Бут Таркингтон
Элис Адамс

Booth Tarkington

ALICE ADAMS

© Е. Янко, перевод, 2026

© Издание на русском языке. ООО «Издательство АЗБУКА», 2026

Издательство Азбука®

Глава 1

Пациент, человек старомодный, полагал, что сиделка ошибается, когда открывает оба окна нараспашку, и энергичное ее несогласие лишь распаляло в нем ненависть. Каждый вечер он повторял и без того ясную всем здравомыслящим людям мысль о том, насколько ночной воздух пагубен для организма.

– Мисс Перри, нельзя бесконечно испытывать человеческое тело, – недовольно предупреждал он. – Даже ребенку достает разумения понять, что нельзя – да, нельзя – больному человеку на сквозняк, да и здоровому тоже! «Закрывай окно на ночь, здоров ты или болен! – с детства говорила мне матушка. – Никакого ночного проветривания, Вёрджил. Никакого!»

– Догадываюсь, что ее матушка говорила ей то же самое, – предположила сиделка.

– Без сомнения. Моя бабушка…

– Конечно, мистер Адамс, ваша бабушка не могла думать иначе! Но это было во времена, когда всю центральную равнину покрывали неосушенные болота. И причиной предосторожности, вероятно, являлись живущие там комары: они кусали людей, люди заражались малярией… Ведь тогда не было принято закрывать окна сеткой. Но сейчас окна защищены, нас никто не покусает, поэтому будьте паинькой, успокойтесь и ложитесь спать, вам это нужно.

– Спать! Как бы не так!

Уж он-то знал, что апрельские сквозняки самые опасные; ему их точно не пережить, и он не мог молчать об этом.

– Диву даешься, сколько всего человеческий организм способен вынести, – произнес он в последний апрельский вечер. – Но вам на пару с доктором будет урок, когда мое здоровье наконец сдастся! А то всё травите, травите и травите человека этим апрельским воздухом…

– Больше не будем, – нетерпеливо перебила его мисс Перри. – Завтра воздух станет майским, а майский воздух гораздо лучше для здоровья, не так ли? Хватит переживать, будьте умницей, отправляйтесь на боковую.

Она дала ему лекарство, поставила стакан на столик между кроватями, вернулась на свою койку, и через несколько минут оттуда раздался негромкий храп. Изможденный мистер Адамс сменил гнев на иронию:

– На боковую! Ага, уснешь тут, благодарю покорно!

Однако, пусть и урывками, он спал, и ему даже что-то снилось; впрочем, сны забывались, прежде чем он успевал открыть глаза, и, ворочаясь в минуты пробуждения, Адамс обыкновенно считал, что ночью не сомкнул век. Город давил на него, представляясь неким огромным, беспокойным животным, ворочающимся в темноте за окном. Он тоже лежал, прикрывшись, как одеялом, облаком влажного ночного тумана и стараясь притихнуть на несколько предрассветных часов, но внутри него что-то беспрерывно ерзало, не давая уснуть окончательно. Пытаясь замереть, город то и дело бормотал о вчерашнем дне, а затем принимался громыхать днем наступающим. «Совиные трамваи», развозящие последних пассажиров, то и дело ухали вдалеке на поворотах; фабрики в покрытом сажей предместье клацали металлом; на востоке, западе и юге на запасных путях пыхтели и стучали колесами маневровые паровозы; сам воздух едва слышно гудел и вибрировал от бессчетных проводов, словно ведущих перекличку с подземными коммуникациями.

В молодости Адамс едва ли обращал внимание на подобные звуки, вторгающиеся в сон: даже болея, он находил в них доказательство гордой причастности к жизни в «настоящем городе», но теперь, в пятьдесят пять, он начал их ненавидеть, мечтая забыться сном. Так и говорил: «Они действуют мне на нервы», – впрочем, сейчас на нервы ему действовало практически все.

Он слушал, как тележка молочника проезжает под окнами, останавливаясь у каждого дома. Молочник несет бутылки к задней двери, тогда как лошадка медленно бредет дальше к следующей калитке и дожидается там. «К Поллокам отправился, – думал Адамс, прикидывая обстановку. – Прокисшего молока им на завтрак. Вот, Андерсонам поставил. Сейчас к нам пойдет. И еще эта безмозглая скотина! Ей все равно, что люди в такой час спят!» Последняя мысль относилась к лошади, которая вдруг принялась стучать стальными подковами по мостовой, а затем шумно встряхнулась и зазвенела всей сбруей, видимо, отгоняя не по сезону раннюю мошку. В окна начали просачиваться первые лучи рассвета; внезапно зачирикал проснувшийся воробей, перебудив соседей на деревьях во дворике, включая зычноголосую малиновку. Птицы нестройно распелись, и вскоре их голоса слились в единый хор.

«Спать? Уснешь тут теперь!»

Ночные звуки сменились дневными, далекое гудение паровозов стало казаться еще пронзительнее, чем час назад в темноте. Перед домом кто-то прошел, весело насвистывая и думая о спящих людей даже меньше, чем кобыла молочника; за ним проследовала толпа цветных рабочих – Адамс так и не понял, возвращаются они домой с ночной смены или, наоборот, отправляются на фабрику, но было ясно, что настроение у них неплохое. Грубый, дикарский хохот задолго предвосхитил их появление и никак не смолкал, когда они уже ушли.

Ночник возле графина с водой, прикрытый от глаз Адамса газетой, по-прежнему горел и все сильнее раздражал больного. Мысли блуждали, путались и походили скорее на игру воображения, нежели разума, а попытка лампочки противостоять рассвету казалась особенно неприятной, причем Адамс никак не мог сообразить, что именно так его коробит. И чем ближе он подходил к разгадке, тем проворнее ускользало понимание, распаляя злость. Впрочем, если бы ночник выключили, Адамсу не стало бы веселее: будь он чуть прозорливее в своих измышлениях, то сообразил бы, что мерцание ночника, это жалкое поползновение бороться с восходящим солнцем, разбудило в его душе полупогребенные мысли о весьма болезненных моментах собственной биографии.

Несмотря на шум с улицы, Адамс опять задремал, того не осознавая, и открыл глаза, разбуженный сиделкой, которая как раз поднималась со своей койки. Это зрелище, надо отметить, не доставило ему удовольствия. Она повернулась к нему помятым лицом, похожим на глиняный слепок в мастерской скульптора, оставленный лежать на жаре. Окончательно она проснулась, обретя подобающую ловкость, лишь когда выключила ночник и подала больному общеукрепляющее.

– Разве не прекрасно? Мы отлично провели еще одну ночь! – воскликнула женщина и отправилась в ванную переодеваться.

– Ну, ты-то да! – проворчал Адамс, дождавшись, пока за ней закроется дверь.

Тут он услышал движение в комнате напротив, и понял, что проснулась дочь. Он понадеялся на ее скорый приход, ибо девочка оставалась единственным человеком, не вызывающим в нем раздражения, хотя и о ней думать не хотелось, как не хотелось думать ни о ком на свете. Но первой его навестила жена.

На ней был свободный хлопковый халат, а из-под платка, который она повязывала на ночь и еще не сняла, выбилась седеющая прядь. Миссис Адамс искренне старалась казаться приветливой.

– Тебе все лучше и лучше! Это сразу видно, стоит только на тебя посмотреть, – прощебетала она. – Мисс Перри говорит, что ночь опять прошла замечательно.

Адамс иронично хмыкнул, выказав пренебрежение мнением сиделки, а затем, желая еще более прояснить ситуацию, добавил:

– Она-то, как всегда, спала отлично!

Жена, однако, продолжила растягивать губы в улыбке:

– Ты злишься, и это хороший знак: ты уже практически здоров.

– Кто, я?

– А кто же еще?! Вёрджил, не сегодня, так завтра ты будешь на ногах… Слабость, конечно, сохранится, но и это ненадолго. Через пару недель ты точно поднимешься.

– Кто, я?

– Именно!

Она рассмеялась, подошла к столу в центре комнаты, чуть отодвинула стакан с лекарством, перевернула книгу на другую сторону и еще несколько секунд простояла там, делая вид, что прибирается, хотя на самом деле почти ничего не трогала.

– Ты выздоравливаешь, – рассеянно повторила женщина. – Скоро наберешься сил, как раньше, даже станешь еще крепче. – Тут она умолкла, отводя взгляд, и вновь защебетала: – Осмотришься и наконец-то найдешь себе дело получше.

Тут на поверхность проступило нечто важное для них обоих: пусть она произносила слова легко и весело, в голосе слышался предательский надлом, перешедший в дрожь на последнем слове. При этом миссис Адамс упрямо продолжала суетиться вокруг стола, отвернувшись от мужа, вероятно потому, что они были давным-давно женаты и она прекрасно знала, как он сейчас смотрит на нее, и предпочитала как можно дольше не встречаться с ним взглядом. Он же не сводил с нее глаз и вдруг заговорил, немного сбиваясь, как это делают больные люди, охваченные волнением:

– Вот оно что. На это ты намекаешь.

– Намекаю? – удивленно и снисходительно переспросила мисс Адамс. – Вёрджил, где же тут намеки?

– Что ты там сказала про «получше»? Разве это не намек?

Миссис Адамс повернулась к мужу лицом, подошла к кровати и хотела взять за руку, но он быстро отдернул пальцы.

– Тебе вредно нервничать, – сказала она. – Но, когда ты поправишься, выхода не будет. Тебе нельзя опять в ту же яму.

– В яму? Ты так это называешь? – Его голос зазвенел от гнева, несмотря на болезненное состояние, а жена в ответ затараторила:

– Вёрджил, тебе никак нельзя возвращаться. Это плохо для всех, сам знаешь, как плохо.

– Пожалуйста, не говори мне, что я знаю, а что нет!

Внезапно она сложила ладони в горестной мольбе:

– Вёрджил, ты же не вернешься в ту яму?

– Ну и словечко ты выбрала! – произнес он. – Назвать контору ямой!

– Вёрджил, если не хочешь поступиться ради меня, так подумай о детях. И не говори, что не исполнишь того, о чем мы все тебя умоляем, ты сам в глубине души хочешь этого. А если на тебя снова найдет твоя обычная блажь и, вопреки рассудку, ты поступишь по-своему, пусть лучше я об этом не узнаю, еще раз мне такое не перенести!

Адамс свирепо посмотрел на жену.

– Хорошо же ты поддерживаешь больного! – бросил он, но она больше не умоляла: теперь, вместо всяких слов, миссис Адамс показала мужу, как ее глаза наполняются слезами, после чего встряхнула головой и удалилась.

Адамс остался один, дыхание сбилось, грудь вздымалась в такт рвущемуся из него гневу.

– Чудненько! – зло прохрипел он. – Это же надо такое больному сказать! Вот ведь!

Помолчав, он вдруг начал издавать тихие звуки, похожие на смех, однако на лице не было ни капли радости.

– Хлеб наш насущный дай нам на сей день! – добавил он, показывая, что успел привыкнуть к выходкам своей жены.

Глава 2

На самом деле миссис Адамс искренне переживала за мужа, но так умело держала себя в узде, что не успела сделать три шажка от его двери до комнаты напротив, как следы волнения сгладились. Лицо стало будничным, без оттенка печали, и она вошла в уютную спальню дочери, где Элис, полуодетая, сидела перед туалетным столиком и играла с отражением в трехстворчатом зеркале в голубой эмалевой раме. Точнее, девушка занималась этим всего за секунду до появления матери в дверном проеме: жестикулировала и манерничала, сцепляла пальцы на затылке, откидывала голову назад, дерзко и шаловливо поднимая подбородок, изображала сначала изможденную улыбку, а затем презрительно-снисходительную, ни на миг не забывая о кокетстве, – но стоило двери приоткрыться, как Элис торопливо заняла руки укладыванием густых каштановых волос.

Руки у нее были чудесные – нежные и изящные. «Лучшее из того, что в ней есть!» – сказала про них бесчувственная подружка, поставив эту замечательную черту в списке достоинств Элис Адамс выше ума и душевных качеств. В любом случае Элис и на остальное не жаловалась. Ее часто назвали миловидной: похвала весьма сдержанная, скорее подходящая для девушек неприметных, чем для красавиц, но определенно заслуженная. Ей подходило это слово, даже когда она вела себя тихо и спокойно, хотя такой ее мало кто видел, разве что дома, да и то изредка. На людях она вся словно состояла из жестов, и злые языки утверждали, что так Элис выставляет напоказ свои чудесные ручки; однако руки выступали в унисон с телом: первыми начинали движение плечи, а затем не только ладони, но и ступни подчинялись единому порыву красноречия.

Впрочем, подобная выразительность служила лишь аксессуаром для ее лица, на котором живость достигала апогея, и однажды это довело до беды, когда впервые приехавший в город неотесанный юнец попытался описать впечатление от такого щедрого фонтана эмоций. Он сказал, что «ее глазки блестят, а личико веселенькое, как будто на кураже». Да еще и проглотил первую гласную в слове «кураж». Но отнюдь не особенности его произношения подарили подружкам Элис неувядающий повод посмеяться: в данном случае юноша отделался гораздо легче, чем получательница комплимента.

Миссис Адамс принялась настолько яростно утешать дочь, расхваливая «веселость и кураж», которых в помине нет у тех деревянных кукол, повторяющих злосчастные слова на все лады из чистой зависти, что Элис, получив неожиданно горячую поддержку, попросила маму не защищать ее так «вне семейного круга» и тем самым довела женщину до слез, потому что негоже детям ставить под сомнение ум родителей. А по мнению Элис, ее мать частенько нуждалась в разъяснениях.

Вот и этим утром девушка по-учительски приветствовала ее, так сказать, предупредила в форме просьбы, особенно настойчивой после того, как ей показалось, что позирование перед зеркалом не скрылось от родительского взора. Но она беспокоилась зря, мать уже тысячу раз видела кривляния ни о чем не подозревающей Элис перед трельяжем и, опять уловив краем глаза гримаску, не придала ей никакого значения.

– Давай, мама, входи уже и дверь за собой закрой! Умоляю, не оставляй щели, а то вдруг кто заглянет!

– Некому заглядывать, – сказала миссис Адамс, затворяя дверь. – Мисс Перри внизу, а…

– Мам, я слышала, как ты заходила к папе, – прервала ее Элис все тем же недовольным тоном. – И разговор слышала; не надо так расстраивать бедняжку, особенно в этом его состоянии.

Мать присела на краешек кровати.

– Ему с каждым днем все лучше, – спокойно произнесла она. – Он почти выздоровел. Доктор так говорит, мисс Перри тоже, и если мы не приведем его в чувство сейчас, то потом нам это точно не удастся. Он отправится в свою яму, как только поднимется на ноги… сама увидишь! И, стоит ему туда зайти, он там настолько глубоко окопается, что нам его больше не вытянуть.

– Хорошо, но ты все равно могла бы говорить с ним поласковее.

– Я правда стараюсь, – со вздохом ответила мать. – Но ему от моих стараний ни жарко ни холодно. Элис, все-таки я знаю твоего отца лучше, чем ты.

– Я одного не понимаю. До свадьбы люди готовы сделать друг для друга все, что угодно. Почему они перестают себя вести так же после свадьбы? Когда в молодости вы с папой обручились, он бы для тебя горы свернул. И все потому, что ты знала, как им управлять. Почему он сейчас тебя не слушается?

Миссис Адамс опять вздохнула и вместо ответа коротко хмыкнула, но Элис не отставала:

– Почему сейчас ты ничего не можешь? Почему не попросишь его так, как просила, когда вы были влюблены? Попробуй, мам, вместо того чтобы донимать его ворчанием.

– Это я-то ворчу, Элис? – несколько преувеличенно возмутилась миссис Адамс. – Тебя задевает моя манера заботиться о тебе?

– Перестань, тут не на что злиться. Просто ответь. Почему нельзя проявить чуть больше такта в разговорах с отцом? Почему ты не общаешься с ним так, как общалась в молодости, до свадьбы? Никогда не понимала и не пойму, отчего люди меняются настолько сильно.

– Думаю, однажды ты все-таки поймешь это, – задумчиво произнесла мать. – Особенно после двадцати пяти лет брака.

– Ты продолжаешь увиливать. Почему нельзя сказать прямо?

– Элис, есть вопросы, ответ на которые никогда не понять молодым.

– Хочешь сказать, мы не доросли до понимания? Сомневаюсь. В двадцать два года у девушки ума хватает. А ум являет собой ту самую способность понимать, разве нет? Стоит ли мне жить двадцать пять лет с мужем, чтобы понять, почему ты такая нетактичная с отцом?

– Сначала ты должна понять кое-что другое. – Голос миссис Адамс задрожал. – Могла бы уж заметить, как больно ты меня иногда ранишь. Некоторые вещи молодым не осознать одним лишь разумением, а когда ты достаточно повзрослеешь, чтобы научиться понимать то, о чем ты меня сейчас спрашиваешь, ответ тебе будет уже не нужен. Элис, отца тебе не понять, ты не знаешь, насколько сложно изменить его мнение, если он решил упрямиться.

Элис встала и принялась надевать юбку.

– Скандалы никогда никого ни в чем не убеждали, – бросила она. – По-моему, лаской и увещеванием добьешься большего.

– Лаской и увещеванием! – В устах матери это прозвучало гораздо ироничнее. – Ага, было время, когда я тоже так считала! Но это не работает – и всё тут!

– Мама, кажется, ты забыла, что такое ласка.

Не пробило и половины восьмого, а глаза миссис Адамс во второй раз за утро заблестели от слез.

– Другого я от тебя и не ждала, Элис; ты никогда не упустишь возможность задеть, – тихо проговорила она. – А если вдруг хоть разок промолчишь, то я только диву даюсь!

Но Элис, казалось, целиком ушла в процесс одевания и уже не слышала ее.

– Мам, согласись, на свете есть способы повлиять на мужчину получше, чем читать ему мораль.

– Мораль, Элис? – Миссис Адамс всхлипнула.

Дочь напористо продолжила:

– Положись на меня, уж я заставлю папу сделать так, как мы хотим.

– Еще скажи, что я все испортила. Ладно, с этой минуты я не вмешиваюсь, можешь на меня положиться.

– Пожалуйста, не говори так, – не замедлила ответить Элис. – Я уже достаточно большая и вижу, что нажимать нужно со всех сторон, однако я думаю, не следует его злить, он от этого еще больше упрямится. Может, ты и понимаешь его лучше, чем я, но я, в отличие от тебя, кое-что заметила. Идем! – Она дружески коснулась плеча матери и направилась к двери. – Я к нему сейчас заскочу поздороваться.

Она продолжала на ходу застегивать блузку и, зайдя к отцу, одной рукой держалась за пуговицу, а второй дотронулась до его лба.

– Бедняжечка, папочка! – весело начала она. – Только ему становится лучше, как его сразу злят, и болезнь возвращается. Вот ведь беда!

Отец грустно поглядел на дочь из-под меланхолических бровей:

– Вижу, ты слышала, как ко мне приходила твоя мать.

– Тебя я тоже слышала! – Элис рассмеялась. – К чему это все?

– Ох, так уж у нас заведено!

– Заведено, что мама пытается убедить тебя попробовать что-то новое, когда ты поправишься? – спросила Элис с невинной игривостью. – Чтобы денег в доме побольше стало?

Его скорбный лоб стал более скорбен, чем обычно. Глубокие горизонтальные морщины поползли вверх, выражая столь привычную для Элис степень страдания.

– Да, и поэтому денег в доме не останется совсем, вот увидишь.

– Нет же! – Элис улыбнулась и, покончив с пуговицами на блузке, обеими руками потрепала отца за щеки. – Только представь, сколько великих возможностей открывается для столь знающего человека, как ты! Папочка, я ни капли не сомневаюсь, что, если ты захочешь, ты непременно разбогатеешь.

Печать скорби на его лице стала еще глубже.

– А не кажется ли тебе, Элис, что мы, при нынешнем положении вещей, никогда не бедствовали?

– А вот и не при нынешнем! – Она вновь с улыбкой погладила его по щекам. – Когда-то мы не бедствовали, нам удавалось сводить концы с концами, но при нынешнем положении я не устаю восхищаться маминой хозяйственной сметкой, и, по-моему, она стесняется беспокоить тебя практическими вопросами, пока ты лежишь. Но не бери в голову, думай лучше о том, как поскорее поправиться.

– Знаешь, – начал мистер Адамс, – не так-то просто человеку в моих летах изыскивать великие возможности, о которых ты говоришь. С середины шестого десятка как-то привыкаешь видеть риски при отказе от привычного и переходе на новое.

– Какой сердитый! – весело воскликнула дочь. – Разве я не попросила тебя не думать о подобном, пока совсем не выздоровеешь? – Она наклонилась и чмокнула отца в переносицу. – Вот так! А я побежала завтракать. Не унывай! Адьё!

Она в очередном порыве ободрения помахала ему милой ручкой из-за закрывающейся за ней двери.

Грациозно спускаясь по узкой лестнице, Элис насвистывала мотивчик и отбивала такт пальцами по перилам; все еще насвистывая, она вошла в столовую, где завтракали мать и брат. Уолтер, тощий, нездорового вида парень лет двадцати, желчно поприветствовал садящуюся за стол девушку.

– Тебе все как с гуся вода! – сказал он.

– Нет, это совсем не так, – беспечно ответила Элис. – Тебя-то, Уолтер, что давит?

– Не буду перекладывать это на твои плечи! – огрызнулся он, посчитав, что эффектно парировал: издав смешок, брат уткнулся в свой кофе с видом человека, удачно провернувшего дельце.

– У Уолтера вечно сплошные секреты! – Элис внимательно, но вполне добродушно вглядывалась в юношу. – Что бы он ни сказал или ни совершил, все делается будто бы на потребу сидящих внутри него зрителей, которые неизменно ему рукоплещут. Взять его последние слова: он полагает, будто они что-то значат, но если и так, то сие есть секрет между ним и тайными зрителями внутри него! И ничегошеньки мы с тобой, мамочка, про Уолтера не знаем, да?

Уолтер вновь хмыкнул, словно подтверждая выдвинутое Элис предположение, и, допив кофе, вынул из кармана мятую голубую пачку, вытащил оттуда пожелтевшими пальцами кривую сигарету, зажег ее, затем как человек, утомленный пустяками, которому пора вернуться к действительно важным делам, подтянул штаны на ремне и вышел из комнаты.

Дверь за ним закрылась, и Элис расхохоталась:

– Секрет ходячий. Не пора ли тебе, мам, разузнать о нем побольше?

– Я уверена, он хороший мальчик, – задумчиво ответила миссис Адамс. – У него хватило смелости жить без всех тех преимуществ, которыми обладают ровесники его круга. Он ни разу мне не пожаловался.

– Это ты про то, что вы его в колледж учиться не отправили? – воскликнула Элис. – Ушам не верю! Да у него не хватило запала старшую школу-то закончить!

Миссис Адамс вздохнула:

– Сдается мне, Уолтер растерял амбиции, когда все те, с кем он рос, уехали в интернаты на востоке, готовиться к поступлению в колледж, а мы не смогли себе позволить его туда отправить. Если б только отец меня тогда послушал…

Элис перебила ее:

– Какая чепуха! Уолтер ненавидел книги, и учебу, и спорт тоже, раз уж на то пошло. Никогда не видела, чтоб он стремился к чему-то хорошему. Мама, как ты думаешь, что он по-настоящему любит? Он ведь должен хоть что-то любить, но что именно, ты догадываешься? Как он проводит свое время?

– Ну, бедняжка весь день на работе у Лэма. Не выходит, пока не закончит в пять. Своего времени у него немного.

– Хорошо, только вот мы садимся ужинать в семь, и он всегда опаздывает, а сразу после еды уходит из дома неизвестно куда! – Элис покачала головой. – Это раньше он общался с сыновьями друзей нашей семьи, но теперь вряд ли.

– А что ему еще остается? – возразила миссис Адамс. – Бедное дитя, в этом нет его вины! Мальчики, с которыми он дружил в детстве, разъехались по колледжам.

– Да, но, когда они возвращаются на каникулы или выходные, он к ним тоже не идет. И к нам они больше не приходят.

– Наверное, завел новых друзей. В его возрасте нормальное желание – с кем-то общаться.

– Да, – неодобрительно подтвердила Элис. – Но что это за друзья? Лично мне кажется, что он играет в бильярд в каком-нибудь городском притоне.

– Нет же, уверена, он не такой, – запротестовала миссис Адамс, но в ее тоне не было убежденности. Затем она добавила: – Для него все поменялось бы, если бы только твой отец смог…

– Мам, перестань! Это не мне доказывать нужно, сама знаешь, и, если бы мы сумели хотя бы на пару дней оставить отца в покое, мы бы добились гораздо большего. Пообещай, что ты не станешь ему ничего говорить до тех пор, пока… ну… пока он сам не сможет спуститься в столовую. Договорились?

Миссис Адамс прикусила вдруг задрожавшую губу.

– Полагаю, Элис, что кое в чем я разбираюсь получше тебя. Я все-таки чуть постарше.

– Вот и умница! – Элис со смехом выскочила из-за стола. – Помни, что ты пообещала, и постарайся его развеселить. Попрощаюсь-ка я с ним перед выходом.

– Куда ты собралась?

– Ох, дел полно. Сначала забегу к Милдред посмотреть, в чем она будет сегодня вечером, потом в городе куплю метр шифона и узкую ленту для новых бантиков на туфельки… Ты же дашь мне денег?..

– Если он пожелает мне их дать!

Мать продолжила причитания, пока они шли к лестнице, но час спустя заглянула к Элис с купюрой в руке.

– Деньги он держит в ящике стола, – объяснила она. – Наконец-то признался.

В ее словах слышались отголоски возбуждения, и Элис, присмотревшись, заметила влажный блеск в глазах матери.

– Мамочка! – вскричала девушка. – Ты же не делала того, что пообещала не делать, да?.. Не при мисс Перри!

– Мисс Перри занималась его бульоном, – спокойно ответила миссис Адамс. – К тому же ты ошибаешься, если думаешь, что я что-то там пообещала. Я говорила, что ты можешь мне доверять, ибо я знаю, как мне поступить.

– Иными словами, ты опять взялась за свое!

Элис развернулась, направилась к отцовской двери, распахнула ее, вошла внутрь и ласково положила ладошку на сердитый лоб:

– Бедненький папочка! Прямо беда, как его все огорчают. А ему прежде всего нужен покой! И не надо ему твердить, что пора выкарабкиваться из той ямы, в которой он так долго проработал, и начинать приносить нам счастье и богатство! Он и сам все знает!

Сказав это, Элис в утешение чмокнула его и весело удалилась, помахав в проеме закрывающейся двери очаровательной ручкой, напоминающей белую бабочку.

Глава 3

Миссис Адамс оставалась в спальне дочери, но ее настроение, кажется, успело перемениться за едва ли не минутное отсутствие Элис.

– Что он там сказал? – быстро спросила она с надеждой в голосе.

– Сказал? – раздраженно повторила Элис. – Да ничего. Я ему не позволила. Послушай, мам, самое лучшее для тебя – это держаться подальше от его комнаты, поскольку не похоже, что ты войдешь и промолчишь о том самом, а если уж ты заговоришь, то мы никогда не заставим его поступить правильно. Никогда!

Ответом ей послужила тоскливая тишина, затем миссис Адамс отвернулась от дочери и направилась к выходу.

– Да ладно, послушай! – вскричала Элис. – Я лишь дала маленький совет, а ты раздуваешь целую трагедию!

– Ничего подобного. – Миссис Адамс остановилась, глотая слезы. – Я просто… просто иду вниз протереть пыль.

Все еще не глядя на дочь, она вышла в коридор и закрыла за собой дверь. Элис слышала, как она спускается, и в звуке шагов непостижимым образом слышалась обреченность.

Элис помешкала, вздохнула и с возгласом: «Проклятье!» – вернулась к делам повеселее. Она надела изящный тюрбан цвета зеленого яблока, с тусклой золотой лентой, накинула на него белую вуаль, но на лицо ее не опустила, закрепив ткань надо лбом, после чего облачилась в мягкое коричневое пальто, дерзкое и строгое одновременно. Придирчиво осмотрев себя в высоком зеркале, девушка достала из ящика в туалетном столике черную кожаную визитницу с резными серебряными уголками, пустую внутри.

Она открыла другой ящик, в котором лежали две белые коробочки для карточек, на первой была простая надпись «Мисс Адамс», на второй – гравировка готическим шрифтом «Мисс Адель Таттл Адамс». Последней Элис пользовалась в свой «французский период», через который проходит большинство девушек, но, вероятно, почувствовала, что это время миновало, ибо, нахмурив брови, задумчиво поглядела на содержимое – и карточки водопадом обрушились в мусорную корзину возле стола. Элис наполнила визитницу карточками «Мисс Адамс», нашла пару свежих белых перчаток, сунула под мышку пальмовую тросточку с костяным набалдашником и отправилась по делам.

Она спускалась по лестнице, застегивая перчатки с тем же задумчивым выражением лица, с каким покончила с «Адель»[1], выбросив ее из жизни. Спускалась медленно и задержалась на нижней ступеньке, озираясь: еще чуть-чуть, и задумчивость могла бы перейти в горечь. Правда, это состояние не было связано с расставанием с «Адель».

Каркасный особнячок Адамсов, возведенный лет пятнадцать назад, постепенно становился пережитком колониального стиля. Адамсы переехали в него из дома в стиле королевы Анны, который снимали, пока не пришла пора шагнуть вверх по лестнице моды. Но пятнадцать лет – долгий срок для Средней Америки, даже если речь идет о здании; тем более построенном столь непрочно, хотя Адамсы и не подозревали об этом недостатке дома, пока не прожили в нем некоторое время. «Прочный, компактный и удобный» – таковы были инструкции для архитектора, и лучше всего ему удалась компактность. Элис, задержавшись внизу возле лестницы, находилась одновременно в коридоре и в гостиной, так как единственной перегородкой между ними, если таковую вообразить, служили две деревянные колонны, выкрашенные в белый цвет. Эти сосновые столбики успели облупиться и искрошиться у основания; на одном из них образовалась трещина, грозящая перерасти в сквозную; пол из «твердых пород древесины» стал неровным; стены в углах утратили незыблемость, и обои отошли там, где под ними рассыпалась штукатурка.

Комнаты обставлялись беспорядочно, сначала из свадебных подарков, хотя имелись и более древние предметы; например, два больших кресла-качалки и подставка для ног принадлежали матери миссис Адамс и пришли сюда из времен жесткого коричневого плюша и фанеры. Дом украшали картины и вазы. Миссис Адамс не скрывала, что обожает вазы, и каждое Рождество муж преподносил ей вазу в подарок, такую, какую советовал продавец, долларов за двенадцать-четырнадцать. Картинами прозывались в том числе офорты в золоченых рамах: Реймс, Кентербери, шхуны у пристани; Элис помнила из детства, как отец иногда подходил к этим шхунам и хвалил изящество их отражения в воде. Но надо отметить, он давным-давно потерял интерес к подобным вещам… «Да и ко всему прочему», – подумалось девушке.

Еще наличествовали две акварели в барочных рамах: на первой под увитой виноградной лозой перголой в Амальфи[2] стоял итальянский монах, а на второй, едва ли не метровой, цвели ирисы. Их нарисовала четырнадцатилетняя Элис и подарила маме на день рождения. Девушка без особой гордости скользнула по ним взглядом, отдав предпочтение гигантской фотографии Колизея, которую считала «единственной хорошей вещью» в комнате, приписывая ей особую ценность, и ничуть не сожалела о том, что пришлось побороться за право повесить эту громадину на видное и почетное место над камином. В течение многих лет там располагалась гравюра на стали с дотошным изображением Висячего моста у Ниагарского водопада. Почти такая же большая, как ее замена, гравюра была преподнесена мистеру Адамсу коллегами по отделу в конторе «Лэм и компания». Адамс разгорячился, когда дочь решила перевесить мост с глаз долой в «коридор наверху», и ему удалось несколько дней сопротивляться даже по прибытии в дом Колизея в заказной дубовой раме. Когда отец сдался, Элис, конечно же, развеселила его, и ей так и не пришло в голову, что можно одинаково сомневаться в художественных достоинствах обоих произведений.

На всем: на картинах, на вазах, на обитых плюшем старинных качалках и подставке для ног, на трех позолоченных стульях, на новом чинцевом[3] кресле и сером бархатном диване – на всем лежал привычный налет сажи. Она впиталась в каждую нить кружевных занавесок, придав им неприятный оттенок; она лежала на подоконниках и пачкала оконные стекла; она покрывала стены и марала потолок, ее слой становился темнее и толще в углах помещений. Это не являлось следствием лености хозяйки: от этого проклятия невозможно было избавиться, свидетельством чему служили некогда белые колонны, испещренные невыводимыми пятнами. Налет сажи постоянно прибывал, а щетки только загоняли ее еще глубже во все поверхности.

Однако описанное безобразие тоже не было причиной недовольства Элис, она привыкла, что темный слой с каждым годом становился все толще. К тому же девушка знала, что пройди хоть тысячу миль, вряд ли найдешь город чище, да и все ее подруги, вне зависимости от семейного процветания, страдали от той же напасти. Воистину, пока вся страна топилась каменным углем, те, кто считал себя победнее, могли утешаться мыслью, что чистота – это добродетель и благословение, которые за деньги не купишь.

Элис дошла до входной двери, и погрустневшее лицо чуть просветлело, став совсем ясным, как только снаружи ее встретил весенний ветерок. Все печали остались позади, когда девушка спустилась по мощенной кирпичом дорожке на тротуар, оглядела улицу и заметила, что клены вдоль проезжей части, невзирая на вдыхаемую ими черную пыль, опушили кроны тысячами зелененьких точек.

Девушка повернула на север, быстро ступая по преображенному зарождающейся листвой рисунку теней на земле; наконец застегнула перчатки, вынула тросточку из-под мышки и застучала ей немного не в лад своим скорым шажкам. Ее походка выглядела так, словно Элис спешит по важному делу, ведь чрезмерно узкая юбка, несмотря на короткую длину, мешала двигаться естественно, но девушке нравилась эта теснота, являющаяся частью ее модного спектакля.

Другим пешеходам, наверное, это тоже нравилось, и они могли бы проявить свое восхищение чуть откровеннее, однако на первом же перекрестке Элис, будь она почувствительнее, получила бы глубокую травму. На обочине в ожидании трамвая стояла пожилая дама в черном шелковом наряде, вся будто составленная из шаров, с лицом, похожим на побитый морозом персик. Со всей своей наивностью она выразила неодобрение по поводу приближающейся к ней чужеродной грации. Круглые блеклые глазки точно узрели мерзость, скользнув по высоким каблукам украшенных пряжками туфелек и яростно вперившись в пальмовую трость, показавшуюся украшением не только излишним, но оскорбительным.

Заметив, что девушка приветствует ее, шаровидная леди торопливо прогнала укоризну с лица.

– Доброе утро, миссис Даулинг, – спокойно поздоровалась Элис.

Миссис Даулинг ответила улыбкой столь же убедительной, как жуткий оскал Санта-Клауса, а когда девица миновала ее, фыркнула вслед сквозь плотно сжатые губы.

Звук получился громкий и красноречивый, хотя сама женщина не поняла, каким образом выдала свои мысли, ибо всю жизнь свято верила, что остальные люди видят ее такой, какой она сама себе кажется, и слышат лишь то, что она намеренно им говорит. Дома по вечерам окно в спальне всегда зашторивал муж.

После этого столкновения Элис на несколько секунд стала серьезной, но затем ее утешило поведение джентльмена лет сорока или около того, приближающегося к ней. Подобно миссис Даулинг, он начал проявлять интерес к появлению Элис еще издали, но признаки его внимания были ощутимо приятнее. Как и миссис Даулинг, он не осознавал, что Элис прекрасно его видит и понимает. Он провел рукой по кашне, проверяя, красиво ли оно лежит у воротника, пригладил лацкан пальто и поправил головной убор, все это время стараясь казаться занятым и глядя исключительно в тротуар, а когда подошел к девушке на несколько футов, поднял глаза и, изобразив едва ли не театральное удивление, победно улыбнулся, решительно снял шляпу и отвел на расстояние вытянутой руки.

Элис ответила именно так, как он пожелал бы. Тросточка в правой руке резко остановила движение, а левая рука поднялась так, словно хозяйка хотела прижать ее к сердцу. Элис улыбнулась и вдруг чуть прикусила зубками нижнюю губу. Несколько месяцев назад она видела, как на сцене это делает актриса, и теперь машинально повторила, безупречно ее сымитировав; впрочем, жест, изображающий попытку дотронуться до сердца, был полностью изобретением девушки под влиянием момента.

Джентльмен проследовал дальше, а когда Элис прошла мимо, водрузил шляпу на голову. Для Элис он сам по себе ничего не значил, разве что польстил откровенным восхищением ее красотой. Был он средних лет, грузен телом и обременен семьей; Элис его знала давно, но весьма поверхностно – они ни разу и пяти минут не беседовали; тем не менее в эту мимолетную встречу она сыграла свою роль не хуже, чем в пантомиме про испанские страсти.

Она сделала это не ради него и даже не для того, чтобы произвести на него впечатление – разве только как на посланника. Элис действовала импульсивно, под влиянием одной из тысячи проносящихся в голове мыслей, пусть и не облеченных в слова. Но мысль, однако, существовала, подталкивая ее изображать милую «испанскую» пантомиму для всех встреченных знакомцев, таких как этот солидный господин. По так и не сформулированному в словах мнению Элис, вдохновленный ею мужчина получал право говорить о ней хорошо в свете; больше того, он был обязан рассказать некоему великолепному и пока неизвестному холостяку, насколько она прелестна, насколько таинственна.

Элис с серьезными видом шла вперед, немного взволнованная возможностью взаимного влечения к призрачному кавалеру благородных кровей, который непременно «ждет» ее где-то там или уже ищет, ибо она гораздо чаще представляла себя ждущей, пока он находится в поиске, а временами подобное положение вещей казалось ей столь реалистичным, что она невольно шептала: «Жду. Просто жду». Иногда добавляла: «Жду его!» Но ей исполнилось двадцать два, посему она обрела способность завершать такие мистические беседы, смеясь над собой, хоть и с толикой мечтательности.

Элис подошла к группке цветных детей, угрюмо копошащихся в луже на входе в грязную аллею; заметив ее, они побросали свои занятия и округлили глазенки. Элис одарила их роскошной улыбкой, но они были слишком ошарашены увиденным чудом и не поняли, что это проявление дружелюбия. Пока девушка обходила лужу, один из них сказал:

– Леди с палкой! Х-хосподи!

Элис знала, что такие дети нередко поминают Бога всуе, и потому не ужаснулась. Однако ее расстроил неблагожелательный оттенок в тоне говорившего. Мальчишке было лет шесть, но жало критики одинаково остро в устах грубиянов всех возрастов, и Элис почувствовала себя неловко с этой тросточкой в руке. Да и миссис Даулинг косо посмотрела именно на палку; и другие дамы поднимали брови и кривили рты, скользнув по ней взглядом; теперь-то Элис вспомнила, как одна или две невольно приостановились, ее увидев.

Элис попадались леди с тросточками в нескольких журналах, потому-то она сразу приобрела сей аксессуар, не задавшись вопросом, действительно ли он в моде, хотя бы в провинции. Напротив, глазеющие на нее женщины явно не знали, что перед ними не эксцентричная чудачка, а глашатай новых славных веяний. Прежде чем выйти на улицу, Элис нанесла немного помады на губы и щеки, что оказалось совершенно бессмысленным действом, ибо из-за смущения девушка зарделась естественным румянцем.

Вдруг по дороге ей навстречу поехал ослепительно сияющий черный закрытый автомобиль с полированными стеклянными окнами. Внутри, будто в роскошной гостиной, восседали три прекрасные леди в трауре и сплетничали. Завидев Элис, они схватили друг дружку за руку. Потом внезапно очнулись и, проезжая мимо, торжественно кивнули Элис, но она краем глаза успела заметить, что, как только автомобиль оказался почти за ее спиной, рты сверкнули зубами, а черный шелк перчаток замелькал в порыве общего веселья.

Румянец на лице девушки расплылся шире румян и ярче их запылал при одной мысли о чрезмерной теплоте улыбки и приветствия, подаренных смешливым дамочкам. И тут Элис пронзила острая боль: она их узнала, ведь это были женщины из семьи того самого Лэма, главы «Лэм и компания», на которого ее отец начал работать еще до рождения дочери.

«Они и жалованье его знают! А если пока не знают, то теперь точно поинтересуются!» – промелькнуло в голове вместе с горькой мыслью о том, что они мгновенно оценили стоимость ее наряда и, конечно, столь позабавившей их палки.

Элис сунула трость под мышку, не желая больше размахивать ею, от эмоций дыхание участилось и стало прерывистым. Променад казался приятным ровно до момента, когда несколько кварталов назад она столкнулась с солидным господином, а потом прогулка пошла наперекосяк, да и жизнь тоже пошла наперекосяк, но она не намеревалась снисходительно наблюдать за крушением. Эти Лэмши считают ее и ее трость смешными? Так вот сами они выскочки, раз думают, что если у девушки отец работает на их деда, то у нее нет права на выдающийся стиль, а ведь стиль у нее действительно выдающийся! Вероятно, другие девицы с мамашами с ними согласятся и примутся осмеивать ее в своем кругу и даже, что совсем неприемлемо, выставят ее перед мужчинами глупой притворщицей. Мужчины же как овцы, для женщины стать им пастухом и отправить в загон – раз плюнуть. «Скажут держаться поближе к своим, – подумала Элис. – И заставят поверить, что я-то отнюдь не своя. И зачем тогда жить?»

Все надежды казались потерянными, пока из-за угла на перекрестке не появился элегантный молодой человек и не зашагал по направлению к Элис. Он, видимо, намеренно замедлил шаг, дабы продлить приближение, а так как они не были знакомы, то причиной могло служить только его желание подольше любоваться ею.

Элис подняла милую ручку к броши у горла, прикусила губку – не с улыбкой, но загадочно – и, стоило ее тени коснуться незнакомца, с серьезным видом подняла на него взор. Через секунду, дойдя до нужного ей дома, она помешкала на дорожке, ведущей через ухоженный газон к откровенно дорогому особняку. Приятно и импозантно входить в такой дом на глазах у других, но Элис вошла не сразу. Она остановилась, рассматривая кусочек цемента, который строители забыли отскоблить с массивной кирпичной кладки ворот. Состроив хмурую гримаску, Элис, как придирчивая хозяйка, недовольно отколупнула его металлическим наконечником трости. Если бы кто-то оглянулся, он бы ничуть не усомнился, что она здесь живет.

Сама Элис даже не посмотрела, увидели ее или нет, догадываясь, что, скорее всего, увидели. Так или иначе, девушка с удвоенной энергичностью оставила ворота позади и весело проследовала по въезду, ведущему к дому ее подруги Милдред.

Глава 4

Утро у Адамса выдалось беспокойное, и ближе к полудню он попросил мисс Перри позвать Элис, желая ей что-то сказать.

– По-моему, я слышала, как она ушла пару часов назад или даже раньше, – ответила сиделка. – Но я проверю.

Вернулась она быстро: миссис Адамс подтвердила, что Элис нет дома.

– Да. Она пошла к мисс Милдред Палмер узнать, что та наденет сегодня вечером.

Адамс устало взглянул на мисс Перри, но промолчал, не задавая вопросов; он давным-давно привык к тому, что представлялось ему женским жаргоном, еще более невнятным, когда они пытались давать разъяснения. Он смог постичь истину: лучшая политика для мужчины – слушать и не пытаться вникать. Больной проводил мисс Перри печальным взглядом до кресла-качалки у окна и по ее спокойствию понял, что она-то наверняка знает, зачем нужно идти две мили пешком, когда можно позвонить по телефону и задать простой вопрос, не покидая дома. К тому же мисс Перри нисколечко не задумывалась о причине, по которой Элис важно быть осведомленной, что именно будет на Милдред сегодня. Адамс еще мог себе объяснить, почему дочь волнует то, что будет надето на ней самой. «Конечно, она хочет выглядеть опрятно, с иголочки, чтоб не придраться», – размышлял он, но в то же время осознавал собственное бессилие объяснить, отчего чужая одежда стала неотъемлемой частью жизни Элис.

Она не в первый раз совершала подобный променад: то и дело ходила к Милдред или другой подружке посмотреть, что та наденет, а когда возвращалась домой с девичьих или дамских посиделок, тотчас спешила поделиться с матерью подробнейшими описаниями увиденных нарядов. Если Адамсу случалось присутствовать при разговоре, он мог опознать «органди», или «тафту», или «шифон» как слова, означающие разные ткани, но прочее настолько изобиловало техническими подробностями, что он, как несчастный мальчонка на проповеди, лишь сидел и ждал окончания. Такой же тайной для него оставался интерес жены: она мало думала о собственных платьях и упоминала их торопливо и извиняющимся тоном, зато, когда речь заходила о чужой одежде, миссис Адамс не пропускала ни словечка дочери.

– А вот и девочка, – пробормотал мистер Адамс, услышав щелчок входной двери, благо тонкие стены дома не препятствовали звукам. Не успела Элис войти, как миссис Адамс позвала ее с верхнего этажа, стоя недалеко от двери в комнату мужа.

– Что она сказала?

– Она сегодня такая вредная, – ответила Элис, поднимаясь по лестнице. – На нее иногда находит: притворяется, словно еще не решила, но я-то знаю, она выберет палевый креп-жоржет с малином[4].

– Разве ты не говорила, что она уже надевала его к Паттерсонам? – спросила миссис Адамс, когда Элис добралась до второго этажа. – А еще, по твоим же словам, она была в нем у…

– Все не так, – довольно нетерпеливо перебила Элис. – Она только раз была именно в таком наряде и, конечно, не выбрала бы сегодня то, что люди видели неоднократно.

Мисс Перри открыла дверь комнаты Адамса и встала у порога:

– Ваш отец желает знать, не зайдете ли вы к нему на минутку, мисс Адамс.

– Бедняжка! Уже иду! – воскликнула Элис и быстро прошагала в комнату, оставив сиделку в коридоре. – Папа, в чем дело? Отлежал свою старенькую спинку и теперь она жутко болит, я угадала?

– Утро выдалось нехорошее, – сказал Адамс, и дочь ласково погладила его по руке. – Я думал…

– Я же просила тебя этим не заниматься! – весело укорила отца Элис. – Будет нехорошо, если ты станешь делать все наоборот. Быстро переставай думать!

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Примечания

1

Имена Алиса (Элис) и Адель имеют единый корень «благородный» и изначально являлись сокращениями от одного и того же имени – Аделаида. – Здесь и далее примеч. перев.

Вернуться

2

Амальфи – город в Италии.

Вернуться

3

Чинц (ситец) – индийская ткань изо льна или хлопка, украшенная рисунком, чаще всего с цветочными и растительными мотивами на светлом фоне.

Вернуться

4

Малин, или мехельнское кружево – коклюшечное кружево из бельгийского города Мехелена.

Вернуться