Александр Перевязкин
КРУГ

Пролог: Круг 148

Сердце.

Оно не бьется. Оно взрывается. Где-то в горле. Каждый удар — это выстрел из дробовика внутри грудной клетки. Я чувствую, как ребра вибрируют, как позвонки отзываются на каждый толчок, посылая волны в череп.

Темнота.

Абсолютная. Не та темнота, где глаза привыкают и начинаешь различать силуэты. Эта — плотная, как черный бархат, которым оббивают гробы. Она давит на глазные яблоки. Я моргаю — веки скользят по глазам, как мокрая бумага по стеклу.

Я пытаюсь вдохнуть.

Легкие — два мешка с мокрым песком. Воздух проходит со свистом, с хрипом, с бульканьем. В горле что-то плещется. Я сглатываю — соленое, теплое. Кровь. Моя собственная кровь течет обратно в желудок. Я чувствую, как она заполняет его, как он раздувается, как давит на диафрагму.

Запах.

Сначала ржавчина. Железо, старое, проржавевшее насквозь, когда краска давно облупилась, а металл превратился в красную труху, которая крошится под пальцами. Потом озон — резкий, химический, как после грозы, как возле высоковольтных проводов, когда воздух потрескивает и волосы встают дыбом. И только потом — оно. Сладковатое, тошнотворное, приторное. Плоть. Гниющая плоть. Она пахнет прокисшим мясом и старыми бинтами, которыми перевязывали раны, которые никогда не заживут.

Я подношу руку к лицу.

Не вижу её. Но чувствую. Кожа — мокрая бумага. Она сползает, съезжает, отслаивается лоскутами, когда я сжимаю пальцы. Под ней — не мясо. Что-то влажное, склизкое, теплое. Я провожу пальцами по лицу. Там, где должны быть глаза — провалы. Мокрые ямки. Я тру веки — ресницы остаются на пальцах, приклеиваются к влажной коже, как волосы на куске мыла.

Губы. Я пытаюсь их сомкнуть. Нижняя губа болтается на какой-то ниточке. Я трогаю её — кусок мяса, мягкий, как перезревший помидор, отделяется и падает куда-то вниз. Я слышу, как он шлёпается об пол. Тихо. Влажно.

Звук.

Сначала тишина. Такая плотная, что закладывает уши, что кажется — её можно жевать, можно резать ножом, и куски тишины будут падать на пол с глухим стуком. А потом — из-под пола, снизу, сквозь бетон — гул. Низкий, вибрирующий, как работа трансформатора на подстанции в час пик, когда город жрет электричество. Он нарастает. Входит в резонанс с грудной клеткой. Ребра начинают зудеть изнутри.

И в этом гуле прорезается ритм.

Бум. Бум. Бум.

Это не музыка. Это пульс здания. И он совпадает с моим сердцем. Идеально. Каждый удар сердца — и стены отзываются глухим ударом баса. Кто-то настроил меня, как инструмент.

Мысль.

Она приходит не из головы. Из стен. Из пола. Из темноты.

Ganz egal was ich mach.

Голос чужой. Механический. Автоматическое объявление в пригородной электричке, которое звучит уже пятьдесят лет, и никто его не меняет, потому что всем плевать.

Я не понимаю этих слов. Я только чувствую их вес. Они оседают в позвоночнике, как ртуть.

Я нашариваю рукой стену. Металл. Холодный, покрытый конденсатом. Конденсат не водянистый. Маслянистый. Теплый. Липнет к пальцам, как пот на спине спящего любовника, когда спишь с ним в одной постели в июльскую жару.

Дверь.

Ручка. Металлическая, круглая. Я сжимаю её — и чувствую, как кожа с ладони приклеивается к металлу. Я дёргаю руку — часть кожи остается на ручке, тонкая, прозрачная, как плёнка от вареного яйца. Я не чувствую боли. Только влажность. Только липкость.

Ручка поворачивается. Легко. С маслянистым скрипом.

Дверь открывается внутрь.

И ритм снизу становится громче.

Я делаю шаг.

Круг первый: Вход

Коридор.

Стены — ржавый гофрированный металл. Как в старых заводских цехах, где делали что-то секретное, а потом бросили, когда секрет перестал быть нужен. Они пульсируют. Медленно. В ритм баса. Я провожу по ним пальцами — металл теплый, живой, под ним чувствуется движение, как будто по ту сторону стен текут реки горячей крови, как будто само здание — это тело, огромное, больное, умирающее.

Пол — металлическая решетка. Под ней — темнота. И вспышки. Стробоскопы бьют снизу, выхватывают куски пространства в такт музыке. Каждый удар баса — вспышка. Я вижу свои ноги.

Их почти нет.

Ступни — два куска размозженного мяса. Кости торчат наружу, белые, влажные, с розовыми прожилками. Между пальцами что-то шевелится. Черви? Или просто кожа слезает клочьями, и эти клочья колышутся от воздуха, который идет снизу?

Я иду.

Каждый шаг — мокрый хлюпающий звук. Решетка вибрирует под ногами. Прутья врезаются в мясо, но я не чувствую боли. Только давление. Только вибрацию, которая поднимается по костям, через колени, через бедра, в позвоночник, в череп.

Вдоль стен — трубы. Толстые, как бедренная кость. Они пульсируют сильнее стен. Сквозь слой краски проступают вены. Синие, вздутые, как варикоз на ногах у старух, которые всю жизнь простояли у конвейера. Я трогаю одну — она горячая, под пальцами бьется пульс. Ритмичный. В такт басу.

Я прижимаю ухо.

Внутри — шум крови. И далекий, искаженный голос: «...egal was ich mach...»

Я отшатываюсь.

Дверь слева. На ней номер. Мой день рождения. Число, месяц, год. Написано моим почерком. Тем самым, каким я писал в третьем классе — корявые буквы, кружочки над «ё», нажим такой сильный, что ручка прорывала бумагу. Чернила расплылись, как будто бумагу мочили в слезах, как будто кто-то плакал над этой дверью, долго, безнадежно.

Я открываю дверь.

Комната.

Моя детская. Обои в кораблики. Письменный стол, на котором я делал уроки, пока мама гремела посудой на кухне. Кровать, на которой я спал, свернувшись калачиком, когда мне снились кошмары.

В углу сидит мальчик. Спиной ко мне.

Кожа у него серая. Отслаивается от спины большими кусками, висит лохмотьями. Сквозь прорехи видно ребра. Белые, чистые, без единого кусочка мяса, как в кабинете биологии, где стоял скелет.

Мальчик поворачивает голову.

Шея хрустит. Громко. Как сухая ветка, которую ломают через колено.