Энтони Троллоп
Барсетширские хроники: Фрамлейский приход

Anthony Trollope

FRAMLEY PARSONAGE

Иллюстрации Джона Эверетта Милле

© Е. М. Доброхотова-Майкова, перевод, примечания, 2020, 2025

© Издание на русском языке. ООО «Издательство АЗБУКА», 2026

Издательство Азбука®

Глава I. «Omnes Omnia Bona Dicere»[1]

Когда Марк Робартс завершал учебу в университете, его отец и впрямь мог, не хвалясь, сказать, что слышит ото всех поздравления с таким замечательным сыном.

Упомянутый отец был врачом в Эксетере; выгодная практика позволила ему содержать семью и обучать детей со всеми преимуществами, какие дают в этой стране деньги. Марк был второй ребенок и старший сын; первые страницы нашего рассказа займет перечень благ, какие доставили ему случай и собственное поведение.

Еще в отрочестве Марка устроили на домашнее обучение к священнику, старинному товарищу его отца. У священника был и второй ученик – юный лорд Лофтон. Мальчики подружились, и леди Лофтон, навещавшая сына в доме священника, пригласила Робартса провести следующие каникулы во Фрамли-Корте. Приглашение было принято; после каникул Марк вернулся в Эксетер с письмом, в котором почтенная вдова отзывалась о нем как нельзя лестно. Она, говорилось в письме, счастлива, что ее сын приобрел такого друга, и надеется, что мальчики и дальше будут учиться вместе. Доктор Робартс дорожил вниманием знати и не думал отказываться от выгод, которые сулило его отпрыску такое знакомство. Итак, когда юного лорда определили в Хэрроу, Марк Робартс отправился вместе с ним.

Хотя лорд и его товарищ частенько ссорились, порой дрались, а как-то даже три месяца друг с другом не разговаривали, доктора это ничуть не смущало. Марк вновь и вновь гостил на каникулах во Фрамли-Корте, и леди Лофтон в каждом письме расхваливала его до небес. Затем молодые люди вместе поступили в Оксфорд. Удача и здесь сопутствовала Марку; выражалась она более в его достойном образе жизни, нежели в выдающихся научных успехах. Семья им гордилась, и доктор охотно говорил о сыне со своими больными; не потому, что тот получал медали и стипендии, а потому, что его поведение всегда было безупречным. Марк вращался в лучшем кругу, не делал долгов, общество любил, но умел избегать дурного общества, мог с удовольствием пропустить стакан вина, однако никогда не напивался пьяным, а главное, был всеобщим любимцем.

Когда же сему юному Гипериону пришло время избрать род занятий, доктора Робартса пригласили во Фрамли-Корт побеседовать с леди Лофтон. Из поездки доктор вернулся с глубоким убеждением, что его сыну более всего пристала священническая стезя.

Леди Лофтон не просто так вызвала доктора Робартса из самого Эксетера. Право назначать священника во Фрамлейский приход было у семьи Лофтонов, то есть у леди Лофтон, если место освободится до двадцатипятилетия ее сына, и у него самого, если это произойдет позже. Однако мать и наследник сговорились дать доктору Робартсу совместное обещание. Поскольку нынешнему викарию было за семьдесят, а приход приносил девятьсот фунтов годовых, сомнений в преимуществах духовной карьеры не оставалось. Здесь я должен сказать, что жизнь и убеждения молодого человека вполне оправдывали выбор, сделанный вдовствующей леди и его отцом – насколько вообще может быть оправдан отец, выбирающий для сына такое служение, и светский помещик, дающий подобные обещания. Будь у леди Лофтон второй сын, приход, вероятно, достался бы ему, и никто не счел бы это предосудительным, особенно если бы этот сын обладал достоинствами Марка Робартса.

Сама леди Лофтон к религии относилась серьезно и не отдала бы приход абы кому потому лишь, что он друг ее сына. Она тяготела к Высокой церкви и различила в молодом Марке Робартсе сходные устремления. Ей очень хотелось, чтобы ее сын был в добрых отношениях с местным викарием, и своим выбором она обеспечивала хотя бы это условие. Еще она желала иметь приходским священником человека, который будет с ней заодно, и, возможно не отдавая себе отчета, стремилась в какой-то мере иметь на него влияние. Назначь леди Лофтон человека немолодого, влияние это оказалось бы куда меньше, и кто знает, было бы оно вообще, если бы священника выбрал ее сын. И посему решили, что приход достанется молодому Робартсу.

Марк защитил степень бакалавра – без блеска, но именно так, как желал его отец, затем месяцев девять путешествовал вместе с лордом Лофтоном и университетским доном, а почти сразу по возвращении в Англию принял духовный сан.

Фрамлейский приход относится к Барчестерской епархии, и Марк, учитывая его блестящие перспективы, легко получил здесь место младшего священника, которое, впрочем, занимал совсем недолго. Меньше чем через год отошел ко Господу старый доктор Стопфорд, тогдашний викарий Фрамли, и Марк обрел исполнение всех своих надежд.

Однако, прежде чем перейти к нашей истории, надо еще немного рассказать о благах, коими одарила его судьба. Леди Лофтон, как я уже упомянул, принадлежала к Высокой церкви, но не заходила в своих взглядах так далеко, чтобы ратовать за безбрачие духовенства. Напротив, она считала, что холостяк не может быть хорошим приходским священником. Итак, обеспечив своему любимцу положение и приличествующий джентльмену доход, леди Лофтон задалась целью его женить. И здесь, как и во всем прочем, он поступил по желанию своей покровительницы, которое, впрочем, не было высказано ему прямо, как в случае с приходом. Леди Лофтон, сполна наделенная женским умом, не сообщила молодому викарию, что ее замужняя дочь привезла с собой мисс Морселл нарочно, чтобы он, Марк, в нее влюбился; однако именно так оно и было.

У леди Лофтон было всего двое детей. Старшая дочь лет пять назад вышла замуж за сэра Джорджа Мередита, и упомянутая мисс Морселл была ее подругой. И здесь меня подстерегает великая трудность романиста – необходимость описать мисс Морселл, или, вернее, миссис Робартс. Она недолго будет присутствовать на этих страницах как мисс Морселл, тем не менее мы будем называть ее Фанни Морселл, рассказывая, что она по всем свойствам характера обещала стать прекрасной спутницей жизни тому, кто отдаст ей свое сердце и введет ее в свой дом. Высокие принципы без холодной строгости, женская мягкость без слабости, веселость без злобы и способность к самоотверженной любви – все те качества, что украшают жену священника, сошлись в Фанни Морселл. Ростом она была выше среднего и могла бы считаться красавицей, если бы не чересчур большой рот. Густые каштановые волосы приятно сочетались со светло-карими глазами, составлявшими отличительную черту ее лица, ибо такой цвет глаз встречается довольно редко. Они были влажные, большие, полные то нежности, то веселья. Марку Робартсу вновь повезло, что такую девушку привезли во Фрамли, дабы между ними возникло чувство.

И чувство это возникло. Ухаживания Марка Робартса были приняты благосклонно, что немудрено, поскольку он и сам отличался приятной наружностью. В ту пору викарию было лет двадцать пять, будущей миссис Робартс – года на два-три меньше. В дом викария она вошла не с пустыми руками. Фанни Морселл нельзя было назвать богатой наследницей, но все же она принесла мужу несколько тысяч фунтов. Проценты от этого капитала перечислялись в страховое общество, в котором молодой Робартс застраховал свою жизнь на крупную сумму, и еще осталось довольно, чтобы обставить дом в лучшем клерикальном вкусе и начать семейную жизнь в радости и довольстве.

Все это сделала леди Лофтон для своего протеже, и девонширский врач, сидя у камина и созерцая итог своей жизни, как многие созерцают его на склоне лет, был весьма доволен этим итогом в отношении старшего сына, преподобного Марка Робартса, викария Фрамли.

Однако мы еще почти ничего не сообщили о самом нашем герое; впрочем, возможно, о нем и не стоит говорить много. Будем надеяться, что мало-помалу на полотне проступят его черты, как внутренние, так и наружные. Сейчас довольно сказать, что он не был ни прирожденным ангелом, ни прирожденным исчадьем ада. Каким его сделало воспитание, таким он и стал. У него были большие задатки к добру и немалые – ко злу; такие, что ему нередко приходилось одолевать искушения. Близкие приложили много стараний, чтобы его испортить, однако он не был испорченным в житейском понимании слова. Ему хватало здравого смысла не мнить себя таким совершенством, каким воображала его мать. Зазнайство, пожалуй, угрожало ему меньше других пороков. Избыток самомнения сделал бы Марка менее приятным человеком, но облегчил бы ему жизненный путь. Внешне он был высокий, статный, белокурый, с высоким лбом, говорившим скорее о живости ума, чем о глубокомыслии, гладкими белыми руками и красивыми ногтями, а одеваться умел так, что никто никогда не замечал, дорогое на нем платье или дешевое, новое или старое.

Таким был Марк Робартс, когда лет в двадцать пять с небольшим женился на Фанни Морселл. Бракосочетание прошло в его собственной церкви, поскольку у мисс Морселл своего дома не было и последние три месяца она жила во Фрамли-Корте. Посаженным отцом был сэр Джордж Мередит, и леди Лофтон позаботилась, чтобы все было как положено, почти как когда выдавала замуж собственную дочь. Венчал молодых многоуважаемый друг леди Лофтон, настоятель Барчестерского собора. Приехала на свадьбу и жена настоятеля, миссис Эйрбин, хотя дорога от Барчестера до Фрамли долгая и трудная, а поезда туда не ходят. Присутствовал, разумеется, и лорд Лофтон. Многие шутили, что он непременно влюбится в какую-нибудь из четырех прелестных подружек невесты, из которых, по общему мнению, всех затмевала Бланш Робартс, вторая сестра викария.

У Марка была и еще одна сестра, самая младшая, которая в церемонии не участвовала и насчет которой никаких предсказаний не делали, поскольку ей было всего шестнадцать. Однако я ее упомяну, ибо читателю предстоит в дальнейшем с ней познакомиться. Звали ее Люси Робартс.

Затем викарий с женой отправились в свадебное путешествие, оставив души фрамлейских прихожан на попечение старого младшего священника.

В должный срок они вернулись, и по прошествии времени в должный срок родился ребенок, а затем и второй; тут-то и начинается наша история. Но прежде чем к ней приступить, разве я не могу сказать, что люди вполне справедливо поздравляли девонширского врача с таким сыном?

– Ты ведь была сегодня в усадьбе? – спросил Марк жену, усаживаясь в кресло у камина, перед тем как пойти переодеваться к обеду.

Был ноябрьский вечер, викарий только что вернулся домой, а в таких случаях соблазн промедлить очень велик. Человек волевой сразу поднимается к себе, не поддаваясь искушению согреться у камина в гостиной.

– Нет, но леди Лофтон сама сюда заглянула.

– И расхваливала Сару Томпсон?

– Да, Марк.

– И что ты сказала про Сару Томпсон?

– Почти ничего, поскольку это не мое дело, но намекнула, что ты думаешь, или, по крайней мере, я предполагаю, что ты думаешь, нам лучше взять настоящую учительницу, с образованием.

– А ее милость не согласилась?

– Не скажу, что прямо уж совсем так… хотя, наверное, скорее да.

– Я уверен, что не согласилась. Когда она что-нибудь решила, то всегда стоит на своем.

– Но, Марк, она ведь обычно предлагает только хорошее.

– Да, но, видишь ли, в этом деле она больше радеет о своей протеже, чем о школьниках.

– Скажи ей это, и, я уверена, она уступит.

Оба замолчали. Викарий, согревши лицо и руки, повернулся, чтобы повторить ту же процедуру a tergo[2].

– Марк, уже двадцать минут седьмого. Ты пойдешь переодеваться?

– Вот что я тебе скажу, Фанни. Пусть с Сарой Томпсон будет, как она хочет. Сходи к ней завтра и скажи.

– Я бы не стала уступать, Марк, если бы считала это неправильным. И она сама не стала бы такого требовать.

– Если я настою в этот раз, придется уступить в следующий, а то дело может оказаться важнее.

– Но если это неправильно, Марк?

– Я не говорил, что это неправильно. А если и неправильно, то в такой ничтожной мере, что можно и уступить. Сара Томпсон – очень достойная особа. Вопрос лишь в том, может ли она преподавать.

Молодая жена, хоть не сказала этого вслух, про себя подумала, что муж не прав. Верно, что человек иной раз вынужден мириться с несправедливостью, порой даже с очень сильной несправедливостью. Но зачем мириться с тем, что можно исправить? Зачем викарию брать для приходских детей необразованную учительницу, если можно найти образованную? В таком случае (думала про себя Фанни Робартс) она бы дала отпор леди Лофтон.

Тем не менее на следующий день Фанни поступила, как просил Марк, и сообщила помещице, что тот больше не возражает против Сары Томпсон.

– Ах, я была уверена, что он со мной согласится, как только узнает, какая она замечательная. Я знала, что нужно только объяснить, – проговорила ее милость очень довольным голосом и сразу сделалась особенно любезна; сказать по правде, леди Лофтон не любила противодействия в делах, касающихся прихода. – И, Фанни, – продолжала она ласково, – вы же никуда в субботу не собираетесь?

– Вроде бы нет.

– Тогда приходите к нам. Как вы знаете, будет Юстина, – (Юстиной звалась ее дочь, леди Мередит), – и вам с мистером Робартсом лучше будет остаться у нас до понедельника. На воскресенье мы можем предоставить ему маленькую библиотеку. Мередиты уезжают в понедельник, и Юстина огорчится, если вы не будете с нею.

Не то чтобы леди Лофтон положила себе не звать в гости Робартсов, если ей не уступят в деле Сары Томпсон, однако результат был бы именно таким. Но поскольку все устроилось по ее желанию, она была сама доброта, и, когда миссис Робартс попыталась возразить, что должна будет вечером вернуться к детям, леди Лофтон объявила, что во Фрамли-Корте хватит места для малюток и нянюшки. Таким образом, она и здесь все устроила по своему желанию, дважды кивнув и трижды стукнув по полу зонтиком.

Произошло это утром вторника, а вечером перед обедом викарий, как только его лошадь увели в стойло, вновь уселся в то же кресло перед камином.

– Марк, – сказала его жена, – Мередиты приедут во Фрамли на субботу и воскресенье; я обещала, что мы погостим там до понедельника.

– О нет! Боже милостивый, как неудачно!

– Почему? Я думала, ты не будешь возражать. А Юстина обидится, если я не проведу это время с нею.

– Конечно, ты можешь там погостить, дорогая, и, конечно, тебе надо это сделать. Но я не смогу.

– Но почему, милый?

– Почему? Только что, в школе, я ответил на письмо из Чолдикотса. Соуэрби настойчиво приглашает меня на недельку, и я обещался приехать.

– Ты едешь на неделю в Чолдикотс, Марк?

– Я написал, что пробуду там десять дней.

– И пропустишь два воскресенья?

– Нет, Фанни, только одно. Не придирайся.

– Я не придираюсь, Марк, ты знаешь, что за мной этого не водится. Но я очень огорчена. И леди Лофтон будет крайне недовольна. К тому же ты в прошлом месяце провел два воскресенья в Шотландии.

– Это было в сентябре, Фанни. И сейчас ты уж точно придираешься.

– О нет, Марк, дорогой Марк, не говори так. Ты знаешь, я не хотела тебя обидеть. Но леди Лофтон не любит чолдикотскую публику. Вспомни, прошлый раз лорд Лофтон был там с тобой, и как же она сердилась!

– Сейчас лорда Лофтона со мной не будет, он все еще в Шотландии. А еду я вот почему: там будет Гарольд Смит с женой, а я очень хочу свести с ними более близкое знакомство. Не сомневаюсь, что Гарольд Смит когда-нибудь войдет в правительство, и я не могу пренебречь знакомством с таким человеком.

– Но, Марк, что тебе до правительства?

– Конечно, Фанни, я должен ответить, что мне нет до него никакого дела, и в каком-то смысле так и есть, но все равно мне надо повидаться с Гарольдом Смитом.

– А ты не можешь вернуться к воскресенью?

– Я обещал говорить проповедь в Чолдикотсе. Гарольд Смит прочтет в Барчестере лекцию об Австралийском архипелаге, а я должен прочесть на ту же тему благотворительную проповедь. Туда хотят отправить больше миссионеров.

– Благотворительную проповедь в Чолдикотсе!

– А почему нет? Гостей будет много; думаю, приедут и Эйрбины.

– Думаю, нет. Миссис Эйрбин, возможно, и в хороших отношениях с миссис Гарольд Смит, хотя я в этом сомневаюсь, но уж точно не одобряет ее брата. Вряд ли она приедет в Чолдикотс.

– И вероятно, епископ приедет на день-другой.

– Вот это куда больше похоже на правду, Марк. И если тебя влечет в Чолдикотс удовольствие повидаться с миссис Прауди, то я умолкаю.

– Я люблю миссис Прауди ничуть не больше твоего, Фанни, – произнес викарий с некоторой досадой, ибо считал, что жена к нему несправедлива. – Однако приходскому священнику полезно время от времени видеться со своим епископом. И поскольку меня пригласили туда прочесть проповедь в то время, когда все эти люди там будут, я никак не мог отказаться.

И он, взяв подсвечник, ретировался к себе в комнату.

– Но что я скажу леди Лофтон? – спросила его жена тем же вечером.

– Просто напиши ей записку, сообщи, что я еще раньше обещался в следующее воскресенье читать проповедь в Чолдикотсе. А ты ведь, конечно, погостишь у нее?

– Да, но она рассердится. Ты отсутствовал и прошлый раз, когда приезжали ее дочь и зять.

– Ничего не попишешь. Я уступил, когда она просила за Сару Томпсон; нельзя же уступать ей во всем.

– Я бы не огорчилась, если бы ты не уступил в деле Сары Томпсон. Это вопрос, в котором ты был вправе настоять на своем.

– А я намерен стоять на своем в другом деле. Очень жаль, что ты со мной не согласна.

Тут жена поняла, что, несмотря на всю ее досаду, разговор этот лучше не продолжать, и до отхода ко сну написала леди Лофтон записку, о которой просил муж.

Глава II. Фрамлейский круг и Чолдикотский круг

Необходимо будет сказать несколько слов о людях, упомянутых на последних страницах, а также о местах, где они жили. О самой леди Лофтон написано, пожалуй, довольно, чтобы представить ее читателям. Фрамли принадлежал ее сыну, но, поскольку вотчиной Лофтонов был Лофтон-парк, ветхая старинная усадьба в другом графстве, Фрамли-Корт был отведен ей пожизненно. Лорд Лофтон еще не женился и не осел в Лофтон-парке, который, надо сказать, пустовал со смерти его деда; когда молодому человеку приходило настроение пожить в здешних краях, он жил с матерью. Вдова предпочла бы чаще видеть сына, но он не особо баловал ее визитами. У него был охотничий домик в Шотландии, квартира в Лондоне и лошади в Лестершире – к большому неудовольствию соседских помещиков, считавших, что охота в Барсетшире не хуже, чем где бы то ни было в Англии. Его милость, впрочем, платил свой взнос на содержание восточнобарсетширской своры и считал, что после этого волен охотиться где душа пожелает.

Фрамли было очаровательное поместье, безо всякого аристократического величия, но со всем необходимым для удобства сельской жизни. Усадьбу, низкое двухэтажное здание, выстроили в одну эпоху и надстроили в другую без каких-либо претензий на архитектурный стиль, однако комнаты, хоть и невысокие, были теплы и уютны, а сад – ухожен, как ни один в округе. Собственно, только своими садами Фрамли-Корт и славился.

Деревни тут почитай что и не было. Большая дорога мили полторы вилась между фрамлейскими пастбищами, рощами и приусадебными полями, обрамленными лесом, и не было двухсот ярдов, где бы она шла прямо. Дальше ее пересекала другая дорога. На перекрестке, носившем название Фрамли-Кросс, стоял трактир «Герб Лофтонов», и здесь же иногда назначали сбор охотники с собаками, ибо, несмотря на прискорбное нерадение молодого лорда, фрамлейские леса исправно прочесывались в поисках лис. На том же перекрестке жил сапожник, державший почтовую контору.

Фрамлейская церковь отстояла от Фрамли-Кросса всего на четверть мили и располагалась прямо напротив главных ворот поместья. Она была убога и безобразна, ибо ее воздвигли сто лет назад, когда все церкви строили убогими и безобразными. К тому же она не вмещала всю паству, из-за чего часть местных жителей ходила в сектантские молельные дома, «Сионы» и «Авен-Езеры», которые обосновались по обе стороны прихода и с которыми, по мнению леди Лофтон, ее викарий боролся недостаточно рьяно. Посему леди Лофтон мечтала построить новую церковь, о чем многократно и красноречиво говорила и своему сыну, и викарию, убеждая их поскорее приступить к благому делу.

За церковью, довольно близко к ней, стояли два здания – школа для мальчиков и школа для девочек, возведенные рачением леди Лофтон, затем – аккуратная бакалейная лавочка; аккуратный бакалейщик был пономарем, а его аккуратная жена помогала в церкви. Фамилия их была Подженс, и они были в большом фаворе у ее милости, так как прежде служили в усадьбе. За лавочкой дорога круто поворачивала влево, прочь от Фрамли-Корта, а сразу за поворотом стоял дом викария, так что садовая дорожка, идущая от задворок викариата к церкви, отсекала землю Подженсов, превращая ее в отдельный клин, откуда, сказать по правде, викарий охотно бы выселил обоих вместе с их капустой, будь это в его власти. Ибо разве виноградник Навуфея не был всегда бельмом в глазу владетельных соседей?

В данном случае владетельного соседа извинить так же трудно, как и Ахава, ибо более чудесный дом священника невозможно даже вообразить. Там было все, потребное жилищу скромного джентльмена со скромным достатком, и не было ничего из тех дорогих излишеств, которых требуют для себя неумеренные джентльмены или которые сами по себе требуют неумеренных средств. И сад был ему под стать, и все внутри было в отменном состоянии – не совсем новое, голое и несущее следы недавних работ, а на той стадии своего существования, когда новизна уступает уютной обжитости.

Этим деревушка Фрамли и ограничивалась. Дальше за усадьбой, на другом перекрестке, стояли еще лавчонка или две и премиленький домик, где жила вдова прежнего младшего священника, которую леди Лофтон тоже опекала. Был еще большой кирпичный дом (там жил нынешний младший священник), но стоял он в целой миле от церкви и дальше от усадьбы. Этот джентльмен, преподобный Эван Джонс, по возрасту годился нынешнему викарию в отцы, но был младшим священником во Фрамли давным-давно. Хотя леди Лофтон не любила мистера Джонса за принадлежность к Низкой церкви и отталкивающую наружность, она его не выгоняла. В большом кирпичном доме у него жили несколько учеников; лишившись этого дома и места младшего священника, он остался бы без пропитания, поскольку его вряд ли взяли бы куда-нибудь еще. Посему преподобного Э. Джонса жалели и даже, несмотря на красное лицо и большие уродливые ноги, раз в три месяца приглашали вместе с некрасивой дочерью отобедать во Фрамли-Корте.

Кроме перечисленных домов, во Фрамлейском приходе были только фермерские усадьбы да домишки работников, и тем не менее сам приход был весьма обширен.

Фрамли расположен в восточном округе графства Барсетшир, который, как все знают, неизменно голосует за тори. Да, верно, и здесь случается ренегатство, но в каком графстве его не случается? Где в наш мишурный век сыщешь древнюю сельскую добродетель во всей ее чистоте? Должен с прискорбием сообщить, что среди ренегатов числят ныне и лорда Лофтона. Не то чтобы он был рьяным вигом; может быть, он вовсе и не виг. Однако он глумится над старинными порядками, а когда спрашивают его мнения, говорит, что графство может выбрать в парламент кого угодно, хоть мистера Брайта, и добавляет, что, будучи, к несчастью, пэром, не имеет права даже интересоваться этим вопросом. Все это весьма огорчительно, поскольку в старые времена Фрамли был самым надежным оплотом консерватизма, и до сего дня вдовствующая леди Лофтон еще оказывает тори всю посильную помощь.

Чолдикотс – имение Натаниэля Соуэрби, эсквайра, который в то время, которое мы принимаем за настоящее, представляет в парламенте Западный Барсетшир. Округ этот не может похвалиться политическими добродетелями, украшающими его восточного близнеца. Здесь голосуют за вигов, а почти все решения принимаются одним или двумя влиятельными вигскими семействами.

Я уже сказал, что Марк Робартс намеревался посетить Чолдикотс, и намекнул, что его жена была бы рада, если бы визит отменился. Так оно и было, ибо любящая и осмотрительная супруга знала, что мистер Соуэрби не самый желательный друг для молодого священника и что во всем графстве нет для леди Лофтон имени более ненавистного. Причин для того было много. Во-первых, мистер Соуэрби был виг и место в нижней палате получил главным образом по протекции великого вигского автократа герцога Омниума, чей дом был еще опаснее дома мистера Соуэрби, а самого герцога леди Лофтон считала земным воплощением Люцифера. Во-вторых, мистер Соуэрби был холостяком, как и лорд Лофтон, к величайшему огорчению его матушки. Да, мистер Соуэрби уже перевалил на шестой десяток, а молодому лорду лишь недавно исполнилось двадцать шесть, однако его матушка уже тревожилась на сей счет. Она держалась того взгляда, что всякий мужчина должен жениться, как только будет в состоянии содержать жену, и подозревала (скорее безотчетно), что мужчины в целом склонны пренебрегать этим долгом ради собственных эгоистичных удовольствий, что порочные мужчины поощряют более невинных в таковом пренебрежении и что многие вообще бы не женились, если бы не тайное понуждение со стороны противоположного пола. Герцог Омниум был вождем всех подобных нечестивцев, и леди Лофтон очень боялась, как бы через посредство мистера Соуэрби и Чолдикотского круга ее сын не подвергся пагубному влиянию герцога.

И наконец, мистер Соуэрби был очень бедным владельцем обширного поместья. Говорили, что он много тратит на избирательную кампанию, а еще больше проигрывает в карты. Значительная часть его поместья уже перешла к герцогу, который имел обыкновение скупать все окрестные земли, выставленные на продажу. Враги говорили даже, что в своей жадности до барсетширских земель герцог способен довести молодого соседа до разорения, дабы присоединить его поместье к своему. О страшная мысль! Что, если он таким образом заполучит прекрасные акры Фрамли-Корта? Что, если он заполучит их все? Мало удивительного, что леди Лофтон ненавидела Чолдикотс.

«Чолдикотское общество», как называла его леди Лофтон, было во всем противоположно хорошему обществу в ее понимании. Она ценила людей веселых, скромных, благополучных, любящих церковь, отечество и королеву и не стремящихся блистать в свете. Ей хотелось, чтобы окрестные фермеры могли вносить арендную плату без чрезмерных усилий, чтобы у старух были теплые фланелевые юбки, а работников защищали от ревматизма сухие дома и здоровая пища и чтобы все повиновались властям – как мирским, так и духовным. Хотелось ей также, чтобы в рощах было вдоволь фазанов, в полях – куропаток, а в лесах – лисиц; в этом смысле она тоже любила свою страну. Во время Крымской войны она страстно желала, чтобы русских побили, но не французы без англичан, как, по ее мнению, в основном и происходило, и лучше бы не англичане под диктаторским правлением лорда Пальмерстона. Собственно, она почти что утратила веру в эту войну после падения кабинета лорда Абердина. Вот если бы премьер-министром стал лорд Дерби!

Но вернемся к Чолдикотскому кругу. По правде сказать, ничего особо опасного в этих людях не было, поскольку мистер Соуэрби если и предавался холостяцким беспутствам, то не здесь, а в Лондоне. Если говорить о них как о круге, то главные нарекания вызывал мистер Гарольд Смит, а вернее, его жена. Он тоже был членом парламента, и многие прочили ему большое будущее. Отец его был известным оратором в палате общин и занимал министерские посты. Гарольд с молодости готовил себя для кабинета, и если упорный труд непременно ведет к успеху, он рано или поздно должен был своего добиться. Он уже побывал на некоторых низших постах, служил в казначействе и месяц-два в адмиралтействе, изумляя чиновный люд своим прилежанием. Было это в последние месяцы правления лорда Абердина; когда тот подал в отставку, пришлось уйти и мистеру Гарольду Смиту. Он был младший сын и небогат, так что политика как род занятий была для него необходима. Он в молодом возрасте женился на сестре мистера Соуэрби, а поскольку она была лет на шесть-семь его старше и почти что бесприданница, считалось, что в данном случае мистер Гарольд Смит поступил недальновидно. Его не любили, но находили чрезвычайно полезным. Он был старателен, хорошо осведомлен и в целом честен, но при этом самоуверен, многоречив и напыщен.

Миссис Гарольд Смит являла собой полную противоположность мужу. Женщина умная и для своих лет (ей сейчас было чуть за сорок) привлекательная, она чрезвычайно ценила земные блага и чрезвычайно увлекалась земными удовольствиями. Она не была ни старательной, ни хорошо осведомленной, ни, возможно, вполне честной – кто из женщин когда-либо понимал необходимость и значимость политической честности? – зато не была скучной и напыщенной, а самомнением если и страдала, то никак его не выказывала. В муже своем она разочаровалась, ибо вышла за него как за будущего видного политика, а мистер Гарольд Смит так и не сделал карьеры, которую предрекали ему в молодости.

Говоря о Чолдикотском круге, леди Лофтон мысленно включала в него епископа Барчестерского, его жену и дочь. Учитывая, что епископ Прауди был, разумеется, глубоко привержен религии и религиозному образу мыслей, а мистер Соуэрби не имел никаких особых религиозных чувств, у них, на первый взгляд, не было почвы для близкого общения, а может, и для общения вовсе, однако миссис Прауди и миссис Гарольд Смит тесно дружили уже лет пять – с тех самых пор, как Прауди приехали в епархию; посему епископ имел обыкновение заглядывать в Чолдикотс всякий раз, как миссис Гарольд Смит гостила у брата. Епископ Прауди никоим образом не принадлежал к Высокой церкви, и леди Лофтон так и не простила ему назначения на здешнюю кафедру. Она, безусловно, уважала епископский сан, но самого епископа Прауди ставила едва ли выше мистера Соуэрби или даже злокозненного герцога Омниума. Всякий раз, как мистер Робартс оправдывал свой очередной отъезд случаем увидеться с епископом, леди Лофтон еле заметно оттопыривала губу. Она не могла сказать вслух, что этот епископ Прауди – ибо он епископ, этого не отнимешь, – оставляет желать лучшего, но все, знавшие леди Лофтон, по оттопыренной губе угадывали ее истинные чувства.

К тому же сделалось известно – по крайней мере, Марк Робартс это слышал, а вскоре узнали во Фрамли-Корте, – что в Чолдикотсе ждут мистера Сапплхауса. Мистер Сапплхаус был даже худшей компанией для молодого высокоцерковного священника, чем Гарольд Смит. Он тоже был членом парламента, и в начале Русской войны часть столичных газет превозносила его как человека, который единственный может спасти отечество. Стань он министром, утверждал «Юпитер», возникла бы хоть какая-то надежда на спасение, некий шанс, что древняя слава Англии не рухнет окончательно в эти трудные времена. И кабинет, не ожидая от мистера Сапплхауса особого спасения, но, как всегда желая умаслить «Юпитер», действительно пригласил упомянутого джентльмена на некую должность. Но как человеку, рожденному спасать отечество и вести народ, удовольствоваться креслом заместителя? Сапплхаус не удовольствовался и довольно скоро дал понять, что его законное место куда выше теперешнего. Министерский пост или война не на жизнь, а на смерть – такой выбор предложил он многострадальному главе кабинета, ожидая, что тот оценит достоинства претендента и поостережется навлекать на себя праведный гнев «Юпитера». Однако многострадальный глава кабинета рассудил, что плата за расположение «Юпитера» будет слишком велика. Спасителю отечества сказали, что тот может брать томагавк и выходить на тропу войны. С тех самых пор он и потрясал томагавком, но без ожидаемого успеха. Мистер Сапплхаус был очень близок с мистером Соуэрби и, безусловно, входил в Чолдикотский круг.

И еще многие носили клеймо принадлежности к этому кругу – люди, повинные в грехах скорее политических и религиозных, нежели нравственных. Однако все они были ненавистны леди Лофтон, считавшей их детьми лукавого. Она горевала как мать, когда знала, что ее сын среди них, и гневалась как патронесса, когда слышала, что ее клерикальный протеже стремится к такому обществу. Миссис Робартс совершенно справедливо предполагала, что леди Лофтон рассердится.

– Ты же заглянешь в усадьбу до отъезда? – спросила она мужа на следующее утро.

Он должен был тронуться после ланча, в собственной двуколке, чтобы к обеду преодолеть двадцать четыре мили, отделяющие Фрамли от Чолдикотса.

– Нет, зачем бы?

– Не могу объяснить, просто я бы на твоем месте зашла. Показать, что твердо решила ехать и не боюсь в этом сознаться.

– Боюсь! Какой вздор, Фанни. Я ее не боюсь, просто не вижу причин выслушивать все то неприятное, что она мне скажет. Да я и не успел бы к ней зайти. Мне надо поговорить о делах с Джонсом, да еще нужно время на сборы.

Он зашел к мистеру Джонсу, младшему священнику. Здесь угрызения совести нисколько его не мучили, и он с некоторым даже хвастовством упомянул о членах парламента, с которыми увидится, и о том, что в Чолдикотсе будет епископ. Мистер Эван Джонс был всего лишь младший священник, и с ним мистер Робартс мог говорить так, будто викарию очень даже прилично встречаться с епископом в доме сельского депутата. И впрямь, что в этом дурного? Вот только почему он не мог говорить в том же тоне с леди Лофтон? Затем, поцеловав жену и детей, он выехал в предвкушении приятных десяти дней, которое, впрочем, несколько омрачалось мыслями о неприятностях по возвращении.

В следующие три дня миссис Робартс не виделась с леди Лофтон. Не то чтобы она нарочно избегала встречи, просто не заходила в усадьбу. Она, как обычно, бывала в школе и заглянула к одной или двум фермерским женам, но обходила Фрамли-Корт стороной. Миссис Робартс была храбрее мужа, однако и ей не хотелось приближать день гнева.

В субботу, перед наступлением сумерек, когда она уже собиралась с духом для рокового шага, к ней зашла ее приятельница, леди Мередит.

– Итак, Фанни, мы в этот раз вновь неудачно разминулись с мистером Робартсом, – сказала ее милость.

– Да. Вот ведь досада, правда? Но он пообещал быть у мистера Соуэрби еще до того, как узнал о вашем приезде. Пожалуйста, не думай, что он бы уехал, если бы знал заранее.

– Мы бы огорчились, если бы лишили его более интересного общества.

– Ты несправедлива, Юстина. Ты намекаешь, что он уехал в Чолдикотс, потому что ему нравится там больше, чем во Фрамли. Но это не так. Надеюсь, леди Лофтон так не думает.

Леди Мередит со смехом обняла подругу за талию.

– Не трать свое красноречие, защищая его от меня, оно тебе все понадобится в разговоре с моей матушкой.

– Она сердится? – спросила миссис Робартс с жаром, ясно показывающим, как сильно ей хочется узнать истинное положение дел.

– Фанни, ты знаешь ее милость не хуже моего. Она так ценит фрамлейского викария, что не хочет уступать его чолдикотским политикам.

– Но, Юстина, ты же знаешь, там будет епископ.

– Вряд ли это соображение хоть сколько-нибудь примирит матушку с отсутствием твоего мужа. Право, он мог бы возгордиться, если бы знал, сколько о нем думают. А вообще я за тобой зашла, чтобы вместе идти в усадьбу. Там и переоденешься. Но прежде пойдем глянем на детей.

Позже, по пути к Фрамли-Корту, миссис Робартс вытянула у подруги обещание, что та встанет на ее сторону, если на отсутствующего священника начнут нападать всерьез.

– Ты сразу поднимешься к себе? – спросила жена викария, как только они вошли в дом.

Леди Мередит тотчас поняла, о чем думает подруга, и решила, что день гнева лучше не оттягивать.

– Нам стоит сразу пойти в гостиную и все обсудить, чтобы не портить себе вечер, – сказала она.

Так что они прошли в гостиную, где застали леди Лофтон в одиночестве на диване.

– Мама, – сказала дочь, – не очень кори Фанни за мистера Робартса. Он уехал читать благотворительную проповедь перед епископом и в таких обстоятельствах едва ли мог отказаться.

Леди Мередит чуточку преувеличивала – по доброте, конечно, но все же преувеличивала, ибо никто не говорил, что епископ останется в Чолдикотсе на воскресенье.

– Здравствуйте, Фанни, – проговорила леди Лофтон, вставая. – Я не собираюсь ее корить и не понимаю, зачем ты, Юстина, говоришь такой вздор. Конечно, очень жаль, что мистера Робартса не будет с нами, тем более что его не было и в прошлое воскресенье, когда приезжал сэр Джордж. Конечно, я люблю видеть мистера Робартса в его собственной церкви больше, чем любого другого священника. Если Фанни считает это укором…

– Что вы, леди Лофтон, вы очень добры. Но мистер Робартс так жалел, что принял приглашение в Чолдикотс до того, как узнал о приезде сэра Джорджа…

– О, я знаю, у Чолдикотса есть много привлекательных сторон, которых нет у нас, – сказала леди Лофтон.

– Вовсе нет. Но его позвали прочесть проповедь, а Гарольд Смит…

Бедняжка Фанни только портила дело. Будь у нее побольше светского опыта, она бы приняла маленький комплимент, заключенный в первом упреке леди Лофтон, и не стала бы продолжать разговор.

– Ах да, Гарольд Смиты! Знаю, они неотразимы. Кто сможет отказаться от приглашения в общество, которое украсят своим присутствием разом миссис Гарольд Смит и миссис Прауди, даже если долг требует воздержаться?

– Маменька… – начала Юстина.

– А что я должна сказать, дорогая? Ты же не хочешь, чтобы я кривила душой. Я не люблю миссис Гарольд Смит – по крайней мере, то, что о ней слышала, поскольку мне не довелось видеться с ней после ее замужества. Может быть, это мое самомнение, но я считаю, мистеру Робартсу лучше бы проводить время с нами во Фрамли, чем с Гарольд Смитами в Чолдикотсе, даже если в придачу к ним там будет сама миссис Прауди.

Почти стемнело, и никто не видел, что кровь бросилась в лицо миссис Робартс. Однако та была хорошей женой и не могла без гнева слушать подобные слова. Пусть она мысленно осуждала мужа, однако слушать, как другие обвиняют его в ее присутствии, было невыносимо.

– Конечно, было бы лучше, – сказала она, – но нельзя же всегда быть там, где лучше. Джентльмены должны иногда…

– Ладно, ладно, милая, довольно об этом. Мы все ему простим за то, что вас он не увез. – И леди Лофтон поцеловала Фанни. Затем она понизила голос до шепота: – Теперь нам придется довольствоваться бедным Эваном Джонсом. Он приглашен на сегодняшний вечер, и нам надо переодеться к его приходу.

Так что они все разошлись по комнатам. Леди Лофтон была, в сущности, довольно добра, и то, что миссис Робартс вступилась за отсутствующего супруга, только подняло молодую женщину в ее глазах.

Глава III. Чолдикотс

Чолдикотс – дом куда более внушительный, чем Фрамли-Корт. И впрямь, если смотреть на следы древности, а не сегодняшних дней, то он предстанет очень внушительным. Здесь есть старый лес, не относящийся к имению, но примыкающий к нему. Он зовется Чолдикотские охотничьи угодья. Лес подходит близко к усадьбе, что само уже придает ей своеобразие и величие. Чолдикотские угодья, по крайней мере значительная их доля, как всем известно, принадлежат короне, и сейчас, в наше прагматичное время, их намерены вырубить. Некогда они составляли часть огромного леса, тянувшегося через полграфства почти до самого Сильвербриджа; кусочки его можно видеть и сейчас на всем бывшем протяжении, однако больше всего вековых дуплистых дубов и раскидистых старых буков сохранилось в Чолдикотском и Уффлейском приходах. Люди по-прежнему едут издалека взглянуть на чолдикотские дубы и пройтись по толстому слою шуршащих осенних листьев. Но скоро этому придет конец. Исполины прошлого уступят место пшенице и репе; безжалостный канцлер казначейства требует дохода с земель, невзирая на память былого и сельскую красоту, так что Чолдикотские угодья исчезнут навсегда.

Часть их, впрочем, находится в собственности мистера Соуэрби, который, несмотря на все денежные затруднения, до сих пор уберегал эту долю отцовского наследия от аукциона и топора. Сама Чолдикотская усадьба – большое каменное здание времен, наверное, Карла Второго. С обеих сторон к нему ведут двойные каменные лестницы. Длинная и прямая липовая аллея тянется от фасада к въездным воротам, стоящим посредине деревушки Чолдикотс, задние же окна смотрят на четыре зеленые просеки, которые идут через лес и сходятся у больших железных ворот. Ворота эти отделяют частные владения от собственно Угодий. Соуэрби много поколений были смотрителями Чолдикотских угодий и распоряжались в королевском лесу почти как в собственном. Но теперь лес сведут, и все это останется в прошлом.

Уже почти стемнело, когда Марк Робартс ехал липовой аллеей к парадному крыльцу, однако легко было видеть, что дом, мертвый и безмолвный как могила девять месяцев в году, сейчас кипит жизнью. Окна по большей части светились, из конюшен доносился шум голосов, слуги бегали по двору, собаки лаяли, а на темном гравии перед входной лестницей виднелись следы множества экипажей.

– Ба, никак мистер Робартс? – спросил конюх, беря лошадь викария под уздцы и прикладывая руку к своей шляпе. – Надеюсь, ваше преподобие здоровы?

– Да, Боб, спасибо. А как дела в Чолдикотсе?

– Жизнь бьет ключом, мистер Робартс. Сегодня приехали епископ с супругой.

– О! Я слышал, что они должны приехать. И с дочерями?

– С одной дочерью. Мисс Оливия, кажется, так ее зовут, ваше преподобие.

– А как мистер Соуэрби?

– Хорошо, ваше преподобие. Они с мистером Гарольдом Смитом и мистером Фодергиллом – он, как вы знаете, управляет делами герцога – как раз слезают с лошадей в конюшенном дворе.

– Вернулись с охоты, а, Боб?

– Да, сэр, только сию минуту.

И мистер Робартс вошел в дом; следом лакей нес на плече его саквояж.

Как мы видим, молодой викарий был в Чолдикотсе своим человеком, так что конюх его знал и рассказывал ему о приехавших гостях. Да, он был накоротке со здешним хозяином в куда большей мере, чем давал понять обитателям Фрамли. Не то чтобы он сознательно и явно кого-то обманывал или говорил про Чолдикотс хоть слово неправды. Однако викарий никогда не хвалился дома близкой дружбой с мистером Соуэрби. Не рассказывал он и том, как часто мистер Соуэрби и лорд Лофтон видятся в Лондоне. Зачем беспокоить женщин такими пустяками? Зачем раздражать милейшую леди Лофтон?

Дружбой с мистером Соуэрби мало кто из молодых людей согласился бы пренебречь. Ему было пятьдесят, и он вел, возможно, не самую праведную жизнь, но одевался как молодые и в целом выглядел хорошо. Он был лыс, с красивым лбом и влажными блестящими глазами, умен, приятен в общении и весел всегда, когда его это устраивало. К тому же он был джентльмен из хорошего рода и хорошей семьи; окрестные фермеры бахвалились, что его предков знают в графстве дольше, чем кого-либо из помещиков, за исключением разве что Торнов из Уллаторна и Грешемов из Грешемсбери, – много дольше, чем Де Курси из замка Курси. Что до герцога Омниума, тот был в сравнении с ними почти что парвеню.

Вдобавок мистер Соуэрби был членом парламента, дружил с влиятельными людьми и с теми, кто мог вскорости стать влиятельным, а о свете говорил с большим знанием дела. И более того, каковы бы ни были его жизненные правила, в присутствии священника он редко позволял себе высказывания, способные оскорбить слух духовного лица. Он не бранился грязными словами, не выставлял напоказ свои пороки, не насмехался над верой и церковью. Пусть он сам был далек от церкви, но умел вести себя с ее служителями.

Мог ли такой человек, как наш викарий, не дорожить дружбой мистера Соуэрби? Хорошо леди Лофтон воротить от того нос, говорил он себе. Леди Лофтон, которая десять месяцев проводит во Фрамли-Корте и во все эти месяцы – да, кстати, и в оставшиеся два месяца лондонского сезона – не видит никого, кроме ближайшего круга. Женщинам такого не понять, говорил себе викарий. Даже его жена – добрая, милая, умная и чуткая – не понимает, что светскому человеку необходимо иметь обширные знакомства и что в наши дни священнику не пристало быть анахоретом.

Так Марк Робартс защищался перед судом совести, упрекавшей его за поездки в Чолдикотс и растущую близость с мистером Соуэрби. Он знал, что мистер Соуэрби человек опасный, что тот в долгах как в шелках и уже втянул лорда Лофтона в какие-то денежные затруднения; совесть говорила, что лучше бы ему как Христову воину искать себе товарищей иного склада. И все равно он отправился в Чолдикотс, недовольный собой, но всячески убеждая себя, что должен быть доволен.

Его сразу провели в гостиную, где уже была миссис Гарольд Смит с миссис и мисс Прауди и незнакомой дамой, которую при нем поначалу ни разу не назвали по имени.

– Это мистер Робартс? – спросила миссис Гарольд Смит, притворяясь, будто не узнала его в полумраке, и встала навстречу гостю. – Неужели вы и впрямь проехали двадцать четыре мили по барсетширским дорогам в такую погоду, чтобы избавить нас от нашего маленького затруднения? Что ж, обещаем вам по крайней мере нашу благодарность.

Затем викарий пожал руку миссис Прауди со всем почтением, какое викарий должен оказывать супруге епископа, а миссис Прауди ответила снисходительной улыбкой, как и пристало епископской супруге в отношении викария. Мисс Прауди была менее любезна. Будь мистер Робартс не женат, она, быть может, улыбнулась бы ему, но мисс Прауди так долго улыбалась холостым священникам, что не могла теперь тратить улыбки на семейных.

– А в чем состоит ваше затруднение, миссис Смит, в котором я вам должен помочь?

– У нас здесь шесть или семь джентльменов, мистер Робартс, все они постоянно уезжают на охоту до завтрака и не возвращаются, я хотела сказать, возвращаются только после обеденного времени. Лучше бы они вовсе не возвращались, потому что тогда нам не приходилось бы их ждать.

– За исключением мистера Сапплхауса, – громко заметила незнакомая дама.

– А он все время просиживает в библиотеке, пишет статьи.

– Лучше бы он вместе с остальными норовил сломать себе шею, – сказала незнакомка.

– Только ему бы это не удалось, – возразила миссис Гарольд Смит. – Но возможно, мистер Робартс, вы не лучше остальных и завтра тоже отправитесь на охоту.

– Моя дорогая миссис Смит! – с легкой укоризной и деланым ужасом воскликнула миссис Прауди.

– Ах, я забыла. Конечно, вы не будете охотиться, мистер Робартс, только завидовать тем, кто охотится.

– А почему ему нельзя? – спросила громогласная дама.

– Моя дорогая мисс Данстейбл! Священнику охотиться, когда он остановился в одном доме с епископом? Вспомните о приличиях.

– О! Епископу не понравится, да? А теперь скажите мне, сэр, что бы сделал епископ, отправься вы на охоту?

– Это зависело бы от расположения его духа, мэм, – ответил мистер Робартс. – Будь он настроен очень сурово, то, вероятно, обезглавил бы меня у дворцовых ворот.

Миссис Прауди подобралась, давая понять, что тон беседы ей неприятен, а мисс Прауди уткнулась в книгу, показывая, что мисс Данстейбл со своими разговорами недостойна ее внимания.

– Если эти джентльмены не намерены сломать себе шею сегодня вечером, то могли бы заранее нас известить, – сказала миссис Гарольд Смит. – Уже половина седьмого.

Тут мистер Робартс уведомил ее, что подобной катастрофы сегодня не ожидается, поскольку, когда он входил, мистер Соуэрби и другие охотники были уже в конюшенном дворе.

– В таком случае, дамы, мы можем идти переодеваться, – сказала миссис Гарольд Смит.

Однако, когда она шагнула к двери, та отворилась, и в комнату медленным тихим шагом вошел невысокий джентльмен, которого мистер Робартс в полумраке сперва не признал.

– А, епископ, это вы? – спросила миссис Смит. – Вот один из светочей вашей епархии.

Епископ в полутьме ощупью добрался до мистера Робартса и сердечно пожал ему руку:

– Чрезвычайно рад вас видеть в Чолдикотсе, мистер Робартс, чрезвычайно рад. Вы же будете в воскресенье читать проповедь в пользу Папуасской миссии? Благое дело, очень благое дело.

Затем доктор Прауди выразил глубочайшее сожаление, что не может остаться в Чолдикотсе и услышать проповедь. Очевидно, епископ не находил ничего дурного в его дружбе с мистером Соуэрби. Однако мистер Робартс чувствовал в душе, что не особо уважает мнение своего епископа.

– А, Робартс, рад вас видеть, – сказал мистер Соуэрби, когда они перед обедом встретились у камина в гостиной. – Вы знакомы с Гарольдом Смитом? Ах да, конечно знакомы. Ну-тка, кто у нас тут еще? О! Сапплхаус. Мистер Сапплхаус, позвольте представить вам моего друга, мистера Робартса. Это он в ближайшее воскресенье вытащит у вас из кармана пятифунтовую купюру в пользу бедных папуасов, которых мы собираемся обратить в христианство. И, Робартс, вы уже, конечно, виделись с епископом. – Следующие слова были сказаны шепотом: – Приятно быть епископом, не так ли? Хотел бы я иметь половину ваших шансов. Но, мой друг, я оплошал: не пригласил холостого священника для мисс Прауди. Вам придется мне помочь и повести ее к обеду.

Тут прозвенел гонг, и все парами двинулись в столовую.

За столом Марк оказался между мисс Прауди и дамой, которую при нем назвали мисс Данстейбл. К первой он большой приязни не испытывал и, вопреки просьбе хозяина, не намеревался разыгрывать для нее холостого священника. С другой дамой он охотно бы поболтал за обедом, да только все остальные за столом добивались того же самого. Она не была ни молода, ни красива, ни особо женственна, однако пользовалась популярностью, которая вызывала зависть мистера Сапплхауса и недовольство миссис Прауди, что, впрочем, не мешало той обхаживать даму наравне с прочими. Так что соседка почти не удостаивала нашего священника вниманием.

– Епископ, – сказала она через весь стол, – вы бросили нас на целый день! Нам не с кем было словом перемолвиться.

– Моя дорогая мисс Данстейбл, понимаю… но я и впрямь был занят важными делами.

– Я не верю в важные дела. А вы, миссис Смит?

– Я? – отозвалась миссис Смит. – Пробудь вы хоть неделю замужем за мистером Гарольдом Смитом, вы бы в них поверили.

– Правда? Какая жалость, что у меня не будет такого случая укрепиться в вере! А вы, мистер Сапплхаус, как я слышала, тоже человек деловой. – И она повернулась к соседу справа.

– Я не смею равняться с мистером Гарольдом Смитом, – ответил тот. – Однако, возможно, я могу поставить себя на одну ступень с епископом.

– И как же люди занимаются делами? Как к ним приступают? Каковы ваши орудия? Десть промокательной бумаги для начала, полагаю?

– Я бы сказал, это зависит от рода занятий. Сапожник начинает с того, что вощит дратву.

– А мистер Гарольд Смит?

– Пересчитывает вчерашние цифры, как правило, или разматывает моток красной тесьмы для документов. Тщательно подшитые бумаги и статистические факты – его сильная сторона.

– А что делает епископ? Можете мне рассказать?

– Рассылает священнослужителям благословения или нагоняи, смотря по состоянию своего пищеварения. Однако это миссис Прауди сможет расписать вам куда точнее.

– Вы так думаете? Я понимаю, о чем вы, но не верю ни единому слову. Епископ сам управляет своими делами, в точности как вы и мистер Гарольд Смит.

– Я, мисс Данстейбл?

– Да, вы.

– Но у меня нет жены, чтобы управлять моими делами.

– Вот и не смейтесь над теми, у кого она есть, поскольку не знаете, что будет с вами, когда вы женитесь.

Мистер Сапплхаус начал изящно излагать, как счастлив был бы подвергнуться такого рода опасностям в обществе мисс Данстейбл, но та, недослушав, повернулась к Марку Робартсу.

– У вас много дел в вашем приходе, мистер Робартс? – спросила она.

Для Марка было неожиданностью, что мисс Данстейбл знает его фамилию и род занятий, поэтому вопрос застал его врасплох. Ему не понравился тон, которым она говорила о епископских трудах, так что желание свести с ней более близкое знакомство заметно поумерилось, и он не готов был отвечать чистосердечно.

– У приходского священника всегда много дел, если он намерен трудиться.

– Ах, мистер Робартс, в том-то и дело, разве неправда? Если намерен трудиться? Многие намерены – я много таких знаю, – и можно видеть плоды их трудов. Но многие не намерены, и плоды этого тоже видны. Мне кажется, нет жизни счастливее, чем у сельского священника с женой, детьми и достаточным доходом.

– Думаю, вы правы, – ответил Марк Робартс, думая про себя, вполне ли он доволен такой жизнью. У него было все перечисленное, однако он только вчера вечером сказал жене, что не может пренебречь дружбой Гарольда Смита.

– Что я нахожу несправедливым, – продолжала мисс Данстейбл, – так это что мы ждем от священника исполнения обязанностей, но не даем ему достаточного дохода – вообще почти не даем ему дохода. Разве не возмутительно, что образованный семейный джентльмен должен половину жизни, а то и всю жизнь трудиться за семьдесят фунтов в год!

Марк согласился, что это возмутительно, и подумал про мистера Эвана Джонса и его дочь, а также про свою собственную полезность, свой дом и свои девятьсот фунтов годовых.

– И все же вы, священнослужители, такие гордецы – знаю, вежливее было бы сказать «такие аристократы», – что не согласны брать деньги простых бедняков. Вы должны получать доходы от земли, от церковных десятин и церковной собственности. Вы не готовы получать плату за свой труд, как врачи и юристы. Лучше пусть младшие священники голодают, чем опустятся до такого унижения.

– Это долгий разговор, мисс Данстейбл.

– Очень долгий. И это означает, что я должна умолкнуть.

– Я не хотел такого сказать.

– И все-таки хотели, мистер Робартс, а я умею понимать намеки. Вы, священники, предпочитаете оставлять долгие разговоры для проповедей, когда никто не сможет вам возразить. Больше всего на свете мне хочется подняться на кафедру и прочесть проповедь.

– Вы даже вообразить не можете, как быстро бы вам приелось после первого же раза.

– Зависит от того, стали бы меня слушать. Мистеру Сперджену не приедается.

Тут мистер Соуэрби задал ей какой-то вопрос, и она отвлеклась, так что Марку Робартсу пришлось заговорить с мисс Прауди. Та, впрочем, ничуть не была ему за это благодарна и отвечала односложно.

– Вы, конечно, знаете, что мистер Гарольд Смит прочтет нам лекцию про островитян, – сказал ему мистер Соуэрби, когда они после обеда потягивали вино у камина.

Марк подтвердил, что знает про лекцию, и добавил, что рад будет оказаться в числе слушателей.

– Вам придется там быть, потому что он будет слушать вас на следующий день, или, по крайней мере, притворяться, будто слушает, как и вы его. Это будет скука смертная – я о лекции, разумеется, не о проповеди. – Мистер Соуэрби понизил голос и заговорил приятелю в самое ухо: – Вообразите, ехать десять миль в потемках и десять миль обратно, чтобы выслушать, как Гарольд Смит два часа вещает о Борнео! И ведь никуда не деться.

– Я думаю, это будет очень интересно.

– Мой дорогой, послушали бы вы этих лекций с мое. Но он прав, разумеется, это его стезя, и он должен ей следовать. Где сейчас Лофтон?

– Был в Шотландии, когда я последний раз о нем слышал, но, может быть, уже в Мелтоне.

– Очень некрасиво с его стороны не охотиться в родном графстве. Так он избавляет себя от утомительной обязанности слушать лекции и угощать соседей. Потому-то он так с нами и поступает. Никаких понятий о долге, верно?

– Все это делает за него леди Лофтон.

– Хотел бы я, чтобы была миссис Соуэрби-mère[3], исполняющая все это за меня. Однако у Лофтона нет избирателей, о которых следует печься, – счастливец! Кстати, он говорил вам о продаже той земли в Оксфордшире? Она принадлежит Лофтонскому поместью, но расположена на отшибе, так что, по сути, и не принадлежит. Мне кажется, хлопот с ней больше, чем она того стоит.

Лорд Лофтон и впрямь говорил с Марком об этой продаже, объясняя необходимость жертвы некими денежными делами между ним, лордом Лофтоном, и мистером Соуэрби. Однако выяснилось, что землю нельзя продать без ведома леди Лофтон, и ее сын поручил мистеру Робартсу не только уведомить матушку, но и склонить к продаже, умирив ее гнев. Марк еще даже не пытался выполнить поручение и понимал, что его нынешняя поездка в Чолдикотс едва ли облегчит задачу.

– Это великолепнейшие острова под солнцем, – сказал Гарольд Смит епископу.

– О да! – проговорил епископ, широко открывая глаза и придавая лицу выражение глубочайшего интереса.

– И там живут умнейшие люди.

– Надо же!

– Им недостает лишь руководства, поощрения, наставления и…

– И христианства, – подсказал епископ.

– И христианства, конечно, – согласился мистер Смит, вспомнив, что говорит с прелатом. Таким людям следует угождать, подумал мистер Смит про себя. Однако христианство было темой воскресной проповеди и к его работе не относилось.

– И с чего вы намерены начать? – спросил мистер Сапплхаус, чьим призванием было пророчить неприятности.

– Начать… о… начать как раз очень легко. Трудно продолжать, когда деньги кончились. Для начала мы объясним туземцам блага цивилизации.

– Превосходный план! – воскликнул мистер Сапплхаус. – Но как вы за это приметесь?

– Как мы за это примемся? Как мы брались за это в Австралии и Америке? Критиковать легко, но в таких делах главное – упорный труд.

– Мы отправили в Австралию преступников, – сказал Сапплхаус, – и они начали работу за нас. А в Америке мы истребили туземцев, вместо того чтобы их цивилизовать.

– Мы не истребили жителей Индии, – сердито возразил мистер Гарольд Смит.

– Но мы и не пытались обратить их в христианство, как епископ желает поступить с вашими островитянами.

– Сапплхаус, помилосердствуйте! – вмешался мистер Соуэрби. – Вы заставляете мистера Гарольда Смита рассказывать вперед свою лекцию, что ему вредно, а нас – слушать, что вредно нам.

– Сапплхаус входит в клику, которая присвоила себе монополию на английскую мудрость, – сказал Гарольд Смит, – или считает, будто присвоила. Но хуже всего, что они пишут передовые статьи.

– Это лучше, чем писать отсталые статьи, – парировал мистер Сапплхаус. – Многие видные государственные мужи это делают.

– Я увижу вас на следующей неделе у герцога, мистер Робартс? – спросил епископ вскоре после того, как они перешли в гостиную.

У герцога! У признанного врага барсетширского человеческого рода, по мнению леди Лофтон! Нашему герою никогда не приходила мысль о визите к герцогу, и он знать не знал, что у того ожидается прием.

– Нет, милорд, вряд ли. Я даже и не знаком с его светлостью.

– А! Я не знал. Потому что мистер Соуэрби едет, и Гарольд Смиты, и, думаю, мистер Сапплхаус. Герцог – замечательный человек. Я хочу сказать, в том, что касается интересов графства, – спохватился епископ, вспомнив, что в смысле нравственном его холостяцкая светлость оставляет желать лучшего. Затем он начал задавать вопросы о церковных делах во Фрамли, к которым примешивалось и некоторое любопытство касательно Фрамли-Корта, но тут его перебил довольно резкий голос, которому епископ мгновенно повиновался.

– Епископ, – произнес довольно резкий голос, и тот засеменил через всю комнату к спинке дивана, на котором сидела его жена. – Мисс Данстейбл считает, что сможет приехать к нам дня на два после нашего возвращения от герцога.

– Почту за счастье, – ответил епископ, низко кланяясь царице общества. Ибо да будет всем известно, что мисс Данстейбл унаследовала огромное состояние.

– Миссис Прауди очень любезно обещала принять меня, моего пуделя, попугая и мою ручную старушку.

– Я заверила мисс Данстейбл, что у нас поместится вся ее свита и не доставит нам никаких хлопот, – сказала миссис Прауди.

– «Приятный труд – целитель утомленья», – произнес галантный епископ и, приложив руку к сердцу, вновь отвесил низкий поклон.

Тем временем Марком Робартсом завладел мистер Фодергилл. Мистер Фодергилл был джентльмен и магистрат графства, однако занимал также должность управляющего делами при герцоге Омниуме. Он не был собственно управляющим, то есть не взимал арендную плату, но разъезжал по графству, встречался с нужными людьми, писал письма, занимался выборами, поддерживал популярность герцога, когда самому герцогу недосуг было этим заниматься, и вообще был человек бесценный. В Западном Барсетшире частенько говорили, что без мистера Фодергилла герцог был бы как без рук. И впрямь, мистер Фодергилл был чрезвычайно полезен герцогу.

– Мистер Робартс, – начал он, – я очень рад с вами познакомиться. Очень, очень рад. Я много слышал о вас от нашего друга мистера Соуэрби.

Марк поклонился и ответил, что счастлив свести знакомство с мистером Фодергиллом.

– Герцог Омниум просил вам передать, – продолжал мистер Фодергилл, – что был бы рад видеть вас на приеме в замке Гатерум на следующей неделе. Будет епископ и вообще почти все здешнее общество. Герцог написал бы вам, когда узнал, что вы будете в Чолдикотсе, но тогда еще не все было решено, поэтому его светлость поручил мне сказать, что будет счастлив свести с вами знакомство в собственном доме. Я поговорил с мистером Соуэрби, и он очень надеется, что вы сможете к нам присоединиться.

Марк почувствовал, что краснеет. Партия в графстве, к которой он принадлежал – он сам, его жена и все, кому он обязан был своим благополучием, – взирала на герцога Омниума с ужасом и удивлением. А теперь его приглашают посетить герцога! Войти в число герцогских друзей!

И хотя Марк отчасти сожалел, что получил такое приглашение, он в то же время испытывал гордость. Редкому молодому человеку, каким бы ни был род его занятий, не польстило бы предложение дружбы со стороны герцога. Своим нынешним высоким положением Марк был обязан дружбе со знатью и, безусловно, стремился подняться еще выше. Было бы жестоко назвать его лизоблюдом, но он определенно чувствовал, что стопам священника приятнее всего путь, проложенный сильными мира сего.

И тем не менее он отклонил приглашение, сказав, что чрезвычайно польщен, однако дела прихода требуют вернуться из Чолдикотса прямиком во Фрамли.

– Можете не давать мне окончательный ответ сегодня же, – сказал мистер Фодергилл. – До конца недели мы обсудим это с епископом и Соуэрби. С вашего позволения, мистер Робартс, будет безмерно жаль, если вы пренебрежете таким случаем познакомиться с его светлостью.

Ложась спать, Марк все еще думал, что не поедет к герцогу, однако и впрямь жалел, что упускает такой случай. В конце концов, должен ли он во всем подчиняться леди Лофтон?

Глава IV. Вопрос долга

Безусловно, очень дурно желать недолжного, и тем не менее все мы этому подвержены. Можно сказать, что желание недолжного – самая суть зла, в которое ввергло нас падение Адама. Признавая себя грешниками, мы признаем, что стремимся к недолжному.

Честолюбие – большой порок, как сказал нам Марк Антоний давным-давно, – большой порок, если человек ищет собственного возвышения, а не возвышения других. Однако многие ли из нас от него свободны?

Нет большей низости, чем желание знаться с великими людьми – людьми, достигшими земного величия, следовало бы мне сказать; нет ничего хуже погони за титулами и преклонения перед богатством. Все мы это знаем и повторяем каждый день. Но допустим, для нас открыт путь в общество Парк-лейн и в общество Бедфорд-роу; многие ли изберут Бедфорд-роу, потому что низко преклоняться перед богатством и титулами?

Все эти трюизмы я привел, чтобы хоть как-то оправдать настроение ума, в коем преподобный Марк Робартс проснулся на следующее утро. И я надеюсь, что его принадлежность к духовенству не станет причиной несправедливых упреков. Священники подвержены тем же страстям, что и все прочие, и, насколько я могу видеть, оступаются почти так же часто. По каноническому правилу всякий священник должен питать нерасположение к епископскому сану, однако едва ли у многих это нерасположение и впрямь сильно.

Едва Марк проснулся, его мысли вернулись к приглашению мистера Фодергилла. Герцог особо просил передать, как счастлив будет он, герцог, познакомиться с ним, приходским священником. Что из этого присочинил мистер Фодергилл, Марк Робартс не задумывался.

Он получил приход в том возрасте, в котором другие только помышляют о месте младшего священника, и такой приход, о каком немолодые церковнослужители мечтают как о рае на склоне лет. Конечно, он считал, что заслужил это все собственными достоинствами. Конечно, он считал, что отличается от прочих сельских пасторов – по самому своему складу, образованию и светскому лоску более вхож в высшие круги, богаче наделен качествами, необходимыми в наше время для духовной карьеры. Он был благодарен леди Лофтон за покровительство, но, быть может, недостаточно благодарен.

В любом случае он не был ни слугой леди Лофтон, ни ее приживальщиком. Это Марк повторял про себя не раз и даже косвенно намекал на это жене. Как приходский священник он должен сам оценивать свои поступки, а порой и поступки своей покровительницы. То, что леди Лофтон дала ему приход, не позволяет ей судить его действия. Так он частенько говорил про себя, добавляя, что леди Лофтон, безусловно, стремится присвоить себе судейское место.

Кого премьер-министры и сановники назначают епископами и настоятелями? Как правило, тех, кто достойно выполняет церковные обязанности и притом легко вращается в светском обществе. Конечно, ему прекрасно жилось во Фрамли, но он не может рассчитывать на что-то больше Фрамли, если будет страшиться леди Лофтон. А если оставить в стороне леди Лофтон с ее предубеждениями, что мешает ему принять приглашение герцога? Если кто и вправе судить об этом лучше него, то, безусловно, епископ. А епископ сам выразил надежду увидеть его в Гатерумском замке.

Вопрос по-прежнему оставался открытым; мистер Фодергилл особо на это нажимал, так что во власти Марка еще было сказать «да». Он знал, что визит сопряжен с тратами, поскольку гостить в богатом доме довольно накладно. Несмотря на высокий доход, Марк вовсе не купался в деньгах. Он уже был в этом году в Шотландии с лордом Лофтоном. Возможно, разумнее все-таки вернуться во Фрамли.

Однако следом пришла мысль, что пора ему, как мужчине и священнику, освободиться от фрамлейского рабства, в котором он до определенной степени себя ощущал. Разве не из страха перед леди Лофтон он готовится отклонить приглашение? А если так, стоит ли руководствоваться подобным мотивом, или надо поскорей от него избавиться? С такими мыслями Марк встал и начал одеваться.

На сегодня опять намечалась охота. Встречались у Чолдикотса, чтобы прочесать несколько лисьих урочищ по краю Чолдикотских угодий. Дамы должны были ехать в экипажах по просекам, а мистер Робартс – сопровождать их верхом. Да, собственно, и сегодняшний выезд устроили больше для дам, нежели для охоты как таковой. Серьезные охотники ненавидят подобные забавы, но те, кто помоложе, любят их за возможность блеснуть охотничьим снаряжением и полюбезничать, сидя на лошади. Епископ накануне вечером тоже высказал намерение ехать, так что ему оставили место в экипаже, но затем они с миссис Прауди обсудили вопрос наедине, и во время завтрака епископ объявил, что передумал.

Мистер Соуэрби был из тех, кто известен своей бедностью и долгами, но тем не менее пользуется всей роскошью, какую дают деньги. Поговаривали, что лишь место в парламенте спасает его от тюрьмы, однако его лошадям, экипажам, слугам и прихлебателям не было числа. Он жил в долг уже много лет, а упражнение, говорят, ведет к совершенству. Такие знакомцы очень опасны. Холера, желтая лихорадка и оспа не так заразны, как долги: если постоянно быть рядом с вечными должниками, обязательно подхватишь болезнь. Никто не причинил обществу больше вреда в этом смысле, чем мистер Соуэрби. Однако он держался своих привычек, и в то утро экипажи и лошади теснились у ворот, как будто он такой же богач, как его друг герцог Омниум.

– Робартс, – сказал мистер Соуэрби, когда они довольно много проехали по просеке (выжлятники со сворой дожидались милях в четырех-пяти от усадьбы), – сделайте милость, составьте мне ненадолго компанию. Я хочу с вами поговорить, а если плестись в хвосте, потом ни за что не догоню собак.

И Марк, отправившийся на охоту единственно ради дам, поехал рядом с мистером Соуэрби в его красной куртке.

– Друг мой, мистер Фодергилл сказал мне, вы немного сомневаетесь, ехать ли в Гатерумский замок.

– Да, я, разумеется, отказался. Вы же знаете, я, в отличие от вас, не могу предаваться светским забавам. У меня есть свои обязанности.

– Вздор! – с насмешливой улыбкой проговорил мистер Соуэрби.

– Легко вам так говорить, Соуэрби. Наверное, я и не вправе ждать от вас понимания.

– Я вполне вас понимаю, и я говорю, что это вздор. Я последним в мире высмеял бы вашу приверженность долгу, будь дело в ней. Однако ответьте мне честно, разве вы не знаете сами, что дело в ином?

– Ничего такого я не знаю.

– Нет, знаете. Вы боитесь рассердить леди Лофтон, не так ли? Ума не приложу, почему и вы, и Лофтон позволяете ей водить себя на помочах.

Робартс, конечно, отверг обвинения и сказал, что не стал бы возвращаться в приход из страха перед леди Лофтон. Однако, несмотря на весь пыл своих возражений, он видел, что не убедил Соуэрби. Тот лишь усмехнулся и ответил, что слова проверяются делом.

– Что пользы держать младшего священника, если это не избавляет от кабалы?

– Кабалы! Будь я в кабале, был бы я сегодня здесь?

– Послушайте, Робартс. Я говорю, быть может, с бо́льшим дружеским жаром, чем допускают обстоятельства, но я старше, вы мне симпатичны, и я не хотел бы видеть, как бы отбрасываете такой удачный шанс.

– Соуэрби, я едва ли должен говорить, как ценю вашу доброту.

– Если вы готовы жить во Фрамли до скончания дней и греться в лучах расположения тамошней вдовой леди, – продолжал светский человек, – то вам, возможно, и незачем расширять круг друзей; но если вы метите выше, то большой ошибкой будет пренебречь герцогским приглашением. Я не помню, чтобы герцог проявлял столько любезности к священнику, как в вашем случае.

– Я чрезвычайно ему обязан.

– Дело в том, что вы можете, коли захотите, завоевать популярность в графстве, но только если не будете во всем слушаться леди Лофтон. Уверен, она добрейшая старушка.

– Она и впрямь очень добра, Соуэрби, вы бы сами так сказали, будь вы с нею знакомы.

– Нимало не сомневаюсь, однако нет нужды мне или вам жить в точности по ее уставу. В данном случае, насколько я знаю, среди гостей будет епископ вашей епархии, и он, насколько мне известно, уже выразил желание видеть вас в замке.

– Он спросил, поеду ли я.

– Вот именно. И архидьякон Грантли тоже там будет.

– Вот как? – спросил Марк. Это был бы существенный довод, поскольку архидьякона Грантли и леди Лофтон связывала близкая дружба.

– Я так понял со слов Фодергилла. И я скажу прямо – очень глупо вам будет не поехать, и более того, когда вы говорите про свои обязанности – притом что у вас есть младший священник, – это вздор.

Последние слова он произнес, привстав на стременах и оборотясь через плечо, поскольку заметил впереди выжлятника с собаками и устремился к нему.

До конца дня Марк держался рядом с миссис Прауди, которая благосклонно улыбалась ему из экипажа, хотя ее дочь не улыбалась. Миссис Прауди любила, когда за ней ухаживает священник, а поскольку мистер Робартс вращался в лучшем кругу – вдовствующие титулованные дамы, члены парламента и тому подобные люди, – она была вполне готова принять его на роль временного почетного капеллана.

– Мы все устроили, миссис Гарольд Смит и я, – сказала миссис Прауди. – Лекция в Барчестере в субботу так поздно вечером, что вам лучше будет отобедать у нас.

Марк поклонился, поблагодарил и сказал, что будет счастлив отобедать в таком обществе. Даже леди Лофтон, хоть и недолюбливала миссис Прауди, не упрекнула бы его, что он принял приглашение в епископский дворец.

– А затем все останутся ночевать в гостинице. Дамам будет слишком поздно возвращаться сюда в это время года. Я сказала миссис Гарольд Смит и мисс Данстейбл, что уж их-то мы разместим, но они не хотят расставаться с другими дамами, так что поедут в гостиницу. Однако вас, мистер Робартс, епископ в гостиницу не отпустит, и вы, конечно, останетесь на ночлег во дворце.

Марк сразу подумал, что лекция будет в субботу вечером, а значит, следующий день – воскресенье, а в воскресенье он должен читать проповедь в Чолдикотсе.

– Я думал, все вернутся в тот же вечер, – сказал он.

– Да, так сперва и намеревались, но, понимаете ли, миссис Гарольд Смит боится ехать в темноте.

– Мне придется уехать сюда в воскресенье утром, миссис Прауди.

– Ах да, это нехорошо, очень нехорошо. Никто больше меня не радеет о соблюдении дня субботнего. Это мое главное попечение. Но некоторые труды необходимы, верно, мистер Робартс? Вам непременно надо быть в Чолдикотсе воскресным утром!

Так дело и решилось. Миссис Прауди была, как правило, очень строга в вопросе дня субботнего, но ради таких особ, как миссис Гарольд Смит, могла немного смягчиться.

– Если захотите, сможете выехать с рассветом, мистер Робартс, – сказала она.

Охотники не могли похвастаться особыми трофеями, зато дамы чудесно провели день. Мужчины скакали через Угодья по дерновым дорогам, порою во весь опор, и тогда кучера тоже гнали очень быстро, сами не зная зачем, ибо быстрая езда – еще одна заразная болезнь. Порою же, когда лисица резко сворачивала вбок и собаки не знали, в какой стороне ее искать, охотники двигались со скоростью похоронной процессии, и тогда дамы вставали и разговаривали. Затем пришло время ланча, и в целом день прошел довольно приятно.

– Так это и есть охота? – спросила мисс Данстейбл.

– Да, это и есть охота, – ответил мистер Соуэрби.

– Я не вижу, чтобы джентльмены делали что-то, чего бы я не сумела. Только один молодой человек упал в грязь, а мне бы такого не хотелось.

– Но ведь никто не переломал костей, верно, моя дорогая? – вставила миссис Гарольд Смит.

– И ни одной лисы тоже не добыли, – ответила мисс Данстейбл. – Я не лучшего мнениях об их охоте, чем об их делах. Придется мне теперь самой отправляться на охоту с собаками.

– Непременно отправляйтесь, дорогая, а я буду вашим загонщиком. Хотела бы я знать, присоединится ли к нам миссис Прауди.

– Сегодня я буду писать его светлости, – сказал мистер Фодергилл Марку, когда они вместе въезжали на конюшенный двор. – Вы позволите мне сообщить герцогу, что приняли его приглашение, или нет?

– Право слово, герцог исключительно добр, – сказал Марк.

– Уверяю вас, он очень хочет с вами познакомиться, – настаивал мистер Фодергилл.

Мог ли глупый молодой священник не поддаться на лесть? Марк сказал, что поедет. В тот же вечер мистер Соуэрби поздравил его, а епископ шутливо заметил: он, мол, и не сомневался, что мистер Робартс не захочет так скоро покидать столь хорошее общество. Мисс Данстейбл сказала, что назначит его своим капелланом, как только парламент разрешит торговцам снадобьями такую роскошь. Марк не понял намека, пока не узнал, что мисс Данстейбл – владелица знаменитого «Ливанского масла», которое ее покойный батюшка изобрел и запатентовал так удачно, что оно принесло ему состояние. Миссис Прауди включила Марка в свой кружок и беседовала с ним о самых разных церковных вопросах, и даже мисс Прауди наконец ему улыбнулась, узнав, что он удостоился приглашения в замок. И казалось, перед ним открыт весь мир.

Однако он не радовался. На следующее утро надо было писать жене, и он уже видел печальное лицо Фанни при вести, что ее муж едет к герцогу Омниуму. И ведь придется просить у нее денег, а их в доме мало. А леди Лофтон? Писать ей или нет? В любом случае это будет объявлением войны. И разве он не всем обязан леди Лофтон? Так что, несмотря на свой триумф, Марк укладывался в постель в невеселом настроении.

На следующий день, в пятницу, он так и не взялся за неприятную обязанность, сочтя, что это можно сделать и в субботу утром, а в субботу утром, перед отъездом в Барчестер, все-таки написал. Вот его письмо:

Чолдикотс… ноября 185*

Душа моя!

Ты удивишься, когда я расскажу, как весело мы проводим время и какие еще развлечения для нас припасены. Эйрбины, как ты и предполагала, не приехали, но приехали Прауди – тоже как ты и предполагала. Ты всегда угадываешь правильно. А как тебе такая новость – в субботу я буду ночевать во дворце? Ты знаешь, в этот день в Барчестере будет лекция. Так вот, конечно, мы все должны туда поехать, потому что читает ее Гарольд Смит, один из здешних гостей. А теперь оказалось, что мы не можем вернуться в тот же день, поскольку не будет луны, а миссис Епископ не желает, чтобы я марал священническое платье о гостиницу, – очень любезно с ее стороны, не правда ли?

Однако у меня есть для тебя еще более поразительная новость. На следующей неделе в Гатерумском замке дают большой прием, и меня уговорили принять приглашение, которое герцог отправил мне персонально. Я сперва отказался, но все удивлялись моему отказу и выспрашивали мои резоны. Задумавшись, я понял, что не могу привести никаких резонов. Епископ едет и нашел очень странным, что не еду я, хотя меня пригласили. Я знаю, что подумает моя дорогая, как она будет недовольна, но должен отложить свою защиту до возвращения из замка людоеда – если, конечно, я вернусь оттуда живым. Но, кроме шуток, Фанни, я думаю, ошибкой было бы не поехать после того, как столько об этом говорилось. Все сочли бы, что я беру на себя право судить герцога. Вряд ли в епархии найдется хоть один священник моложе пятидесяти лет, который в подобных обстоятельствах отверг бы приглашение – если только это не Кроули, который в своем рвении считает почти греховным выйти за пределы собственного прихода. Я должен буду провести в Гатерумском замке воскресенье – мы приезжаем туда только в пятницу. Джонсу я написал. Я могу оставить ему свои обязанности, так как он хочет поехать на Рождество в Уэльс. Мои странствия к тому времени закончатся, и я смогу отпустить его хоть на два месяца. Надеюсь, ты в воскресенье, кроме своих, возьмешь и мои классы, только попроси, чтобы камин разожгли как следует. А если для тебя это слишком много, то пусть мальчиков возьмет миссис Подженс. Я даже думаю, так будет лучше.

Конечно, ты расскажешь ее милости, куда я еду. Скажи ей, что епископ, как и некое другое известное лицо, все же не так черен, как его малюют. Впрочем, леди Лофтон никогда его не полюбит. Объясни ей, что визит к герцогу стал для меня почти вопросом долга. Я не нашел способа отказаться, не обращая все в дело партийной розни. Сказали бы, что мне нельзя ехать к герцогу Омниуму, поскольку я из прихода леди Лофтон, а такого я допускать не хотел.

Я подсчитал, что до отъезда отсюда мне понадобится еще немного денег – фунтов пять-десять. Скажем, десять. Если у тебя нет столько свободных, возьми у Дэвиса. Он мне должен больше, куда больше.

Господь да благословит и да защитит тебя, мой ангел. Поцелуй от меня моих милых деток и передай им мои благословения.

Всегда твой,

М. Р.

И, закончив, приписал на отдельном листке, которым обернул плотно исписанную страничку: «Постарайся сообщить это во Фрамли-Корт как сможешь мягче». Каким бы смелым и убедительным ни было письмо Марка, все его сомнения, слабости и страхи выразились в этом постскриптуме.

Глава V. Amantium irae amoris integratio

А теперь, если читатель позволит, я вместе с почтальоном последую за письмом во Фрамли, хоть и не той же кружной дорогой, ибо оно отправилось в Барчестер ночной почтовой каретой из Курси, которая по пути заезжает в Уффлей и Чолдикотс и поспевает в Барчестер как раз к лондонскому почтовому поезду. Этим-то поездом оно и поехало в направлении столицы, но только до Барсетского узла, а здесь повернуло назад и по главной ветке добралось до Сильвербриджа, где часов в шесть-семь утра его забрал фрамлейский почтальон и доставил в дом викария как раз к тому времени, когда миссис Робартс заканчивала читать молитвы своим четырем слугам. Вернее, такой была бы его обычная судьба. Однако так вышло, что до Сильвербриджа оно добралось только в воскресенье и пролежало там до понедельника, поскольку по воскресеньям фрамлейскую почту не забирали. И опять-таки, когда дождливым утром понедельника его принесли в дом викария, миссис Робартс там не было. Как мы знаем, она гостила во Фрамли-Корте.

– Ух, ну и погодка! – заметил продрогший почтальон, вручая письмо и газету. (Викарий был человек светский и выписывал «Юпитер».)

– Садись, Робин, погрейся, – сказала кухарка Джемайма, придвигая табурет поближе к жаркому кухонному огню.

– Ох уж и не знаю. Даже у зеленых изгородей есть глаза, и, если я остановлюсь хоть ягодку сорвать, они донесут на меня в Сильвербридж.

– Здесь нету изгородей, и ягодам сейчас не время, так что садись и грейся. А уж это, поди, куда лучше ягод. – И она протянула ему чашку горячего чаю и намасленный кусок поджаренного хлеба.

Робин взял чай, положил вымокшую шляпу на пол и поблагодарил кухарку Джемайму.

– Ох уж и не знаю, стоит ли, – сказал он, – да только там льет ливмя.

Кто из нас, о читатель, устоял бы перед подобным искушением?

Такой кружной путь проделало письмо Марка, но, поскольку оно покинуло Чолдикотс вечером в субботу и добралось до миссис Робартс на следующее утро (или добралось бы, не будь следующий день воскресеньем), а все его путешествия пришлись на ночное время, маршрут нельзя назвать неудачным. Мы, впрочем, отправимся более короткой дорогой. В то дождливое утро Робин, как всегда, побывал сперва на почте во Фрамли, затем у черного входа господской усадьбы, так что кухарка Джемайма не могла вернуть ему письмо для передачи хозяйке: почтальона ждали в следующей деревушке.

– Чего ты не оставил его мистеру Эпплджону в усадьбе? – спросила кухарка. (Мистер Эпплджон был дворецкий, принимавший пакет с почтой.) – Знал ведь, что наша хозяйка там.

Робин (не забывая отпивать чай и откусывать хлеб) объяснил, что по закону обязан принести письмо точно по указанному адресу, где бы ни находился адресат; он изложил закон очень доходчиво, с пространными цитатами. Впрочем, слушателей это не убедило, и горничная обозвала Робина болваном. Ему еще много попреков пришлось бы выслушать, не возьми садовник его сторону.

– Женщины ничего не смыслят, – объявил садовник. – Дай мне письмо, я снесу в усадьбу. Это почерк хозяина.

И почтальон Робин ушел в одну сторону, а садовник – в другую. Он никогда не упускал случая побывать в господском саду, даже и в такой дождливый день.

Письмо от мужа принесли миссис Робартс в гостиную, где та сидела у камина с леди Мередит. Почту, доставленную утром во Фрамли-Корт, обсудили за завтраком, но с тех пор прошел почти час, и сейчас леди Лофтон, по обыкновению, была у себя в комнате, отвечала на письма и занималась делами: она всегда сама вела счета и в делах разбиралась не хуже Гарольда Смита. В то утро она тоже получила письмо, сильно ее огорчившее. Что именно стало причиной огорчения, ни миссис Робартс, ни леди Мередит не знали, однако ее милость нахмурилась, молча бросила неприятное письмо в рабочую корзинку и вышла из комнаты сразу после завтрака.

– Что-то нехорошее случилось, – заметил сэр Джордж.

– Маменька очень изводится из-за денежных дел Людвига, – сказала леди Мередит.

Людвигом звали лорда Лофтона. Людвиг Лофтон, барон Лофтон из Лофтона в графстве Оксфордшир.

– И все же я не думаю, что Лофтон так уж запутался, – произнес сэр Джордж, выходя из комнаты. – Что ж, Юсти, отложим отъезд до завтра, но тогда уж, пожалуйста, поедем первым же поездом.

Леди Мередит согласилась ехать первым же поездом, и они перешли в гостиную; здесь миссис Робартс и получила свое письмо. Прочтя его, Фанни не сразу поверила, что ее муж, приходский священник Фрамли и друг семьи леди Лофтон, отправляется гостить к герцогу Омниуму. Во Фрамли-Корте царило убеждение, что все, связанное с герцогом Омниумом, тлетворно и пагубно. Он был виг, холостяк, картежник, человек безнравственный во всех отношениях, безбожник, совратитель юношества, заклятый враг молодых жен, пожиратель чужих имений, в чьем обществе матери страшились за сыновей, сестры – за братьев; хуже того, отцы дрожали за дочерей, а братья – за сестер. Дистанция между окружением герцога Омниума и окружением леди Лофтон была огромна и не должна была сокращаться.

Не следует забывать, что миссис Робартс свято верила во все эти ужасы. Неужто ее муж и впрямь вселится в чертоги Аполлиона, укроется под крылами Люцифера? Лицо ее опечалилось, и она еще раз очень медленно прочитала письмо, включая и красноречивый постскриптум.

– Ах, Юстина! – выговорила она наконец.

– Неужто и у тебя дурные вести?

– Даже не знаю, как рассказать. Вот, наверное, тебе лучше прочесть самой. – И она протянула леди Мередит мужнино письмо – впрочем, без листка с припиской.

– Что скажет ее милость? – воскликнула леди Мередит, складывая письмо и убирая обратно в конверт.

– Что мне делать, Юстина? Как ей сказать?

И две дамы принялись обдумывать, как смягчить гнев леди Лофтон. Миссис Робартс еще вчера сказала, что уйдет домой сразу после ланча, и не передумала, даже когда Мередиты собрались остаться еще на день. Теперь леди Мередит посоветовала подруге уйти, как решено, и ничего пока о преступлении мужа не говорить, а злополучное письмо переслать леди Лофтон из дома.

– Маменька не узнает, что ты получила его здесь, – сказала леди Мередит.

Однако миссис Робартс сочла такой образ действий трусостью. Она знала, что муж поступает дурно, чувствовала, что он и сам это понимает, и все равно почитала своим долгом его защищать. Как ни ужасна будет буря, пусть эта буря обрушится на ее, Фанни, голову, а не на голову Марка. Так что она сразу поднялась к леди Лофтон и постучала; леди Мередит пошла с ней.

– Войдите, – неласково отозвалась леди Лофтон.

Они застали ее милость за письменным столиком; она сидела, подперев голову рукой, перед ней лежало утреннее письмо. Вообще-то, писем было два: одно от лондонского адвоката леди Лофтон, другое от ее сына этому адвокату. Довольно будет сказать, что оба они касались немедленной продажи части оксфордширского имения, о которой упоминал мистер Соуэрби. Лорд Лофтон сообщил адвокату, что землю надо продать немедленно и его друг Робартс уже должен был разъяснить это все матушке. Затем адвокат написал леди Лофтон, чье согласие требовалось непременно, но та, увы, еще ничего об этом деле не слышала.

В ее глазах продажа семейной земли была ужасна; ужасно, что молодому человеку с доходом пятнадцать-двадцать тысяч не хватает денег, ужасно, что сын сам ей не написал, ужасно и то, что ее священник, которого она сама выбрала сыну в друзья, замешан в эту историю, знает то, чего не знает она, служит посредником в скверных делишках ее сына. Все было ужасно, и леди Лофтон сидела нахмурясь, с тяжелым сердцем. Что до нашего бедного священника, мы можем сказать, тут он если в чем и провинился, то лишь в недостатке храбрости, из-за которого так и не исполнил поручение друга.

– В чем дело, Фанни? – спросила леди Лофтон, едва дверь отворилась. – Юстина, если тебе что-нибудь от меня нужно, я через полчаса спущусь.

– Фанни получила письмо и хочет поговорить о нем тотчас же, – сказала леди Мередит.

– Что за письмо, Фанни?

У бедной Фанни душа ушла в пятки; письмо она держала в руке, но еще не решила, показывать ли его леди Лофтон.

– От мистера Робартса, – проговорила она.

– Что ж, думаю, он задержится в Чолдикотсе еще на неделю. Меня это нисколько не огорчит, – ответила леди Лофтон довольно резко, ибо по-прежнему думала о ферме в Оксфордшире. Неблагоразумие молодых – острый нож благоразумию старших. Не было женщины менее скупой, менее жадной, чем леди Лофтон, но продать семейную землю для нее было все равно что отрезать кусок от сердца.

– Вот письмо, леди Лофтон, быть может, вам лучше его прочесть.

И Фанни протянула ей письмо, вновь оставив приписку у себя. В гостиной она несколько раз перечитала каждое слово, но так и не поняла, хочет ли муж, чтобы письмо показали леди Лофтон. В любом случае он защищал себя лучше, чем сумела бы она, так что, наверное, пусть ее милость прочтет все сама.

Та заглянула в письмо и нахмурилась еще сильнее. Она и до того была настроена против его автора, и все прочитанное лишь усиливало ее предубеждение.

– О, так он едет в епископский дворец? Что ж, он вправе сам выбирать себе друзей. «Гарольд Смит, один из здешних гостей»! Какая жалость, голубушка, что он не познакомился с мисс Прауди до встречи с вами, а то ведь мог бы стать епископским капелланом! Гатерумский замок! Он что, и туда едет? Тогда я должна сказать честно, Фанни, я больше не желаю его знать.

– О, леди Лофтон, не говорите так, – со слезами на глазах проговорила миссис Робартс.

– Мама, мама, не надо так говорить, – взмолилась леди Мередит.

– Но, дорогая, что мне сказать? Я не могу говорить иначе. Вы же не хотите, чтобы я лгала? Человек вправе сам выбирать друзей, но нельзя водиться с двумя разными кругами, во всяком случае, если к одному принадлежу я, а к другому – герцог Омниум. Епископ едет! Больше всего на свете я ненавижу лицемерие.

– Но тут нет лицемерия, леди Лофтон.

– А я, Фанни, говорю, что есть. «Отложить свою защиту»! Скажите пожалуйста! Зачем человеку оправдываться перед женой, если он поступает благородно? Его собственные слова его обличают. «Ошибкой было бы не поехать»! Кто из вас станет меня убеждать, будто мистер Робартс и впрямь считал себя обязанным ехать? Это лицемерие, никак иначе не назовешь.

Но к этому времени бедная плачущая жена уже утерла слезы и приготовилась дать отпор. Чрезмерная суровость леди Лофтон придала ей храбрости. Она знала, что обязана защитить мужа от нападок. Будь леди Лофтон помягче, миссис Робартс не нашла бы, что возразить.

– Мой муж, возможно, неосмотрителен, – сказала она, – но он не лицемер.

– Очень хорошо, дорогая, тебе виднее, однако, на мой взгляд, это очень похоже на лицемерие. Не правда ли, Юстина?

– Мама, пожалуйста, умерь свои чувства!

– Умерить! Прекрасно! Как умерить свои чувства, когда тебя предали?

– Вы же не хотите сказать, что мистер Робартс вас предал? – спросила жена.

– О нет; конечно нет. – И она продолжила читать письмо. – «Все бы сочли, что я беру на себя право судить герцога». Разве он не мог бы теми же словами оправдать визит в любой дом королевства, сколько угодно непотребный? Мы все в каком-то смысле должны друг друга судить. «Кроули»! Походи он чуть больше на мистера Кроули, это было хорошо для меня, для прихода, да и для вас, голубушка. Да простит меня Бог, что я его сюда пригласила. Больше мне нечего сказать.

– Леди Лофтон, я должна сказать, что вы очень к нему несправедливы… очень несправедливы. Я не ждала такого от друга.

– Дорогая, вы должны бы знать, что я не стану кривить душой. «Написал Джонсу»… да, легко написать бедному Джонсу. Пусть бы лучше написал Джонсу и препоручил ему все свои обязанности. Тогда он мог бы стать домашним капелланом у герцога.

– Я уверена, мой муж исполняет свои обязанности не хуже любого другого священника в епархии, – ответила миссис Робартс, вновь заливаясь слезами.

– А вы должны учить за него в школе, вы и миссис Подженс. Что ж, раз здесь его младший священник, жена и миссис Подженс, я вообще не знаю, зачем ему возвращаться.

– Мама, – сказала Юстина, – пожалуйста, пожалуйста, не будь с ней так строга.

– Дай мне дочитать, дорогая. А, вот и про меня. «Конечно, ты расскажешь ее милости, куда я еду». Он не предполагал, что вы покажете мне это письмо.

– Вы так думаете? – Миссис Робартс протянула руку за письмом, которое леди Лофтон вовсе не собиралась возвращать. – Я сочла, так будет лучше, я правда так считала.

– Позвольте мне уж дочитать до конца. Что? Он смеет слать мне свои нахальные шутки? Да, я вряд ли когда-нибудь полюблю доктора Прауди. «Вопрос долга»! Ну, ну, ну. Не прочла бы своими глазами, не поверила бы. «Сказали бы, что мне нельзя ехать к герцогу Омниуму, поскольку я из прихода леди Лофтон»! И хорошо, если б так сказали. Людям, годным для этого прихода, не место в доме герцога Омниума. И я думала, он понимает это лучше кого бы то ни было. Я обманулась, вот и все.

– Он ничем вас не обманул, леди Лофтон.

– Надеюсь, он не обманет вас, голубушка. «Еще деньги»… да, ему наверняка понадобятся еще деньги. Вот ваше письмо, Фанни. Оно меня очень огорчило. Больше ничего сказать не могу.

И она, сложив письмо, вернула его миссис Робартс.

– Я думала, правильнее будет его вам показать, – проговорила та.

– Не важно, показали бы вы его или нет; конечно, меня надо было известить.

– Он особенно просил сообщить вам.

– Ничего удивительного; ему бы не удалось это от меня скрыть. Еще бы он бросил свои обязанности и уехал жить с игроками и развратниками у герцога Омниума, а я ничего не узнала!

Этого Фанни Робартс снести не могла. Она забыла про леди Лофтон, забыла про леди Мередит и помнила только о муже – что он ее муж, несмотря на свои ошибки, добрый и любящий, и что она – его жена.

– Леди Лофтон, – сказала она, – вы забываетесь, говоря так при мне о моем муже.

– Как? – воскликнула ее милость. – Вы показываете мне такое письмо, а я не должна говорить, что думаю?

– Не должны, если думаете так несправедливо. Даже вы не вправе говорить со мной таким образом, и я не стану вас слушать.

– Фу-ты ну-ты!

– Правильно ли ему или неправильно ехать к герцогу Омниуму, судить не возьмусь. Он сам себе судья, не вы и не я.

– А когда он вас бросит с неоплаченным счетом от мясника и без денег на обувь для детей, кто тогда будет его судить?

– Не вы, леди Лофтон. Если придет такая беда – а ни вы, ни я не вправе ее ждать, – я не приду к вам за помощью после того, что сейчас услышала.

– Прекрасно, голубушка. Можете пойти к герцогу Омниуму, если вам это больше по сердцу.

– Фанни, идем отсюда, – сказала леди Мередит, – зачем ты стараешься разозлить мою мать?

– Я не хочу ее злить, но я не могу слушать, как его оскорбляют, и не вступиться за него. Если я не стану его защищать, кто станет? Леди Лофтон наговорила о нем ужасных вещей, и это неправда.

– Ах, Фанни! – воскликнула леди Мередит.

– Прекрасно, прекрасно! – сказала леди Лофтон. – Вот ваша благодарность.

– Не знаю, что вы называете благодарностью, леди Лофтон, но не хотите же вы, чтобы я молча слушала, как чернят моего мужа? Он не живет с такими людьми, про которых вы сказали. Он не бросил свои обязанности. Если бы все священники столько времени проводили в своих приходах, иным из них это было бы на пользу. И когда он едет к герцогу Омниуму, есть разница, что он едет туда с епископом. Не могу объяснить почему, но знаю, что есть.

– Особенно когда епископа сравнивают с дьяволом, как сделал мистер Робартс, – сказала леди Лофтон. – Можно добавить к ним герцога Омниума, и они вместе изобразят трех граций, верно, Юстина? – И леди Лофтон горько рассмеялась собственному остроумию.

– Думаю, теперь я могу идти, леди Лофтон.

– О да, конечно, голубушка.

– Мне очень жаль, если я вас рассердила, но я никому не позволю ругать при мне мистера Робартса. Вы были к нему очень несправедливы, и я должна это сказать, даже если вас рассержу.

– Довольно, Фанни, это уже слишком, – сказала леди Лофтон. – Вы уже полчаса мне выговариваете, что я не поздравила вас с новым другом вашего мужа, а теперь начинаете по новой. Я не буду такого терпеть. Если вам нечего больше мне сказать, то лучше вам уйти.

Лицо леди Лофтон при этих словах было суровым и непреклонным. Миссис Робартс никогда не слышала от своей доброй приятельницы таких слов, да и вообще ни от кого не слышала, поэтому не знала, как себя вести.

– Очень хорошо, леди Лофтон, – сказала она, – тогда я пойду. До свидания.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Сноски

1

«Все говорили всё хорошее» (см. примечания в конце книги).

Вернуться

2

Сзади (лат.).

Вернуться

3

Мать (фр.).

Вернуться