом в руке и смотрел на сектор А-7.

Конвой шёл ровно. Восемь точек на равных интервалах. Семёнов отслеживал их краем глаза так же, как отслеживаешь разметку за рулём: не думая, но зная, что она там есть.

Потом точки исчезли.

Не одна за другой, а все восемь разом, будто кто-то провёл ластиком по экрану.

Семёнов поставил термос и посмотрел на экран. Пальцы сами сжали пластик подлокотника, он не заметил когда.

Система СКАН-51 не мигала красным и не сигналила. Не выдала аварийный протокол. Она сообщала, что сектор А-7 чист, объектов нет. Данные актуальны. Последнее обновление секунду назад.

Семёнов набрал запрос подтверждения вручную.

Подтверждено. Объекты в секторе А-7 отсутствуют. Нарушений регламента не зафиксировано.

– Колесов, – сказал он.

За соседней станцией Андрей Колесов уже второй год на Мурманск-7, всё ещё удивляющийся тому, что темнеет здесь в три дня, поднял голову от бумажного стакана с чаем.

– А?

– Смотри на А-7.

Колесов посмотрел. Потом придвинулся к экрану.

– Они куда делись?

– Ты мне скажи.

– Нет, секунду. – Колесов уже рылся в журнале трафика, бормоча под нос. – Вот они, вот три сорок семь ноль восемь, всё чисто, и потом… – он замолчал. – Это же пятьдесят секунд буквально.

– Одиннадцать активного события, остальное инерция данных. Сигнал детонации видишь?

Колесов замолчал. Пальцы побежали по клавиатуре.

– Есть, – сказал он через несколько секунд. – Бортовые самописцы отдали финальный пакет, все восемь. Секунда между первым и последним.

Семёнов встал, прошёл к его станции, посмотрел на экран через плечо.

– Что система говорит по причине?

– Ничего. – Голос у Колесова стал чуть выше. – Виктор Андреевич, СКАН вообще ничего не видит. Там же был взрыв, и должен остаться тепловой след хотя бы…

– Должен, – согласился Семёнов.

Он вернулся на место. Открыл протокол нештатных ситуаций не потому, что не знал его наизусть, руки просто нашли правильное действие, пока голова работала с тем, что он только что увидел.

За пятнадцать лет такого не было.

Дроны терялись и это случалось. Навигационный отказ, уход с курса, вынужденная посадка в тундре. Один раз крупная птица попала в ротор при взлёте. В четырнадцатом году военный беспилотник задел гражданский конвой при манёвре, в итоге два дрона потеряли управление, один сгорел. Тепловое пятно держалось на радаре двадцать минут.

Восемь машин не исчезают за одиннадцать секунд, не оставляя следов. Аварии так не работают.

– Андрей, – сказал Семёнов, – тревога третьего уровня. Сектор А-7, квадрат поиска сто километров от последней зафиксированной точки. Запроси дежурный поисковый борт.

– Там же никого нет, – тихо сказал Колесов. – Система говорит, что чисто.

– Система говорит то, что видит. – Семёнов взял внутренний телефон, прямая линия с оперативным дежурным. – А мы сейчас разберёмся, почему она видит именно это.

Восемь минут спустя оперативный дежурный капитан Чуриков стоял перед экраном, держал распечатку хронологии и молчал.

Бывший лётчик палубной авиации, списанный после травмы позвоночника. Пришёл на административную должность без горечи, впоследствии понял, что работа та же, просто с земли. Человек протокола и регламента.

Процедуры для того, что он видел, не существовало.

– Повтори про тепловой след, – сказал он.

– Нет следа. Восемь бортов с полными баками должны были гореть минут пятнадцать минимум. СКАН показывает чистое небо.

– Обломки?

– На поверхности льда тоже нет теплового контраста. Либо взрыв был нетепловой, что невозможно при детонации топлива, либо… – Семёнов остановился.

– Либо что?

– Либо взрыв произошёл так, что система его не увидела.

В зале стало тихо, Колесов перестал печатать. Дежурный техник у дальней станции, молодой парень, третий месяц на базе, он перестал делать вид, что занят своим делом.

– СКАН работала штатно? – спросил Чуриков.

– По всем внутренним диагностикам да, ни одного сбоя. – Семёнов открыл системный журнал радарного комплекса. – В три сорок семь ноль восемь конвой фиксировался корректно. Три сорок семь пятьдесят восемь их не стало. Между этими отметками система не зафиксировала ни одного нарушения регламента.

Он помолчал.

– Она даже не знает, что что-то пропустила.

Чуриков положил распечатку на стол. Посмотрел на неё, потом на экран, и в окно, там не было ничего, кроме темноты и прожекторного периметра базы.

– Груз медицинский?

– Инсулин и кровяные компоненты, которые Амдерма ждёт. Там диабетик в критическом состоянии, диспетчер Архангельска предупреждал, когда передавал конвой.

Чуриков кивнул. Это было не к делу, и оба это понимали, но оба думали об одном.

– Докладываю наверх, – сказал он. – Ты поднимаешь полный разбор телеметрии с момента выхода из Архангельска. Каждый пакет, каждый сигнал. – Он взял распечатку. – И Семёнов.

– Да.

– Поисковый борт отменяю.

Семёнов поднял взгляд.

– Если там что-то произошло, и система этого не видела, – произнёс Чуриков тихо, с осторожностью человека, который вслух говорит то, что очень не хочет говорить, – я не буду отправлять людей в зону, о которой ничего не знаю, пока не пойму, что произошло.

Семёнов не возражал, это было разумно. Он сказал «принял», и Чуриков ушёл.

В четыре двадцать три в зале остались двое.

Колесов разбирал архивные пакеты телеметрии молча, методично, иногда делал пометки в блокноте шариковой ручкой, хотя все давно работали на планшетах. Семёнов никогда не спрашивал, зачем, у каждого свои странности.

Семёнов работал с системным журналом СКАН-51 и искал то, чего там быть не должно: аномалию в системе, спроектированной так, чтобы аномалий не было.

В четыре тридцать одну Колесов сказал:

– Виктор Андреевич.

– Вижу.

– Нет, вы ещё не видите. – В голосе была странная интонация. – Я пробежался по хронологии финального пакета. Все восемь самописцев отдали сигнал детонации в промежутке от 03:47:47 до 03:47:58. Одиннадцать секунд, но я отмотал назад. – Колесов повернулся к нему. – Первый сигнал тревоги на головном борту был в три сорок семь восемнадцать.

– То есть активная фаза составляет сорок секунд, – сказал Семёнов.

– Сорок секунд ровно.

Семёнов смотрел на него. Не на экран, а на него.

– СКАН-51, – произнёс он медленно. – Цикл синхронизации между станциями.

– Сорок секунд, – подтвердил Колесов.

За окном свистел ветер, о котором забываешь, когда сидишь в тёплом зале, и который всегда напоминает о себе в самые неподходящие моменты. Колесов потёр ладони и снова повернулся к экрану. Семёнов открыл протокол инцидента и начал заполнять временны́е метки.

Начало нештатной ситуации: 03:47:18

Завершение нештатной ситуации: 03:47:58

Длительность активной фазы: 40 секунд

Сорок секунд, это цикл синхронизации радарной сети. Промежуток, когда станции сверяют данные и обновляют общую картину. Технически необходимая пауза. Каждый специалист, работавший с комплексом, знает об этом окне.

Семёнов поставил курсор в поле «вероятная причина» и написал: Требует расследования. Стёр, написал: Неустановлена.

Аварии не бывают аккуратными. Отказы техники не читают расписание синхронизации радарных систем.

А то, что произошло сегодня ночью над сектором А-7, читало.

Он открыл новую строку протокола и написал в ней то, чего не писал за всё время работы:

Примечание диспетчера: длительность события в точности соответствует циклу синхронизации СКАН-51. Рекомендую техническую экспертизу системы в первую очередь.

Смотрел на эту строку долго. Потом закрыл протокол, откинулся на спинку кресла и подумал об амдерминском диабетике, который не знает, что инсулин не прилетит. Пока не знает.

В семь утра прилетел борт с офицером безопасности из Петербурга. Семёнов сдал смену, выпил третью кружку уже холодного кофе и вышел на улицу.

На востоке небо начинало меняться. Не светать, а просто становиться чуть менее тёмным, будто ночь уставала от самой себя.

Он нашёл в кармане куртки мятую сигарету, почти сломанную, лежавшую там с прошлой зимы и закурил, глядя в небо.

Где-то там, надо льдом, должны были быть обломки.

Система говорила, что их нет.

Система работала штатно.

Глава 2. Компетентный свидетель

Телефон лежал экраном вниз на прикроватной тумбочке.

Арина услышала вибрацию раньше, чем проснулась, короткую, двойную, настойчивую. Открыла глаза в темноте. Потолок белый, трещина у левого угла, которую она собиралась заштукатурить уже второй год. Часы показывали 5:04.

Она перевернула телефон.

Внутренний номер ЗАСЛОН. Приёмная директора по развитию.

Приезжайте срочно. Не по телефону.

Она встала.

Январь в Петербурге забирается под одежду прежде, чем успеваешь застегнуть пальто. Арина вышла из подъезда и на секунду остановилась, дыхание вышло облаком и тут же растворилось в мокром воздухе. Сунула руки в карманы и пошла к машине.

Машина была покрыта ночным инеем. Пока грелся двигатель, она сидела и смотрела, как щётка оставляет дугообразные следы на стекле. И этот звук от неё, который она ненавидела с детства, и думала о сообщении.

Слуцкий не пишет сам, у него помощники, секретари, система маршрутизации. То, что пришло в пять утра, написал он лично. А номер приёмной, это буфер между его устройством и системой. Телефонные переговоры логируются, сообщения тоже. Но попробуй, докажи, кто нажал отправить.

Не по телефону.

Арина включила передачу и выехала на пустую улицу.

Штаб-квартира ЗАСЛОН занимала семь этажей в Приморском районе, здание девяносто третьего года, бетонный забор, двухуровневый КПП, маленькая медная табличка у входа. Без украшений, без претензий. Арина узнает его в любое время суток: знала сонного Толю на утренней смене КПП, который за три года так и не запомнил её в лицо, знала, как пахнет вестибюль зимой: нагретый воздух, чужой кофе из автомата, старые лаковые полы, знала, что лифт здесь ходит медленно и с достоинством.

Сейчас горел только дежурный жёлтый, тусклый свет. Охранник на посту смотрел на неё с усталой осторожностью, которая бывает только на ночной смене.

– Вельская, служба безопасности. Меня ждут.

– Седьмой этаж.

Лифт шёл медленно, как обычно. Арина смотрела на своё отражение в металлической двери, оно было размытое, тёмное, с тёмными кругами, которые она не успела убрать, потому что в пять утра консилер это уже вопрос приоритетов. Потёрла безымянный палец левой руки, заметила это и убрала руку в карман.

Слуцкий стоял у окна.

Он не повернулся, когда она вошла. Перед ним в окне Петербург: тёмные силуэты домов на чуть более светлом фоне. Темно-синий костюм в без четверти шесть утра, она не могла понять, он не ложился вовсе, или успел одеться за то время, пока она ехала.

– Вельская.

– Здравствуйте. – Она остановилась посреди кабинета. Не подошла к столу, ждала.

Слуцкий отвернулся от окна. В лице читалась не усталость от ночи, а усилие человека, который уже принял несколько решений и сейчас принимает ещё одно.

– Садитесь.

Она села. Он остался стоять.

– Три часа сорок семь минут, – произнёс он. – Арктический коридор, сектор А-7. Грузовой беспилотный конвой, восемь единиц, медицинский груз. Исчез с радаров в течение одиннадцати секунд. Система СКАН-51 на момент события работала штатно. Тепловых следов и обломков не зафиксировано.

Он замолчал.

Арина не торопила. В паузах люди решают, насколько им можно доверять собеседнику.

– Это второй подобный инцидент за три месяца, – добавил он.

Внутри что-то коротко дёрнулось, как укол. Она не дала этому выйти наружу.

– Понятно, – сказала она.

– И последний вопрос. – Голос у него был ровным, не управленческим и тренированным, а как-то тяжелее. – Это могли сделать изнутри?

Изнутри. Не «внутренняя угроза», не «утечка». Именно это слово.

– Могли, – ответила Арина. – Давайте сначала посмотрим, что это вообще было.

Слуцкий несколько секунд смотрел на неё. Потом кивнул один раз и отошёл к столу.

Папка лежала на краю стола плотная, серая, синий гриф в правом углу «ДСП». Слуцкий положил на неё руку на секунду, не открывая.

– Всё, что я сейчас вам передам, останется внутри этого кабинета, пока вы не доложите мне лично. Не в письменном виде и не через систему, а лично.

– Я понимаю.

– Нет, Вельская, – произнёс он тихо, – вы пока только думаете, что понимаете. – Сдвинул папку к краю стола. – Читайте здесь, я выйду на пятнадцать минут.

Дверь закрылась мягко.

Арина подтянула папку к себе.

Обложка, это стандартный бланк ЗАСЛОН. Дата: 14 октября прошлого года. Три месяца назад. Заголовок был сформулирован так, как умеют люди, которых учили прятать суть в официальный язык: «Технический анализ нештатной ситуации в воздушном пространстве Арктического коридора, сектор Б-3, 14.10».

Первая страница.

Бортовой грузовой конвой, пять единиц. Груз: промышленное оборудование, запчасти для нефтяной платформы «Арктик-2». Исчез с радаров в 02:31. Система СКАН-51 на момент события работала в штатном режиме. Тепловых следов и обломков не зафиксировано. Длительность активной фазы по данным телеметрии составила сорок секунд.

Арина перечитала последнюю строку и перевернула страницу.

Технический анализ сухой, с таблицами и схемами. Выводы на полстраницы: причина не установлена, отказ бортовых систем маловероятен ввиду одновременности на всех пяти бортах, версия внешнего воздействия не подтверждена. Рекомендация: расширенная диагностика СКАН-51 в секторе Б-3 и сопряжённых секторах.

Под рекомендацией стояла пометка от руки синей ручкой.

Диагностика не проводилась.

Арина закрыла папку и сидела, глядя на гриф в правом углу обложки. В коридоре кто-то ходил, а за окном Петербург встречал рассвет.

Три месяца назад пропал конвой. Техник написал отчет, и кто-то написал три слова от руки и убрал в папку, не сказав ничего службе безопасности.

Три года она работала в этом здании.

Слуцкий вернулся через семнадцать минут. Арина отметила разницу, не сказав ничего.

Он сел напротив за стол, на равном уровне, когда раньше всегда стоял у окна.

– Вы прочитали?

– Да.

– Вопросы.

– Кто ещё знает об октябрьском инциденте?

– Автор отчёта. Оперативный дежурный базы Восточный-2. Я, теперь вы.

– Почему не служба безопасности?

– В октябре у нас не было оснований считать это чем-то, кроме технической аномалии.

– А сейчас есть?

– Сейчас произошёл второй случай с идентичной сигнатурой.

Арина положила ладонь на папку.

– Пометка в конце отчёта ваша?

Слуцкий смотрел на неё, не думал над ответом, он оценивал вопрос.

– Да.

– Почему диагностика не проводилась?

– Диагностика СКАН-51 в отдельном секторе требует временного снижения покрытия в сопряжённых. – Голос терпеливый, как у человека, объясняющего очевидное. Но Арина слышала в этом терпении что-то другое, то, чем оно только притворялось. – Процедура занимает от двух до четырёх недель. За это время о факте проблемы узнают значительно больше людей, чем необходимо.

– То есть вы сознательно оставили потенциальную уязвимость без проверки, чтобы о ней не узнали лишние.

– Я не запускал процедуру, которая потребовала бы публичного признания того, что мы не понимаем о произошедшем, – поправил Слуцкий. – Это разные вещи.

– С точки зрения следствия нет.

В кабинете стало тихо, не враждебно, а так, когда оба понимают, что сказано то, чего уже не отмотать назад.

Слуцкий смотрел на неё. Арина думала о том, что за тридцать лет в отрасли он, вероятно, научился читать лица не хуже неё.

– Вы хорошо формулируете, – сказал он.

– Это моя работа.

– Именно поэтому вы здесь. Мне нужен человек, который найдёт правильный ответ, а не удобный.

Арина не ответила. Она слышала оправу в этой фразе: думай так, как хочешь, но в границах, которые я обозначу. Слышала такое раньше.

– Что вы хотите от меня конкретно?

– Полное расследование с правом запрашивать любые документы внутри ЗАСЛОН.

– Любые?

– В рамках вашего уровня допуска.

– А-1?

– Расширю до А-0 применительно к этому делу. – Произнёс это ровно, как будто А-0 это пропуск на парковку. – Оформим сегодня.

Арина смотрела на него.

Допуск А-0 имеет семь человек в ЗАСЛОН. Директор, заместители, главный конструктор, начальник СБ и двое из совета. Расширить на действующего аналитика без совета, за подписью директора по развитию, это нарушение регламента. Технически он мог, но регламентарно нет.

– Хорошо, – сказала она.

В его голосе мелькнуло что-то, не удивление, но похожее.

– Хорошо?

– Я приняла предложение. Это не значит, что я приняла ваши условия. – Она положила руки на стол, открытыми ладонями. – Условия я буду устанавливать в ходе расследования. Если вы решите, что я нахожу не то, что вам нужно, то отстраните. Это ваше право, но пока я веду дело, я веду его туда, куда и факты.

Слуцкий смотрел на неё дольше, чем смотрят на то, с чем согласны.

– Я это учту.

– Мне нужен полный доступ к материалам октябрьского инцидента. Все технические записи, оперативные журналы базы Восточный-2, личные дела всех осведомлённых. Данные с Мурманск-7. Контакты диспетчера, который дежурил ночью и нужен технический специалист, кто-то из разработчиков СКАН-51.

Слуцкий слушал, не перебивая.

– Про окно синхронизации вы уже знаете?

– Диспетчер внёс пометку о сорока секундах. Вы упомянули длительность события. – Арина позволила себе на секунду опустить взгляд на папку. – Несложная арифметика.

Что-то в нём на долю секунды расслабилось.

– Технического специалиста обеспечу. Документы предоставлю к восьми утра. – Он встал, встала и Арина. – Ещё одно.

Она ждала.

– То, что вы делаете, должно происходить внутри ЗАСЛОН. Не в ФСБ, не во внешнем следственном органе. Если придёте к выводам, которые требуют выхода за пределы этих стен, то сначала доложите мне.

– А если мои выводы касаются того, что происходит внутри этих стен на уровне, к которому у вас есть отношение?

Вопрос вышел острее, чем она планировала или ровно так.

Слуцкий стоял перед ней. За окном просыпался Петербург в шесть утра, серый, без теней. Его лицо было спокойным, словно он знал заранее, что этот вопрос прозвучит.

– Тогда вы докладываете мне тем более. – И добавил тише, без интонации, которую можно расшифровать однозначно: – Потому что я хочу знать первым.

В коридоре седьмого этажа пусто. Дежурный свет горел в половину мощности. Ковровое покрытие здесь толще, чем на других этажах, от чего шаги звучали глуше.

Арина шла к лифту и думала о трёх словах, написанных синей ручкой.

Диагностика не проводилась. Три месяца назад кто-то принял это решение и убрал папку в стол. Сегодня ночью пропали ещё восемь бортов. Та же сигнатура. Служба безопасности не знала ни об одном из двух.

Лифт открылся, она вошла.

Пока двери закрывались, достала телефон и открыла заметки.

Окт. – 5 бортов. Б-3. Диагн. не пров. – чьё реш.?

Подумала. Добавила:

А-0 – зачем мне?

И ещё:

СБ не знала. Почему?

Убрала телефон.

Я хочу знать первым. Не «докладывайте по цепочке». Не «разберёмся вместе». Именно так.

Это могло значить, что он боится утечки.

Или что-то другое, но она пока не владела достаточной информацией, чтобы решить.

Холод ударил в лицо сразу, плотно. Арина остановилась на ступеньках не потому, что не была готова, а потому что нужно было выдохнуть.

Над крышами небо из чёрного стало тёмно-серым. Не рассвет, скорее конец ночи. Они разные.

Она застегнула верхнюю пуговицу пальто и пошла к машине.

Папка осталась на столе в кабинете Слуцкого. Она запомнила всё, что нужно.

На светофоре остановилась, горел красный. За лобовым стеклом горят фонари, отражаясь на асфальте, одинокий автобус ехал далеко впереди.

Слуцкий задал вопрос про «изнутри» первым до деталей и до папки. Это было первое, что он захотел услышать от неё в пять утра.

Светофор переключился, Арина тронулась.

Глава 3. Место, которого нет

Борт вылетел из Пулково утром.

Военно-транспортный Ан-26 уже потрёпанный, с гудящими двигателями и запахом технического масла, въевшимся в обшивку намертво. Четырнадцать кресел вдоль бортов, из которых занято три: Арина, технический аналитик Сажин и лётчик-инструктор в гражданском, читавший бумажную газету с видом человека, которого происходящее вокруг не касается ни в какой мере.

Арина не спала с вечера.

Тело уже напоминало об этом по-своему: щёки ощущали температуру острее, чем обычно, за глазами стояла тяжесть, не сонливость, будто мозг стал плотнее. Она открыла ноутбук и перечитывала материалы октябрьского инцидента в третий раз.

Сажин сидел напротив и смотрел в иллюминатор. Тридцать шесть лет, пятнадцать из которых в технических подразделениях оборонного НИИ, потом в ЗАСЛОН. Один из тех, кого почти не видишь в коридорах. Они существуют в своих лабораториях, изредка материализуясь на совещаниях с видом человека, которого оторвали от важного дела. Арина привлекала его в третий раз за два года. Он не задавал лишних вопросов, это было его главное достоинство с её точки зрения.

– Сажин.

– М?

– Взрыватель МРВ-Р. Расскажите мне про него так, словно я ничего не знаю.

Он отвернулся от иллюминатора. Помолчал не потому, что не знал, а выбирал, с чего начать.

– Многорежимный взрыватель-регулируемый, линейка ЗАСЛОН. Четыре режима срабатывания: контактный, дистанционный командный, таймерный и сенсорный. Последний реагирует на акустическую, тепловую или вибрационную сигнатуру цели. Режим можно переключить в полёте. Это делается по зашифрованному командному протоколу, по закрытому каналу. До МРВ-Р взрыватель был либо контактный, либо нет. Менять логику в процессе никто не умел.

– Применяется на чём?

– На чём угодно. Официально на авиационных носителях, и на беспилотных системах военного назначения. Но у меня нет полных данных, где применяется неофициально.

– Беспилотные грузовые конвои в Арктическом коридоре оснащены взрывателями?

– Гражданские нет, но смотря как смотреть на это «нет». Логистические дроны несут систему экстренного уничтожения груза на случай аварийной посадки в зоне иностранного присутствия или перехвата. Функционально это взрыватель с возможностью командного управления.

– И этот блок штатный?

– Для конвоев с грузом определённого класса да. Требование регламента о предотвращении разведывательных перехватов. – Он посмотрел на неё. – Вы думаете о том же, что и я?

– Я пока собираю данные.

Сажин кивнул скептически, но без возражений.

За иллюминатором тянулась Карелия с высоты трёх тысяч метров: заснеженные леса, чёрные прожилки замёрзших рек. Газетный человек перевернул страницу.

Мурманск-7 оказался меньше, чем она представляла: компактный комплекс из семи строений за бетонным периметром, три взлётно-посадочные полосы, ангары вдоль восточного края. Флаг над воротами ветер держал горизонтально, не позволяя провиснуть.

Ветер здесь был другим, чем в Петербурге. Там сырой и тяжёлый, здесь же сухой, резкий, с металлическим привкусом. Арина ощутила его ещё на ступеньках борта и сунула руки в перчатки.

Чуриков встретил их у трапа, пожал руку крепко и сразу:

– Я вас провожу на место. Вылетаем через двадцать минут, но там ничего нет, предупреждаю сразу. Я сам летал с поисковой группой утром. Ни обломков, ни горения. Хотел, чтобы вы это знали до того, как увидите.

– Насколько точно определили координаты?

– До ста метров. Последняя позиция из телеметрии, потом взяли сигнал детонации. Работали квадратом два километра. – Поморщился не от холода. – Чисто.

– СКАН-51 сейчас в норме?

– По диагностике да. С утра гоняли тест дважды.

Вертолёт с оранжевой полосой поднялся над базой и взял курс на север. Под ним расстилался белый лёд в трещинах и торосах, с редкими тёмными пятнами открытой воды. Январское арктическое солнце висело над горизонтом, но скорее обозначало своё существование, чем светило. Тени от торосов были длинными и синими.

Сажин отмечал что-то в планшете. Чуриков сидел напротив, смотрел в другой иллюминатор с таким видом, словно нехотя возвращался на место, которое ему с первого раза не понравилось.

– Майор.

Он перевёл взгляд.

– Диспетчер Семёнов сейчас на базе?

– Отсыпается, скорее всего. Предупредил, что вы захотите поговорить, он сказал, что без проблем, в любое время.

– Он высказывал соображения без протокола?

Чуриков подумал.

– Одну вещь сказал, когда мы летели утром. – Голос стал осторожным. – Говорит: если бы это был технический отказ, он бы так не выглядел. Отказы они грязные. Что-то отваливается, что-то горит дольше, чем должно. А здесь было чисто. Он сказал: «как будто кто-то убрал за собой».

В вертолёте стало тихо, если не считать рёва двигателей.

– Именно это слово? – спросила Арина. – «Убрал»?

– Именно.

Она повернулась к иллюминатору.

Внизу появилась оранжевая точка, маркер поисковой группы. Потом вторая, третья. Вертолёт начал снижение.

Место как место.

Это было самое точное описание. Белый лёд, торосы, синеватый горизонт, одинокое низкое солнце. Арина стояла и медленно поворачивалась на триста шестьдесят градусов. Лопасти вертолёта ещё вращались на инерции в двухстах метрах позади.

– Здесь, – сказал Сажин, сверив планшет с GPS. – Плюс-минус двадцать метров.

Она посмотрела под ноги.

Лёд был ровным. Без следов гари, без воронок. Торосы стояли, как стояли – выдавленные снизу течением и временем. Ни один не выглядел потревоженным.

– Восемь дронов, – произнесла она вслух. Не Сажину, а себе, потому что иногда нужно проговорить, чтобы ощутить масштаб. – Около двух тонн металла, пластика и авиационного керосина. Если всё это сдетонировало здесь, то след должен быть виден со спутника.

– Должен. – Сажин встал на колени прямо на лёд и водил прибором над поверхностью. – Беру пробы. Если был взрыв, то в микроструктуре льда останутся следы термического воздействия. Молекулярный анализ даст ответ.

– Сколько времени?

– Двадцать четыре часа после возвращения.

Арина медленно пошла по кругу от центральной точки и смотрела вниз. Ветер бил в лицо постоянно, без порывов, просто холодная стена воздуха. Щёк она уже не чувствовала.

Ничего.

Ни гайки, ни куска обшивки. Ни самих контроллеров, ни обломков контейнеров. Вообще ничего, только лёд и ветер и то обстоятельство, что где-то здесь, по данным телеметрии и сигналам самописцев, восемь машин перестали существовать.

За двенадцать лет она видела авиакатастрофы дважды. Это самое страшное, что она помнила: россыпи деталей на квадратных километрах, запах горелого пластика, который не выветривается неделями. Взрывы на складах образовывали кратеры и рваный металл. Наземные подрывы образовывали воронки, спечённый грунт, рисунок на поверхности, который взрывотехники читают как текст.

Здесь не было ничего.

Что-то случилось настолько аккуратно, что природа не заметила.

– Сажин.

– М?

– Если взрыватель срабатывает внутри закрытого корпуса, то, что с ним происходит?

Он поднял голову.

– Зависит от мощности и характера взрыва. При направленной детонации энергия идёт в одну сторону, корпус рвётся с одной стороны. Объёмный взрыв разрывает корпус равномерно, обломки разлетаются по всему радиусу. На высоте восемьсот метров разлёт будет по очень большой площади. – Он встал, отряхнул снег с колена. – Для восьми бортов составит квадратные километры рассеивания. Мы работали два на два километра, но это мало.

– С высоты в январе при этом солнце, – медленно произнесла Арина. – Белый металл на белом льду.

– Да, – сказал Сажин.

Она посмотрела на горизонт.

– Мне нужен спутниковый снимок. Не визуальный, а радарный, мультиспектральный. С шагом в шесть часов от двух ночи до сегодняшнего момента. Запросите через ЗАСЛОН.

– Если Слуцкий даст добро.

– Я дам добро.

Сажин кивнул и открыл планшет. Арина стояла.

Она утром, пока собиралась, позвонила в медпункт Амдермы. Не потому, что это входило в расследование. Ей сказали: пациент стабилизирован, получил инсулин из резервного запаса соседнего посёлка, вертолётом успели доставить.

Она тогда выдохнула. И сейчас, вспомнив, поняла: не должно было иметь значения, но всё-таки имело.

Чуриков перехватил её, когда возвращались к вертолёту, дождавшись, пока Сажин уйдёт вперёд.

– Я хотел сказать кое-что, что не вошло в протокол.

Она остановилась.

– Утром, когда мы прилетели, – начал он, – Варенцов взрывотехник по профилю, он встал вот так. – Майор развёл руки в стороны, голову опустил вниз. – Стоял и молчал. Я спрашиваю: что не так. Он говорит: всё. Говорит: я видел взрывы на открытом пространстве много раз. Волна идёт от центра, снег и лёд получают отметины, это физика, так всегда бывает. – Чуриков замолчал. – Он говорит: здесь нет ни одной отметины. Значит, либо взрыва не было, либо взрыв был такой, что волна не дошла до поверхности.

– Второе возможно?

– Теоретически, если детонация произошла так, что энергия полностью поглотилась конструкцией до того, как волна вышла наружу. – Он посмотрел на неё. – Но это значит очень точно выверенный заряд. Не больше и не меньше нужного, такого не бывает случайно.

– Варенцов даст письменные показания?

– Если попросите официально.

– Попрошу.

Она пошла к вертолёту. Белое поле осталось позади нетронутым, безмолвным.

Кто-то очень хорошо понимает, что делает.

На обратном пути Сажин перекинул ей предварительные данные с анализатора.

– Я взял девять проб. Три показывают лёгкое термическое воздействие. Не взрыв, а кратковременный нагрев. Словно что-то горячее упало на поверхность на долю секунды и дальше улетело, словно шло на скорости.

– Значит, что-то всё-таки есть.

– Что-то есть, только визуальным поиском мы это не найдём. Радиус рассеивания при восьми бортах на восьмистах метрах, это до двенадцати километров. – Он посмотрел на неё. – Спутниковый снимок может это зафиксировать металлические обломки, дающие на льду характерный отклик.

Арина открыла финальные пакеты телеметрии. Она уже читала их в самолёте, но сейчас смотрела на один параметр взрывательного блока.

Все восемь бортов несли системы экстренного уничтожения. В каждом финальном пакете содержится пометка о состоянии блока за секунду до детонации.

Активировано командным протоколом.

Не аварийная активация и не физическое повреждение. Есть командный протокол, и кто-то отдал команду.

– Сажин, командный протокол активации может быть автоматическим? Система может сама сгенерировать команду при превышении каких-то параметров?

Он думал дольше, чем думают, когда ответ очевиден.

– Теоретически такая логика может быть заложена. Но это нестандартный функционал, его нужно программировать специально.

– Значит, не заводская прошивка?

– В стандартной прошивке командный протокол требует внешнего сигнала, авторизованного с кодовым ключом. – Он посмотрел на неё. – Вы спрашиваете, мог ли кто-то это перепрограммировать?

Арина не ответила.

– Серийные номера взрывательных блоков находятся в финальных пакетах?

– Должны быть. – Он открыл нужный раздел, листал. – Есть. Серии от 4417 до 4424. Последовательные номера, одна партия.

– Пробейте по реестру.

Пальцы по экрану заработали методично, без спешки.

– Вот. Серия 4417–4424. Взрыватель МРВ-Р. Партия выпуска: март позапрошлого года. Завод ЗАСЛОН, корпус четыре. Ответственный конструктор и разработчик модификации… – Он замолчал.

– Сажин.

– Рябов К.В. – произнёс удивлённо.

Арина посмотрела на экран его планшета.

Серый бланк, чёрный шрифт, таблица. В строке «Ответственный конструктор»: Рябов Константин Вениаминович, ведущий инженер-конструктор, отдел взрывательных систем ЗАСЛОН.

– Что вы о нём знаете?

Сажин помолчал, подбирал слово. Технические люди обычно не подбирают слова о коллегах.

– Рябов это легенда, если говорить честно. Он разработал МРВ-Р весь, от концепции до финальной прошивки, в течение семи лет. Для такого изделия очень быстро. Он немного другой человек, я с ним пересекался один раз на техническом совете. И не очень интересуется тем, что происходит вокруг, пока это не касается его разработки.

– Сейчас он в ЗАСЛОН?

– Насколько знаю да.

Огни базы появились внизу. День окончательно ушёл.

Арина убрала планшет.

Имя в реестре может ничего не значить. Ответственный конструктор, это человек, чья подпись стоит на документации. Но это не доказательство того, что он делал что-то нарушающее регламент и что он знал, как будут использованы его взрыватели.

Только факт: его разработка стоит на восьми исчезнувших бортах, и именно она активировалась по командному протоколу в три ночи над арктическим льдом.

Вертолёт шёл на посадку, ветер бил в фюзеляж ровно, методично.

Сорок секунд. Восемь бортов. Один конструктор.

Имя – это только начало вопроса.

Семёнов пришёл сам, постучал и вошёл, высокий, чуть сутулый, с термосом. Арина увидела его впервые, но узнала сразу, что-то в нём было от людей, профессионально обязанных всё замечать.

Сел с угла стола, не напротив, а сбоку. Так садятся, когда не воспринимают разговор как допрос.

– Вы летали на место? – спросил он.

– Да.

– И?

– Ничего.

Кивнул, не удивлённо, как человек, получивший подтверждение. Отпил из термоса.

– Расскажите про пометку в протоколе, про сорок секунд. Когда вы это заметили?

– Не сразу. – Он смотрел на термос. – Сначала смотрел на экран и пытался понять, куда исчезли точки. Потом Колесов поднял временны́е метки. Я смотрел, смотрел… – Короткий жест плечами. – Я знаю эту систему пятнадцать лет. Сорок секунд это не случайное число. Я не мог не написать.

– Когда именно поняли, что это неслучайно?

– Сразу понял, а что именно нет. Это уже не моя работа.

– Другие нештатные ситуации с конвоями в вашем секторе за эти годы были?

Семёнов посмотрел на неё, подумал.

– Потери были. Отказы навигации, обледенение, раз военный борт задел гражданский. – Помолчал. – Но чтобы исчезли и ничего? Нет, за пятнадцать лет ни разу.

– Никогда?

– Никогда, – повторил он. – До октября.

Арина смотрела на него.

– До октября?

Семёнов взглянул на неё и понял, что сказал лишнее.

– Октябрь, – произнёс он. – Сектор Б-3. Я дежурил. Было пять бортов и те же сорок секунд. Я написал рапорт, но мне сказали, что принято к рассмотрению и больше ничего.

В кабинете стало тихо. Сажин перестал печатать.

– Вы не знали, что это не рассматривалось?

– Нет. Я думал, кто-то занимается. Я доложил, а система приняла.

Он взял термос, посмотрел на него и поставил обратно, не отпив.

– Система приняла, – повторил он. Теперь в голосе было что-то тяжелее злости. – Только ничего с этим не сделала.

Арина думала о трёх написанных словах синей ручкой на последней странице октябрьского отчёта.

Диагностика не проводилась.

Семёнов написал рапорт. Варенцов стоял на льду и говорил, что это неправильно. Техник составил анализ с рекомендацией. Все трое сделали то, что должны были.

И всё ушло в папку на край стола к человеку в безупречном тёмно-синем костюме.

– Спасибо, Виктор Андреевич. Варенцов нужен мне сегодня, до восьми. И если вспомните что-то, что казалось несущественным, то звоните в любое время. – Она положила на стол карточку.

Он взял, убрал в карман куртки, встал. В дверях обернулся:

– Тот пациент в Амдерме диабетик. Вы не в курсе?

– В порядке, успели.

Что-то в лице Семёнова слегка изменилось. Не то чтобы стало легче, но что-то.

– Хорошо, – сказал он.

И вышел.

До обратного борта оставалось меньше трёх часов.

Арина вышла на улицу не потому, что нужно было куда-то идти, внутри стало слишком душно. Мороз ударил сразу, прожекторы окрашивали периметр в жёлтый свет. За периметром стояла темнота, и в ней белый лёд, на котором ничего нет.

Телефон завибрировал.

Сообщение от Слуцкого: Спутниковый запрос одобрен. Данные будут к утру.

Она убрала телефон.

Рябов разрабатывал взрыватель, знал его изнутри каждую логику, каждый протокол и возможный режим. Если кто-то мог встроить в систему что-то, позволяющее активировать её способом, не предусмотренным регламентом, этот кто-то должен понимать устройство так, как понимает его только один человек.

Или нет.

Рябов не единственный, кто работал с документацией. Есть производство, испытания, отдел стандартизации, офицеры приёмки. Цепочка длиннее, чем одно имя.

Она напомнила себе об этом второй раз за день.

Постояла ещё минуту, позволила холоду делать то, что он умел лучше всего: убирать лишнее.

Потом вернулась внутрь.

Глава 4. Человек-схема

Борт сел в Пулково с опозданием. Метеорология.

Арина пересекла терминал, не останавливаясь. Выгнала машину с парковки, выехала на Пулковское шоссе. Петербург в девять вечера, это не город, а декорация: подсвеченные мосты, редкие прохожие, реклама над магистралью, мигающая с монотонностью вещей, от которых никто ничего не ждёт.

Больше суток без сна, от чего информация укладывалась чуть медленнее, чем обычно. После визита сразу домой. Всё остальное утром.

Дорога к жилому комплексу инженеров ЗАСЛОН шла через сосновый массив, и в темноте казалось, что сосны стояли вплотную по обе стороны, казалось, фары вырезали из них узкий тоннель. Арина ехала и держала в голове то, что сказал Варенцов перед отлётом: Кто-то убрал за собой. Так не падают, так уходят.

Версию из этого не строила, только держала в памяти.

КПП появился из темноты. Прожекторы, шлагбаум, дежурный. Тот провёл её карточку по считывателю, сверился с бумажным списком, именно бумажным, Арина отметила машинально.

– Вельская Арина Сергеевна, уровень А-0. – В голосе едва уловимый сдвиг, но не удивление, а что-то ему предшествующее. – Цель визита?

– К Рябову К.В. Корпус семь.

Шлагбаум поднялся.

Комплекс изнутри выглядел именно так, каким и был: тщательно спроектированной версией нормальности. Девятиэтажные корпуса с правильными интервалами, фонари через равные промежутки, хвойные деревья, детская площадка с горкой. Никаких признаков того, что эти люди работают на предприятии с грифом секретности выше четвёртого уровня.

За три года в ЗАСЛОН Арина ни разу здесь не была. Инженеры в её работе были именами в документах, не адресами на карте.

До сегодняшнего вечера.

Она набрала номер квартиры на панели у подъезда.

Дверь открылась без вопроса и без звука интеркома.

На пятый этаж пошла пешком, так как лифт гудел где-то между третьим и четвёртым. Коридор пах жареным луком и нагретым пластиком радиатора. Семнадцатая квартира была в конце.

Дверь была приоткрыта ровно настолько, чтобы был виден узкий прямоугольник прихожей с полоской жёлтого света.

Арина постояла секунду и толкнула дверь.

Рябов стоял в прихожей.

Он был выше, чем она ожидала увидеть, судя по фотографии из личного дела. Сутулый, плечи чуть завёрнуты внутрь, будто он годами укорачивал себя под потолок, которого давно уже нет. Серые волосы с остатками тёмного у висков, очки на лбу. Лицо сосредоточенное, не спокойное, как у человека, который только что закончил думать о чём-то трудном.

Он смотрел на неё без удивления и без настороженности, будто смотрел на неизбежное.

– Я ждал. – Голос медленный, с паузами не потому, что думает, а потому что уже подумал и взвешивает, что именно произнести. – Налить кофе?

Схемы.

На стене у прихожей висело три листа А3, вертикально, мелкий карандашный почерк, стрелки, пометки. В коридоре ещё два, и поверх них, прямо на обоях, тонким маркером линия с ответвлениями и цифрами. В комнате через открытую дверь висел лист миллиметровки на всю стену.

Книг почти не было, только одна полка с техническими изданиями, заставлена плотно, корешок к корешку. Никакого декора, никаких фотографий. Пепельница на подоконнике чистая, но с тёмным кольцом внутри. На столе у окна стакан с карандашами и блокнот, открытый на середине.

Кухня узкая, вытянутая. Кофемашина стоит на самом краю столешницы, человек, который не отодвигает лишние предметы, пока они не мешают. На холодильнике лист с колонками цифр на магните.

Арина села. Квартира была прохладнее, чем следовало градуса на три. Рябов этого, кажется, не замечал. Руки, не успевшие отогреться с улицы, лежали на краю стола.

В дальнем левом углу стола лежал лист бумаги. Она не смотрела на него намеренно.

– Вы знали, что я приеду? – спросила она.

Рябов поставил перед ней чашку, взял свою и сел напротив.

– Я знал, что кто-то приедет. После того, что случилось ночью, должны были.

– Вы слышали о происшествии?

– Утром пришла рассылка. «Технический инцидент в секторе А-7, расследование ведётся». – Поднял взгляд. – Я читаю то, что написано между строк.

Арина взяла чашку двумя руками и держала её чуть дольше, чем нужно, чтобы отпить, отогревала руки.

– Тогда начнём с МРВ-Р.

Он рассказывал долго.

Не с защитой и не со скованностью, с которой говорят о работе, когда понимают, что она стала предметом расследования. Говорил как человек, который создал вещь и знает о ней всё с точностью и без украшений.

МРВ-Р имеет четыре режима работы.

Контактный базовый. Параметры давления, чувствительность сенсорной плёнки, диапазон скоростей. Говорил медленно, не торопился. Иногда брал карандаш и чертил прямо перед собой небольшие диаграммы. Не объяснял, а иллюстрировал: вот вектор, вот момент, вот зона чувствительности. Рисовал быстро, почти не глядя на лист.

Арина слушала и спрашивала.

Каков порог ложного срабатывания при вибрационных нагрузках в условиях низких температур? Ответил. Какой минимальный тепловой след оставляет детонация при скорости борта выше ста двадцати? Ответил. Как ведёт себя система при частичной потере питания?

Ответил прямо и исчерпывающе, но ровно на то, что она спрашивала.

Дистанционный командный режим. Протокол активации: двухуровневая верификация осуществляется через криптографическую подпись источника, потом приходит контрольная сумма пакета. Ни один уровень не пройти в обход второго.

– Цепочка ключей генерируется под серийный номер изделия. Каждый экземпляр уникален. Подобрать ключ к конкретному борту без доступа к производственному реестру задача нескольких лет вычислительного перебора.

– Несколько лет, это точная оценка?

– На момент разработки. – Он посмотрел на неё. – Это было пять лет назад.

– Изменились насколько?

– Это вопрос к криптографическому отделу. Я конструктор взрывателя.

Арина пометила в блокноте. Не уклонение, граница компетенции, обозначенная точно.

Кофемашина выдала последнюю капсулу. Рябов встал, заварил чай из пакетика, поставил перед ней без вопроса. Она не пила чай, но взяла чашку, так как руки снова успели замерзнуть. Отметила: он держал свою чашку так же обеими руками, локти на столе.

Сенсорный режим. Алгоритм распознавания имеет три этапа: захват, анализ, подтверждение.

– Семь лет. – В голосе что-то изменилось, не потеплело, но стало объёмнее. Как когда человек говорит о том, что давалось тяжело, и это ещё помнит тело. – Испытания в арктических условиях, в пустыне, в городской застройке. У каждой среды своя акустика и своя тепловая карта. То, что принято за стандарт в одном климате, даёт ложное срабатывание в другом.

– Сколько итераций до финальной версии?

– Тридцать одна.

Арина смотрела на него.

– Вы помните точную цифру?

– Я помню каждую. – Без пафоса, как факт. – Это нормально, это моя работа.

Она кивнула и секунду спустя поняла, что сделала это машинально, а не как знак того, что услышала. Тридцать одна итерация за семь лет. Это была не защита.

– Расскажите про процедуру переключения. Что происходит между получением команды и фактической сменой режима?

Рябов взял карандаш.

– Команда приходит на приёмный модуль. – Начал рисовать, одновременно говоря. – Верификация подписи занимает около ста миллисекунд в стандартных условиях. После верификации система переходит в режим применения новых параметров, проходит несколько тактов внутреннего цикла для перезаписи рабочих регистров. Потом подтверждение: обратный сигнал о смене режима.

– Сколько времени весь цикл?

– От полусекунды до секунды, в зависимости от температуры и состояния батареи.

– А между верификацией и подтверждением? Момент, когда система переписывает регистры?

– Доли секунды. Технически необходимый буфер, иначе система не сможет корректно принять новый конфигурационный пакет.

– Система в это время открыта?

– Система в это время занята. – Ударение мягкое, но точное. – Это разные вещи.

Арина смотрела на него. Он смотрел на неё.

Ни один не добавил ничего.

Она сделала пометку. Он опустил карандаш.

Граница ответа совпадала с границей вопроса. Ни разу за всё время он не добавил ничего сверх и не предложил контекст, который она не запросила. Ни разу не поправил её формулировку, а формулировки не всегда были точными, это был один из приёмов. Он отвечал ровно на то, что она спрашивала.

Так отвечает человек, который знает, где граница и держится её.

Около полуночи Рябов сделал то, чего она не ждала.

Они говорили о регламенте установки, Арина спрашивала об этапах контроля качества, о праве финального допуска изделия. Рябов отвечал, потом остановился на полуслове и встал. Прошёл к окну, стоял спиной к ней.

Арина ждала.

– Когда я сдавал первую серию в производство, – сказал он, не оборачиваясь, – технический контроль прогнал её через восемнадцать проверок. Каждую я знал наизусть. На девятнадцатой я запросил дополнительный цикл испытаний по своей инициативе. Мне сказали: не в регламенте.

Он повернулся.

– Регламент написан для систем, которые кто-то разработал до меня. – Вернулся к столу и сел. – Это нормально, регламент не может знать о каждом изделии всё.

Арина не стала ничего писать. Первая фраза за всё время, которая вышла за пределы вопроса. Он не рассказывал о МРВ-Р, а рассказывал о чём-то другом.

– И что стало с девятнадцатым циклом?

– Я провёл его сам неофициально на полигоне в нерабочее время. – Взял чашку и допил остатки. – Изделие прошло. Я подал дополнительный отчёт. Его приняли к делу, но регламент не изменили.

Арина записала. Он это видел и не прокомментировал.

Она закрыла блокнот.

– Спасибо. На сегодня достаточно.

Рябов кивнул и проводил до прихожей. Она надела куртку, застегнула, взяла сумку, повернулась к нему.

– Мне придётся вернуться, возможно, с официальным запросом.

– Я буду здесь.

Арина открыла дверь. Шагнула в коридор. Обернулась машинально, тем движением, с которым проверяют, не забыли ли чего.

Ничего не забыла, но увидела.

Через открытый дверной проём кухни стол. В дальнем левом углу лежал лист, который весь вечер был на краю поля зрения. Теперь, с угла коридора, он лежал прямо перед ней.

Схема.

Незаконченная, одна ветвь обрывалась, рядом вопросительные знаки, левее стрелка, ведущая в никуда. По краям мелкие пометки, часть зачёркнута.

Но это была не та абстрактная схема, которую он чертил во время разговора. За три часа разговора о МРВ-Р она уже знала структуру: приёмный модуль, блок верификации, регистры режимов, цепочка активации.

В центре что-то, чего не было в том, о чём он говорил. Небольшой узел, выделенный двойным контуром. К нему шли две линии, но обе оборванные. Рядом что-то мелко написано, с расстояния коридора не разобрать.

Арина смотрела две, может быть, три секунды.

Рябов стоял в метре от неё, лицом к прихожей, спиной к кухне. Он не видел её взгляда.

Она отвернулась.

– До свидания.

– До свидания.

По лестнице вниз, мимо запаха чужой еды, и радиатора, из подъезда. Мороз ударил сразу.

Тридцать метров до машины. Фонари стояли через равные промежутки. В окнах корпусов свет убывал. Текла гормальная жизнь в правильно спроектированном месте.

Арина открыла машину и села. Несколько секунд держала руки на руле в темноте.

Он отвечал на всё, но ровно на то, что она спрашивала. И ни разу за всё время не предложил того, о чём она не спросила прямо. Буфер между верификацией и подтверждением доли секунды, технически необходимый. Закрыл тему её же формулировкой.

Кроме одного момента у окна. Кроме девятнадцатого цикла, который он провёл сам, в нерабочее время. Это он сказал без её вопроса.

Почему именно это?

Арина завела двигатель, фары осветили на дорожку аллеи. За КПП начинались сосны, за ними дорога, а там город, который в полночь принадлежит тем, у кого есть причина не спать.

Схема была незаконченной.

Это могло значить, что он ещё не знает, что рисует.

Или знает, но ещё не решил, рисовать ли до конца.

Глава 5. Цифровой след

Запрос на логи Арина отправила утром.

Формально через внутреннюю систему заявок по стандартной форме ЗП-7. Она понимала, что через пятнадцать минут после того, как заявка попадёт в очередь, кто-то в IT-отделе её откроет, прочитает и поймёт, что именно запрашивается. Операторы обрабатывают запросы вручную. Автоматическая маршрутизация документов с грифом выше второго уровня давно признана уязвимой.

Она запросила журналы доступа к проектной документации МРВ-Р за два года. Все категории: техническая, конструкторская, эксплуатационная. Каждый вход в систему, каждое открытие папки и просмотр с загрузкой. Кто, когда и с какого терминала.

Нормативное время исполнения таких запросов составляет сорок минут. За три года в ЗАСЛОН она запрашивала технические журналы семь раз. Самый долгий ответ занял сорок шесть минут, и тогда оператор приложил к письму извинительную записку: серверная нагрузка в связи с плановым обновлением кластера.

Арина отправила запрос и вернулась к материалам, которые уже лежали перед ней.

Кабинет на четвёртом этаже в документах значился как «аналитический бокс №3». Два метра стол, металлический шкаф с кодовым замком, жалюзи с погнутой направляющей, которые не открывались до конца. Арина не просила их починить, работала с опущенными.

Стол был покрыт документами в три слоя.

Первый, это распечатки с Мурманск-7: протоколы Семёнова и Чурикова, хронология инцидента, журнал СКАН-51 за ночь. Второй – лабораторные результаты от Сажина, которые пришли раньше обещанного: пробы льда в секторе А-7 показали термическое воздействие на два участка в радиусе восьмисот метров от центральной точки, глубина нагрева в кристаллической решётке соответствовала температурному импульсу от кратковременного высокоэнергетического события. По-человечески: взрыв был, но небольшой и направленный. Не то, что остаётся после восьми машин с полными баками.

Третий слой – реестровые данные. Двадцать четыре взрывателя, шесть партий, сектор А-7, с октября по январь. Ответственный конструктор в каждой строке один и тот же.

Она открыла блокнот и записала:

Вопрос 1: кто знал, что переключить режим возможно? Вопрос 2: кто имел технические средства для передачи нестандартной команды? Вопрос 3: кто имел доступ к документации, достаточный для того, чтобы понять и первое, и второе?

Логи это ответ на третий вопрос. Он оставляет след в системе, в отличие от первых двух.

Она отложила блокнот, взяла отчёт Сажина. Перечитала абзац про термический импульс. Мощность детонации составляем двадцать-тридцать процентов от максимума МРВ-Р. Контролируемая и направленная. Кто-то не хотел большого взрыва, только хотел уничтожить борт точно, без лишнего шума. Так, чтобы система не зафиксировала тепловой след и чтобы поисковая группа ничего не нашла.

Она дописала: Вопрос 4: зачем?

Не следственный вопрос, а то, что оставалось под поверхностью всего с пяти утра позавчера.

За стенами кабинета слышалось здание: приглушённые голоса, звук принтера на третьем этаже с характерным механическим всхлипом раз в несколько секунд. Обычное утро. Люди шли на совещания, загружали системы, пили кофе из автомата.

Ответа из IT не было.

В десять часов она заварила растворимое кофе из банки, которую держала в ящике стола. Это был тот день, когда выходить из кабинета нецелесообразно.

Она вернулась к материалам октябрьского инцидента. Восточный-2 это не диспетчерский пост, а технический узел, там хранилось и обслуживалось оборудование плановых конвоев сектора Б-3. Пять бортов с промышленным грузом. Никого на борту.

Технический журнал базы за тот период. Аномалия в СКАН-51 фиксировалась, но оперативный дежурный интерпретировал её как помеху от атмосферного разряда, в октябре это было правдоподобно. Борты пропали с экрана. В журнале: атмосферные условия, рекомендуется профилактический осмотр в плановом порядке.

Осмотр так и не был проведён.

Диагностика не проводилась. Три слова, написанные рукой Слуцкого. Она думала об этих трёх словах с той минуты, как увидела их впервые. Решение было принято осознанно не потому, что никто не заметил, а потому что кто-то решил не замечать официально.

Одно из двух: либо Слуцкий защищал систему от огласки, либо что-то ещё или кого-то.

Она не стала записывать эту мысль. Некоторые мысли лучше оставлять не озвученными до тех пор, пока не появится основание их материализовать.

Проверила статус заявки в IT-системе.

В обработке.

В половине двенадцатого она позвонила в IT-отдел.

Оператор ответил на третьем гудке, молодой голос, слегка торопливый, интонация человека, которого оторвали от чего-то более интересного, чем входящий звонок.

– Технический отдел, Громов.

– Вельская аналитический отдел безопасности. Заявка ЗП-7 отправлена больше двух часов назад. Стандартное время исполнения составляет сорок минут.

Небольшая пауза.

– Да, вижу вашу заявку. – В голосе появилось что-то не тревожное, но предшествующее. – Большой объём данных. Серверная нагрузка…

– Нагрузка в норме. Сегодня нет планового обслуживания, я проверила технический план.

Пауза стала длиннее.

– Нет, плановых работ нет, но двухлетний период…

– Аналогичный запрос по документации СКАН-51 за восемнадцать месяцев я получила в 2049 году за тридцать восемь минут, тогда база была меньше. Когда будет готово?

– Я… уточню.

– Жду вашего звонка.

Она положила трубку. Посмотрела на три слоя бумаги на столе, на чашку с остывшим кофе.

Два с лишним часа прошло, когда стандарт составляет сорок минут.

Это не нагрузка.

Громов перезвонил незадолго после полудня.

– Ваша заявка обрабатывается, выгрузим примерно через тридцать-сорок минут.

– Хорошо. Отправьте в зашифрованном формате с полным архивным протоколом по каждому запрашиваемому файлу.

– С… с полным протоколом?

– С полным. Не только содержимое логов, но и метаданные по каждой записи: время создания, время последнего изменения, идентификатор оператора, который выгружал данные. Весь служебный слой.

Тишина секунды на три. Больше, чем нужно, чтобы записать просьбу.

– Это стандартная функция выгрузки, – добавила она спокойно. – Третий пункт снизу в меню экспорта.

– Да, я знаю, – сказал Громов. Голос снова стал нейтральным. – Хорошо.

Письмо пришло почти через час.

Тринадцать с половиной тысяч записей о доступе за два года. Больше, чем она ожидала: проект шёл восемь лет, производственных версий было несколько, документация множилась. К ней обращались конструкторы, инженеры производства, офицеры приёмки, сотрудники стандартизации, внешние аудиторы. Нормальная жизнь сложного изделия.

Она отфильтровала только файлы прошивки и программной логики. Выборка сузилась до восьмисот семи записей.

Хронология по пользователям. Самый частый был Рябов К.В., почти триста обращений. Следующий Окунев Д.С. технолог производства. Потом группа стандартизации, офицеры приёмки, двое из испытательного подразделения.

Распределение предсказуемое, пики перед сдачей партий, провалы в летние периоды. Нормальный ритм изделия.

Она дошла до середины 2049 года, это шесть месяцев до первого инцидента.

И здесь распределение изменилось.

Арина не двигалась около минуты. Не потому, что не понимала, что видит потому, что поняла с первой секунды и дала себе время убедиться, что не ошибается.

Тринадцатое апреля 2049 года. Два часа тридцать одна минута ночи.

Обращение к шести файлам прошивки, включая алгоритм верификации командного пакета и схему регистровой перезаписи при переключении режима. Именно те файлы, в которых находилось то, что Рябов назвал «технически необходимым буфером».

Источник обращения: терминал SR-14.

Не рабочее место, привязанное к сотруднику. Стационарный терминал в серверной комнате на третьем этаже. Технологический, общего доступа, для обслуживания серверной инфраструктуры. Не предназначен для работы с проектной документацией.

Учётная запись: svc_tech_maint. Служебный аккаунт технического обслуживания. Теоретически под него выданы права шестидесяти трём сотрудникам из IT-отдела и смежных подразделений.

Арина откинулась на спинку стула.

Два часа тридцать одна минута ночи. Серверная комната, вход со служебного аккаунта, у которого нет лица. И шесть файлов прошивки взрывателя, к которым в это время суток не было ни регламентного, ни технологического основания обращаться.

Шесть месяцев до первого инцидента.

Кто-то читал прошивку за шесть месяцев до того, как её применили.

Аккаунт svc_tech_maint использовал перечень сотрудников с правами на него через HR-портал и включал шестьдесят три человека. Список пришёл через четыре минуты. IT-инженеры, системные администраторы, двое из климатических систем, несколько из групп технического сопровождения. Никого из отдела разработки взрывательных систем. Ни Рябов, ни кто-либо из его подразделения.

Значит: человек, который сидел в серверной в половине третьего ночи, формально не имел отношения к МРВ-Р. Он пришёл, воспользовался техническим терминалом под чужим аккаунтом и открыл файлы, к которым по должностным обязанностям не должен был обращаться вообще.

Или кто-то с доступом к МРВ-Р воспользовался чужими правами. Вторая версия была хуже первой: она означала либо несанкционированную передачу учётных данных, либо что-то ещё менее объяснимое легальными причинами.

Системный журнал терминала SR-14 за ту ночь она просмотрела через технический интерфейс, доступ А-0 позволял смотреть напрямую.

Записи о сессии от 13 апреля были там.

Вход в 2:31, выход в 3:07. Тридцать шесть минут. Файлы прошивки открывались последовательно, не в режиме массовой выгрузки, значит, кто-то читал и изучал. Не скачивал архив, а работал с содержимым.

После этой записи ничего. Следующий вход под тем же аккаунтом с того же терминала был через восемь дней, плановая сессия обслуживания, нормальное рабочее время.

Одиночное событие ночью, без следов после.

Она записала: Терминал SR-14. Кто имел физический доступ в серверную 13.04.2049, ночная смена. Видеонаблюдение есть?

Вход в контролируемую зону только по магнитному пропуску.

Она открыла систему управления физическим доступом здания.

Журнал карточек в серверную за ту ночь показал два события.

Первое: вход в 21:47, выход в 22:03. Сотрудник IT-отдела Нестеров П.Р., плановая замена модуля резервного питания. В журнале обслуживания есть соответствующая запись.

Второе: вход в 2:28, выход – пустая ячейка.

Арина перечитала.

Вход – 2:28:51, выход – пустая ячейка.

Карточка доступа имела идентификатор А-7734, который она пробила немедленно.

Карточка числилась аннулированной с сентября 2048 года. Выпущена на имя Федосов Н.К. – бывший сотрудник IT-отдела, уволен по собственному желанию за восемь месяцев до события. Карточка должна была быть деактивирована в день увольнения. Это стандартная процедура.

По документам деактивирована, а фактически рабочая.

Карточка уволенного сотрудника, которая физически открывала двери спустя восемь месяцев после деактивации, это не сбой системы. Кто-то знал, что карточка активна или кто-то сделал её активной специально.

И этот кто-то вошёл в серверную в 2:28. В 2:31 открыл терминал под служебным аккаунтом и тридцать шесть минут провёл с прошивкой МРВ-Р. А в журнале доступа не вышел потому, что либо вышел через другой вход, либо запись о выходе была удалена.

Она посмотрела на время.

Потом посмотрела на письмо с логами.

Четыре часа.

Стандарт занимал сорок минут. Четыре часа это уже не нагрузка. Она отправила запрос утром, логи получила почти в час дня. Три часа сорок семь минут подготавливали данные.

Она открыла метаданные выгрузки те самые, которые сама попросила Громова приложить. Он приложил, не мог не приложить, потому что отказ был бы слишком очевидным.

Время создания выгрузочного файла: 12:44.

Время последнего изменения записей внутри файла варьировалось. Большинство записей имело метку изменения, совпадавшую с датой создания. Норма: запись создаётся в момент события и не трогается.

Но.

Сорок восемь записей имели метку последнего изменения позже даты создания. Арина отсортировала по этому признаку.

Даты изменения концентрировались в узком диапазоне: с утра до почти полудня. Именно тогда, когда её заявка уже была в очереди. Пока она ждала, кто-то редактировал записи журнала, именно те, которые она запросила.

Редактировал, значит, удалял. Добавить в журнал доступа задним числом технически невозможно без нарушения криптографической подписи каждой строки. Удалить можно, если есть права администратора системы. При удалении запись исчезает, но служебный слой, на который ссылались метаданные, остаётся. Временная метка изменения вместо метки создания создаёт артефакт неполного удаления. У кого-то было почти четыре часа, но не хватило времени закрыть следы полностью.

Сорок восемь записей уцелели из тех, что должны были исчезнуть.

Арина взяла список сотрудников с правами на аккаунт svc_tech_maint. Открыла список сотрудников IT-отдела с правами администратора базы данных журналов. Нашла пересечение.

Двенадцать имён.

Что-то внутри то, что она за годы работы научилась не называть словами раньше времени, стало холоднее и тише.

Кто-то в IT-отделе узнал о её запросе утром и начал удалять записи через пять минут. Это кто-то прочитал запрос, понял, что именно она ищет, принял решение и начал действовать.

Это не паника, у паники нет пяти минут на принятие решения.

Это был план на случай, если кто-то начнёт спрашивать.

Арина закрыла ноутбук, встала, прошла к окну и подняла жалюзи в первый раз за день. За окном Петербург: январское небо цвета серого металла, крыши, антенны, вдали виднеется полоска залива. Прохожие внизу шли с опущенными головами, плечи против ветра.

Две вещи одновременно.

Первая: сорок восемь записей с аномальной временной меткой, это основание для запроса резервных копий базы данных. По внутреннему регламенту ЗАСЛОН они хранятся отдельно от основной системы и администраторам журналов недоступны. Если там найдутся удалённые записи, то она узнает, что именно читал человек в серверной тринадцатого апреля 2049 года.

Вторая: Слуцкий сказал, я хочу знать первым. Прежде чем она дойдёт до резервных копий и начнёт разговор с кем-либо из двенадцати имён, ей придётся решить, сколько и в каком порядке она ему скажет.

Потому что тот, кто начал удалять записи через пять минут после её запроса, это тот же, кто узнал об этом запросе. В ЗАСЛОН информация о запросах уровня А-0 не видна рядовым операторам. Она видна тем, у кого стоит уведомление на ключевые слова.

МРВ-Р – ключевое слово.

Чьё уведомление стоит на МРВ-Р, это вопрос, ответ на который она знает, где искать. Системный администратор корпоративной почты. Технически двадцать минут, если практически, то состоится тот разговор, после которого дверь обратно уже не открывается.

Арина стояла у окна ещё тридцать секунд, смотрела на залив, на тонкую полосу между крышами и небом.

Потом опустила жалюзи.

Взяла телефон.

– Сажин, мне нужен человек, который сделает запрос на резервную копию базы данных журналов доступа к проектной документации МРВ-Р не через IT-отдел. Напрямую к архивному серверу, через технический интерфейс. Есть такой уровень доступа?

Пауза, не растерянность, Сажин думал именно столько, сколько нужно.

– Теоретически есть. Нужен технический запрос с вашей подписью и ссылка на основание.

– Основание: заявка от сегодняшнего утра и аномалия в метаданных выгрузки. Пришлю файл через пять минут. Можете начать немедленно?

– Могу, а что мы ищем?

– Записи, которых нет, – ответила Арина. – Но след остался.

Тридцать шесть минут в серверной комнате. Шесть файлов прошивки и аннулированная карточка, которая открывала двери. Служебный аккаунт с шестьюдесятью тремя лицами, у которого не было лица. Почти четыре часа работы по удалению следов и сорок восемь записей, которые не успели стереть.

Кто-то шесть месяцев готовился и сегодня очень торопился.

Между этими двумя людьми либо огромная дистанция, либо её нет вообще.

Она открыла новый лист в блокноте. Написала одно:

13.04.2049. 02:31. Кто?

Поставила тире. Оставила строку пустой.

За стенами гудело здание, и где-то на третьем этаже принтер работал равномерно со своим всхлипом, без пауз, будто ему было, что печатать ещё очень долго.

Глава 6. Архив не горит

Сообщение от Сажина пришло рано утром.

Резервная копия запрошена. Архивный сервер отвечает. Срок выгрузки составляет от шести до двенадцати часов. Начал в 22:30 вчера.

Арина прочитала, убрала телефон и сделала кофе.

До результата ещё пол дня. Ждать она умела: ожидание не пустое, оно заполняется тем, что можно делать параллельно. Вопрос всегда один: чем именно.

Она взяла блокнот, перечитала три вопроса, записанные накануне. Четвёртый – зачем был подчёркнут дважды.

Написала под ними ещё одно: Это не первый раз.

Два инцидента с одинаковой сигнатурой. Слуцкий сказал «одинаковая», значит, существовал образец, с которым сравнивали и кто-то видел оба.

Арина открыла ноутбук и зашла во внутреннюю архивную систему.

Архив инцидентов ЗАСЛОН разбит по уровням классификации, по годам и типам событий. Доступ к большинству разделов требует отдельного обоснования даже при А-0. Арина знала, где именно писать запрос, чтобы основание было сформулировано достаточно широко.

Первый пакет документов пришёл через тридцать семь минут. Это означало: архив не заминирован так же, как база данных журналов доступа. Тот, кто чистил следы вчера, работал точечно только с тем, что было прямо в зоне риска. Либо до архива ещё не добрались или считали, что там нечего искать.

За десять лет в архиве значилось двадцать четыре инцидента, связанных с системами МРВ или предшественниками. Большинство были плановые отказы, технические несоответствия при испытаниях, один случай неверной установки на производстве. Арина просматривала методично: заголовок, дата, тип объекта, последствия, статус. Она искала форму, а не детали.

Третий с конца в хронологическом списке – 14 сентября 2046 года.

Тип события: инцидент с применением систем целеуказания и активации. Объект: гражданский транспортный узел, Арктический коридор, квадрат 7-Д. Последствия: восемь погибших. Статус: закрыто.

Не технический отказ. Не испытание. Применение. И рядом – гражданский объект.

Она открыла материалы дела.

Транспортный узел в квадрате 7-Д, промежуточная логистическая площадка: открытая посадочная платформа на ледовом основании, капитальное строение с техническими помещениями, склад расходных материалов. В сентябре 2046-го там работало девятнадцать человек: механики, диспетчер, лётный персонал двух конвертопланов под обслуживание.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.