Ная Юман
Песок на крыльях ласточки

Глава 1

Шестой год эпохи Цинли, второй день восьмого лунного месяца.

Первые несколько шагов дались с трудом, вода омывала раны, уносила кровь, что текла между ног, что в один момент совсем ослабли и небольшой поток качнул женщину, вода охватила ее со всех сторон, утягивая на дно глубокой реки.

Воздух уходил из легких мучительно медленно, с животным страхом глаза в последний раз смотрели в вверх, разглядывая на поверхности что-то, что могло напомнить округлую корзинку с новорожденным ребенком внутри, которая качалась из стороны в сторону, балансируя между жизнью и смертью.

Мать, что не смогла ни защитить себя от рук насильника, ни решить воспитать этот плод порочной связи, чей смелости хватило пустить дитя по воде на волю судьбе, могла ли жить дальше с таким грехом на душе? Женщина без племени и рода, будучи опозоренной и униженной, избавилась от плода или еще хуже, если бы решилась оставить свою дочку, которую едва ли ожидала судьба получше, что бы их ждало кроме нищеты, вечного призрения и ненависти друг к другу?

Все, что она могла сделать как мать, это помолиться, чтобы дочка умерла быстро, ударившись об камень один раз или перевернулась в воду уже будучи без сил на сопротивление.

В таверну зашел мужчина средних лет, вслед за ним тихонько звякнул колокольчик на двери и холодный утренний ветерок забежал в небольшую пристройку. Юноша, что протирал столы, оторвался от дела и с радушной улыбкой поспешил подойти к мужчине.

– ﻿﻿О! Монах Ма, вы как всегда за несколько минут, никогда не задерживаетесь, – владелец таверны почтительно приветствует главного монаха, что всегда утром спускается к подножью горы в маленькую таверну при буддийском храме, проверить все ли на своих местах: различные травы для успокаивающего чая, виды благовоний для посетителей храма и некоторые вещи, в которых может нуждаться человек идущий в деревню или в храм.﻿﻿Как вижу ты уже готов к открытию, – монах сложил руки и коротко поклонился, на его губах играла легкая улыбка, а в глазах глубина осознания многих мирских чувств и связей, как у старика, что прожил насыщенную жизнь. – Однако сегодня неблагоприятный день, закрывай таверну и иди домой.

﻿﻿– Неблагоприятный? Как же так? Ну, раз вы так говорите, то хорошо, хотя бы сегодня маме помогу по хозяйству, а то она и без того ворчит уже, – молодой владелец не смог скрыть своего легкого замешательства. Обычно монах Ма, если и говорил, что сегодня неудачный день, то всегда бросал какую-нибудь загадку, проверял мальчишку на добродетель, ведь в такие дни хотя бы одна душа да пройдет мимо и ей будет нужна помощь или короткий отдых в таверне.﻿﻿Как состояние твоей матушки? – спросил монах Ма. – Всё еще горюет?

– Да, никак не может прийти в себя. Почти каждый день говорит, что отец задерживается здесь, ремонтируя таверну или вовсе не смешит домой, и она его еще совсем немного подождет и пойдет спать, однако, – на лице парня промелькнуло что-то совсем уже не юношеское, он в полной мере осознавал горе матери и не мог никак ей помочь, не навредив своими словами, но и в себе не мог больше держать накопленные чувства. Свои чувства. Он был полностью сконцентрирован на матери и не мог отдыхать дома без мыслей о том, что их жизнь более не будет прежней. Засыпал только тогда, когда засыпала матушка, просыпался и шел в таверну, и только здесь мог спокойно дышать, но недолго, ведь ощущение потери кого-то важного в этом маленьком и отдаленном месте ощущалось еще сильнее и больнее. Но это отрезвляло его, он встал на ноги куда быстрее, однако что-то в груди разъедало его. Горькая правда, которую знал лишь он. – Отец больше не придет. Придем мы на его могилу, но не он.

– Ты наверняка задаешься вопросом почему она не понимает этого, но понимаешь ты? – ему не нужно было касаться человека руками, пытаясь его утешить, взгляда было достаточно. – Твоя мать не глупая, не безумная, она лишь отказывается принимать смерть своего мужа. Люди, подобные ей, никогда не забудут своего счастья, обид, боли, и не примут изменений в постоянных вещах. Твоя задача быть терпеливым к ней, но и про себя не забудь, понял?

Юноша кивнул, не поднимая глаз, он более ничего не сказал. Закрыл таверну и ушел, вытерая слезы на холодном ветру.

Монах Ма пару минут постоял на крыльце, провожая парня глазами, рассматривая его одинокую фигуру, идущую по дороге, а после и сам сорвался с места. Сегодня на вершине горы пошел первый снег, что затронул и храм.

– Ом сурьяпутрая видмахе, – с его губ срывались отрывки молитвы, с каждым шагом он замедлялся и шел все тише, будто бы боялся спугнуть что-то, либо же сам был до ужаса напуган, он сам не знал.

– ﻿﻿Ом сурьяпутрая видмахе, – с его губ срывались отрывки молитвы, с каждым шагом он замедлялся и шел все тише, будто бы боялся спугнуть что-то, либо же сам был до ужаса напуган, он сам не знал.﻿﻿Шритьюрупая дхимахи, – губы шепчут, едва дрожа, а глаза закрываются, когда он доходит до реки.﻿﻿Таннассаурих прачодаяатэ, – заходит в воду и не чувствует холода, его ноги намокают и неустойчиво идут по дну берега, пока в его руки, что едва опустились на поверхность, пытаясь нацупать что-то, не приплывает то, что он был должен найти.﻿﻿Ом шанае намаха…

Монах Ма мягко берет на руки слабого ребенка, что от изнеможения едва ли приоткрывает глаза прежде, чем вновь провалиться в беспамятство. Он прижал дитя к своей груди и вышел из воды.

Осторожно, оглядываясь по сторонам он тихо дошел до таверны, которую открыл запасным ключом, взял наспех какую-то накидку, укутал младенца в неё и, вцепившись в ткань покрепче, побежал в храм изо всех сил.

С жуткой отдышкой, с судорогами в ногах, с потом, что замерзал еще на лбу, некогда ленивый монах Ма, пренебрегающий тренировками тела с самого детства, бежал так, будто бы это его жизнь была на волоске.

«Он видел сон,

Как этот ребенок был рожден,

Когда снег коснулся гор,

Видел как врагами был воин сражен.

Когда кровь хлынула с шеи

И как цепи кармы с петель слетели,

Когда обнажился меч в руках палача,

Что сейчас не может издать и плача.»

В храме старый господин Юэ, которого монах Ма предупредил еще неделю назад о рождении «ребенка с особенной судьбой», уже ждал его. Все эти семь дней они вместе ждали первого снега, чтобы наконец-то проверить истинно ли было ведение или нет.

В первый год, когда единственный сын принял бразды правления в свои руки, а старик Юэ наконец-то смог отойти от дел, монах Ма, чьи предсказания всегда сбывались, вдруг начал говорить о гибели всего клана, ведь все его видения с тех пор были о том, как каждого члена клана обезглавливают и вырезают из их тел татуировку скорпиона, которую делают после восхождения в ранг Вэнь.

Но кто? Клан Тъянсе стоит особняком от внешнего мира не один десяток лет, чтобы помогать в решении внутренних дел империи, в которые просвещает только один человек и это император.

Кто может угрожать клану, который то и нигде никогда не упоминался, чьих членов при свете дня никто в глаза даже не видел?

От раздумий брови господина Юэ сдвинулись к переносице в угрюмую гримасу, его челюсть напряглась, а сам он тяжело выдохнул.

Рядом с ним тихо, как мышь, сидела женщина лет тридцати с изуродованным лицом. Свежий шрам от пламени огня пришелся на ее правую щеку и был глубок, безобразен, со множественными ямами и мелкими волдырями, ресницы на её правом глазе и волосы на брови тоже были сожжены. Она нервно крутила нитку, что выбилась из ее браслета, чем выдавала свои натянутые как струна нервы.

– Отныне, – женщина вздрогнула от пронзительного голоса бывшего главы клана

Тьянсе. – У тебя, девка, нет имени, нет голоса. Я сохранил тебе жизнь только для того, чтобы ты выкормила одного ребенка. Своего ты, к счастью, потеряла, но молоко осталось. По законам клана ты знала, что тебя ждет верная смерть, и видимо от трусости сама же своего сына и придушила.

Молодец, ты оправдала свой ранг Чжи, умно поступила, – усмехнулся старик, когда увидел, как губы женщины задрожали и кулаки на коленях сжались до хруста.

Женщина склонила голову как раз в тот момент, когда открылись двери и холодный ветер со снегом хлынул в небольшую комнатку с молитвенным алтарем и свечами, что сразу же потухли.

Юэ Цзы Шань тут же встал на ноги и посмотрел на монаха Ма, на скруток ткани в его руках, и облегченно выдохнул.

– Девка, нет…Сы Тоу, возьми ребенка, – скомандовал старик Юэ, указывая женщине её место одним лишь словом. Сы Тоу, «мертвая служанка».

Женщина сжала зубы, но смиренности в её взгляде не было, она ловко перехватила младенца из рук монаха, чьи ноги ослабели от долгого бега и подвели его.

﻿﻿– Монах Ма! – старик Юэ тут же его подхватил под руку, не давая упасть.﻿﻿Теперь, – сухим голосом прошептал монах, заглядывая в самую душу Юэ Цзы Шаня. – Клан Тьянсе выстоит. да, не обойдется без жертв, но шанс на спасение есть.﻿﻿ О, Будда, – старик Юэ опустил локоть монаха, и отвернулся от него к малышу в руках женщины. – И почему я раньше не умер? Застал порог твоего безумия, друг мой. И своего видимо тоже…И как один лишь человек поможет всему клану выстоить в бурю? Ну приму я её в семью, дам право наследования, а дальше что? О, Будда, будь все проклято! И как мне назвать свою внучку? Я то своему сыну долгое время не мог имя выбрать, а тут чужому отпрыску…О, может, Шань Цзе? Цзы Лян?﻿﻿

– Да лучше убей меня прямо здесь, – поднявшись с трудом на ноги, сказал монах Ма. – Я дам ей имя и это не обсуждается, – негромко сказал он, однако его слова зазвенели в ушах:﻿﻿

—Юэ Шани. Я нарекаю её в честь бога кармы и правосудия, она справедливо казнит каждого предателя, беспощадно лишит врага мечты на крах клана Тьянсе, и отныне будет его опорой.