Арон Родович
Имперский детектив КРАЙОНОВ. ТОМ V

Глава 1

Звонок

Экран светился в полумраке столовой. Имя на экране: «Драгомиров М.»

Я посмотрел на Катю. Она смотрела на телефон, потом на меня, и по тому, как сжались её губы, я понял, она тоже прочитала имя.

– Извини. – Я взял трубку.

Голос в трубке был женским. Тонкий, с тем дрожанием, которое выдаёт человека, державшегося из последних сил и уже теряющего хватку.

– Господин Роман?

Я узнал голос. Элизабет Белозерская – звонила с телефона Максима.

– Элизабет, – удивился я. – Что случилось?

– У меня ситуация, – она вдохнула, коротко, рвано. – Он пропал.

– Кто пропал?

– Максим.

Пауза. Свечи на столе качнулись от моего дыхания, и тишина поместья за окнами была такой, что я слышал, как Катя поставила стакан на стол – мягко, аккуратно, чтобы не мешать.

– В смысле пропал? – спросил я. – Ты звонишь с его телефона. Вышел из квартиры и потерялся или не вернулся?

– Да, – её голос сорвался на полтона выше. – Он вышел из квартиры и не вернулся. Телефон оставил здесь. Три часа назад. Три часа, Роман. Я не знаю, что делать. Я думала позвонить его отцу, но… Виктор Михайлович в принципе наши отношения принял, но я не думаю, что он хотел бы услышать такие новости от меня. Тем более по телефону. Тем более ночью.

Три часа. Человек вышел из квартиры без телефона и пропал на три часа. В одиннадцатом часу вечера. Максим Драгомиров – наследник графского рода, человек, у которого охрана, деньги, связи и минимум три причины никуда не ходить пешком ночью.

– Элизабет. – Голос держался сам, без усилия. – Ты сейчас где?

– В нашей квартире.

– Хорошо. Скинь мне адрес, я приеду.

– Спасибо, – выдохнула она, и в этом «спасибо» было столько облегчения, что мне стало не по себе. Человек, которого она любит, пропал, и единственное, за что она цепляется – детектив, которого она видела дважды в жизни.

Я положил трубку. Посмотрел на экран: 23:14. Посмотрел на Катю.

Катя сидела в кресле, поджав ноги, обхватив колени руками через халат. Губы чуть надуты. Зелёные глаза смотрели на меня, и в них читался вопрос, которого она пока не задала.

– Катя, – начал я. – Мне нужно уехать.

– Сейчас? – брови сошлись к переносице. – Ром, полночь.

– Я знаю.

– Кто звонил?

– Элизабет Белозерская. Девушка Максима Драгомирова. Звонила с его телефона.

Катя молчала. Ждала продолжения. Я ценил это – умение ждать факты, прежде чем лезть с выводами.

– Максим ушёл из квартиры три часа назад и не вернулся, – сказал я. – Без телефона. Кто-то позвонил ему, он вышел, сказал «десять минут» – и пропал. Элизабет в панике.

– Драгомиров, – повторила Катя, и я увидел, как её лицо изменилось. Надутые губы разжались, глаза стали серьёзнее. Она знала, кто такие Драгомировы. Дочь Иосифа Каца не могла не знать. – Это графский род.

– Мой первый серьёзный клиент. Первое дело, с которого я начал. Если с ним что-то случилось, и я мог помочь, но не поехал…

– Я поняла, – она кивнула. – Поеду с тобой.

– Нет.

– Ром…

– Катя, – я сел на край стула рядом с ней. – Послушай. Я не знаю, что там произошло. Может, он загулял с тем, кто ему позвонил, может – что-то серьёзное. Мне нужно приехать, осмотреться, поговорить с Элизабет. Тащить тебя среди ночи к чужим людям, которые в панике и туда, где пропал человек и непростой человек – не лучшая идея. Неизвестно, что может случиться с девушкой или их квартирой, если это входит в план злоумышленников. Там не безопасно.

– Я не чужая там, – парировала она. – Я дочь барона Каца. Драгомировы знают мою семью.

– Именно поэтому не нужно. Если это дело, а оно уже пахнет делом, мне нужно работать, и чем меньше посторонних людей окажут я на месте пропажи, тем лучше. Элизабет сейчас на нервах. Увидит тебя, начнет нервничать сильнее, сбиваться. К тому же ты можешь нечаянно смазать улики, потрогать стакан, передвинуть стул. Все это важно и сейчас, пока это только произошло, мне нужно поехать туда одному, осмотреться и опросить Элизабет.

Пауза. Сжатые губы, наклон головы – она обдумывала, и я видел это по ритму дыхания.

– И потом, – добавил я, – у меня есть для тебя занятие получше. Ты ведь хотела посмотреть дом?

Она посмотрела на меня, и я видел, как работает её голова: взвешивает, считает, принимает решение. Катя Кац, дочь бизнесмена, привыкшая к тому, что решения принимаются быстро, а эмоции – отдельно.

– Ладно, – сказала она. – Останусь. Но ты мне всё расскажешь. Всё, до последней детали. Когда вернёшься.

– Когда вернусь.

– Тогда я пока осмотрю дом? Попрошу твоего Якова показать, что тут к чему. Видишь – у тебя всё никак времени нет мне экскурсию устроить.

– Осматривай. – Яков, скорее всего, ещё не спит. – Я думаю, он не уснет, пока не уснем мы.

– Он вообще спит?

– У меня есть основания сомневаться.

Она усмехнулась – коротко, одним уголком рта – и я подумал: привыкну к этой усмешке.

– Мне где ложиться? – спросила она. – В гостевой или у тебя?

– У меня, – сказал я, и слово вышло легко, как будто я говорил его всю жизнь.

– Ром, – она встала, подошла, положила мне ладонь на щёку. Тёплую, мягкую, пахнущую мылом. – Ты точно вернёшься?

– Точно. Элизабет живёт в Серпухове. Час туда, час обратно по ночным дорогам, час на месте. К трем, примерно, буду дома.

– К трем, – повторила она, и в голосе было предупреждение. Тихое, ласковое предупреждение, от которого мне стало ясно: если я не вернусь к этому времени, будут последствия. Мягкие, рыжие, зеленоглазые последствия, от которых не спрячешься.

Она поцеловала меня. Коротко, в уголок губ, и её дыхание было тёплым, и на секунду мне захотелось плюнуть на всё – на Драгомирова, на Элизабет, на ночной Серпухов – и остаться в этом кресле, в этом халате, в этом поместье, с этой женщиной.

Но я не мог так поступить.

– Езжай, рыцарь, – сказала Катя. – Спасай графа и успокаивай его невесту.

Она отступила, запахнула халат – мой халат с закатанными рукавами, и села обратно в кресло, подобрав ноги. Свечи горели, и в их свете она выглядела так, будто была частью этого дома – частью каменных стен, дубовых балок, тяжёлых штор. Как будто дом ждал её так же, как ждал меня.

Я поднялся на второй этаж. Спальня. Нашёл джинсы, футболку, оделся, одновременно подумал о том, что нужно будет перевести сюда вещи, особенно одежду, как вовремя Женя купил вместительную машину.

Телефон вибрировал снова. Сообщение от Элизабет: адрес. Пентхаус в жилом комплексе «Парус», верхний этаж. Серпухов, улица Ворошилова.

Я набрал Женю. Один гудок. Два. На третьем – щелчок.

– Ром, – голос Жени был бодрым, с фоновым шорохом ткани. Ещё не ложился. – Чего?

– Ты далеко уехал?

– Ну… – пауза. – Нет. Мы тут с Олей…

– Ты ещё не лёг?

– Нет, мы тут как раз… – он запнулся. – Тестируем машину.

– Надеюсь, сзади чисто?

– Очень смешно, – сказал Женя. Голос стал суше. – Всё чисто, всё аккуратно. Ты же знаешь, как я люблю свои машины. Что случилось?

– По дороге расскажу. Мне нужно, чтобы ты за мной заехал. Я в поместье.

– Сейчас? – Женя помолчал. – Ром, полночь почти.

– Драгомиров пропал. Максим. Ушёл из квартиры три часа назад без телефона и не вернулся. Элизабет звонила с его номера.

Тишина в трубке. Короткая, тяжёлая, и я слышал, как Женя выдохнул – резко, через нос, тем звуком, каким он реагировал на плохие новости: не паника, не нервы, а короткий сброс воздуха, как будто тело готовится к бегу.

– Двадцать минут. Отправлю Олю на такси. А то я знаю тебя, нас там будут убивать, травить и усыплять. Скоро приеду. Жди.

– Жду.

Я спустился вниз. Яков стоял в холле – разумеется, стоял – с моей курткой в руках.

– Роман Аристархович, – сказал он. – Я слышал, что вы собираетесь уехать. Ваша куртка. Ключи от ворот – на крючке у входа. Я запру за вами и буду ждать.

– Яков, – сказал я. – Катя остаётся. Покажи ей дом, если попросит. И… присмотри за ней.

– Разумеется.

– И за котом.

– Чешир спит в кухне, – Яков склонил голову. – На полотенце, которое я положил у батареи. Он съел паштет, который я сегодня купил специально для него, и три куска мяса из моей порции ужина. Полагаю, он доволен. Хорошая животинка.

Я усмехнулся. Чешир нашёл Якова, и Яков нашёл Чешира. Два существа, работающих по одному принципу: обеспечить комфорт и получить паштет. Идеальный союз.

Входная дверь. Крыльцо. Ночной воздух ударил по лицу – холодный, с запахом мокрой земли и хвои, и после тепла дома тело слегка вздрогнуло. Гравий подъездной дорожки хрустел под подошвами, и в темноте сада горели два фонаря – садовые, жёлтые, слабые.

Из темноты сада донёсся шорох – тяжёлый, с пыхтением, с тем характерным звуком, когда что-то массивное продирается через кусты. Я остановился.

Тимошка стоял у дорожки, метрах в пяти, и смотрел на меня из-за куста. Чёрная туша в темноте, маленькие глаза поблёскивали в свете фонаря. Кабан был похож на валун с пятачком, и от его присутствия ночная дорожка к воротам приобретала определённый колорит.

– Тимошка?

Кабан хрюкнул. Глухо, коротко, с такой интонацией, будто говорил: «Уезжаешь? Ладно. Мне-то что.» Повернулся и ушёл в кусты, покачивая задом, и треск веток затих через несколько секунд.

Проводил. По-своему. Я открыл ворота, вышел за периметр. Улица была пустой, тёмной, с одним фонарём на углу. Я стоял и ждал.

Фары появились через четырнадцать минут. Мазда – та Мазда, которую Женя забрал три часа назад и которая теперь была его новой любовью, подъехала мягко, беззвучно, с той плавностью, которой у его старой Лады с механикой быть не могло. Женя за рулём, окно опущено, лицо серьёзное.

– Садись. Рассказывай.

Я сел. Захлопнул дверь. Мазда тронулась, и Женя вёл аккуратно, уверенно, и я заметил, что левая нога у него стоит на подставке, а правая работает плавно, без рывков.

– Уже привык? – спросил я.

– К автомату привыкаешь за пять минут, – сказал Женя. – К механике после автомата – никогда. Рассказывай.

Я рассказал. Коротко: звонок Элизабет, Максим ушёл три часа назад, без телефона, без охраны. Кто-то позвонил, разговор был коротким, Максим сказал «десять минут» и не вернулся.

Женя слушал молча, и пальцы на руле чуть побелели – единственный признак.

– А его охрана? – спросил он.

– Отпускают на ночь. Живёт этажом ниже.

– Охрану отпускают на ночь, – повторил Женя, и в его голосе было столько профессионального презрения, что мне захотелось с ним согласиться. – Графский наследник. Без охраны. Ночью. В Серпухове. Ром, у моих родителей охрана работает в три смены. Круглосуточно. И мы – князья. Драгомиров – хоть и граф, но с деньгами, с врагами, с делами, и он отпускает людей на ночь?

– Он считает себя в безопасности. Квартира в «Парусе», пентхаус, верхний этаж. Один вход, камеры в подъезде. Кто к нему полезет?

Хотя враги точно могли бы быть, и я даже знал потенциальных.

После всего, что было. После Авдосьи, после схемы с фальшивым диагнозом. У Драгомировых хватало врагов, и далеко не все были нейтрализованы так удобно, как хотелось бы. Авдосья сидела в родовом поместье и тратила украденные деньги. А ещё были те, о ком мы ничего не знали.

Три часа. Человек вышел по звонку и пропал. Без телефона – значит, либо забыл, либо оставил сознательно. Забыл – возможно, если спешил. Оставил – хуже, потому что это означает: он знал, что уходит ненадолго, или знал, что телефон ему не понадобится. Или – третий вариант, самый неприятный – тот, кто звонил, попросил прийти без телефона.

Я прокручивал варианты, и ни один мне не нравился. Профайлерская привычка: выстроить худший сценарий, средний и лучший, а потом работать со средним, держа худший на периферии. Лучший: Максим поссорился с кем-то, ушёл остывать, сидит в баре. Средний: его вызвал кто-то из деловых контактов, встреча затянулась, телефон он просто забыл. Худший…

Худший я формулировать не стал. Пока не стал.

Серпухов ночью был пустым и тихим. Фонари горели через один – жёлтые, натриевые, с тем болезненным оранжевым оттенком, от которого лица прохожих кажутся нездоровыми. Впрочем, прохожих не было. Витрины магазинов отражали наши фары, и город выглядел так, будто его выключили – нажали кнопку, и всё замерло. Только светофоры моргали жёлтым на пустых перекрёстках, и от этого мигания казалось, что город подмигивает: «Знаю кое-что, но не скажу.»

Женя вёл по навигатору, и мультимедийка рисовала маршрут синей линией на чёрном экране, и голос навигатора – женский, бесцветный – монотонно указывал повороты. Мазда шла мягко, тихо, и в салоне пахло новой обивкой и Жениным одеколоном – что-то цитрусовое, лёгкое.

– Женёк, – сказал я.

– М?

– Ты побрился.

– Ну и что?

– Побрился, надушился и поехал «тестировать машину». Ночью.

Женя покосился на меня. В свете приборной панели его скулы чуть порозовели.

– Ром…

– Я ничего не говорю. Я просто констатирую.

– Оля попросила покататься. Ей машина нравится. Ей… вообще нравится, когда я за рулём.

– Женя, – сказал я. – Мне не нужны подробности. Мне нужно, чтобы ты знал: я рад. Серьёзно.

Он замолчал. Пальцы на руле расслабились, и по тому, как он чуть выпрямился в кресле, я понял: ему было важно это услышать. Женя Решетников, княжеский сын, у которого девушка-простолюдинка, которую родители не одобрят, и лучший друг, чьё мнение для него весит больше, чем он сам готов признать.

– Она хорошая, – сказал Женя, глядя на дорогу. – Правда хорошая. Ты увидишь.

– Увижу, когда покажешь.

– Скоро.

Четверг. Бесконечный четверг.

Навигатор показал поворот. Женя свернул, и впереди открылся «Парус» – жилой комплекс из трёх башен, каждая этажей по двадцать пять, стекло и бетон, с подсветкой на верхних этажах. В одной из башен горело окно на последнем этаже – яркое, единственное на фасаде. Пентхаус.

Женя припарковался у входа – аккуратно, впритык к бордюру, с тем педантизмом, который он проявлял ко всему, что касалось машин. Заглушил двигатель, и тишина навалилась.

– Я вас скоро действительно познакомлю, если ты не против.

Женя смотрел на руль, и в свете приборной панели его лицо было напряжённым, и я понимал: для него это было важно. Познакомить друга с девушкой – шаг, означающий, что дело серьёзное.

– Завтра, – сказал я. – Если этот четверг когда-нибудь закончится и наступит пятница.

– Наступит, – сказал Женя и открыл дверь.

Мы вышли. Ночной воздух, холодный, с запахом бетона и мокрого асфальта. Подъезд «Паруса» – стекло, хром, электронный замок. Я набрал номер квартиры на домофоне.

– Кто? – голос Элизабет из динамика, хриплый, с тем надрывом, от которого понимаешь: человек плакал.

– Роман, – сказал я. – И Евгений, моя правая рука. Мы внизу.

Замок щёлкнул. Лифт. Двадцать пятый этаж. Кабина – зеркальные стены, мягкий свет, и в отражении я увидел себя: джинсы, куртка, мятая футболка, синяки под глазами. Рядом – Женя, в той же куртке, что была на нём при покупке Мазды, и с тем выражением лица, которое он надевал, когда ситуация требовала собранности.

Двери лифта открылись на площадку с одной дверью. Пентхаус – весь этаж. Дверь была приоткрыта, и из щели падала полоска света.

Глава 2

Элизабет открыла, едва я коснулся створки. Она выглядела так, как я ожидал и одновременно хуже: глаза красные, припухшие, волосы – тёмные, длинные – собраны кое-как, пряди выбились и прилипли к мокрым щекам. Домашняя одежда – футболка Максима, судя по размеру, и спортивные штаны. Босая. Руки чуть дрожали – мелко, часто, и она держала их перед собой, переплетя пальцы, как будто не знала, куда деть.

Это была другая Элизабет. Та, которую я видел в первом деле – в бутике, в платье, с причёской, с осанкой девушки, знающей свою цену – осталась где-то далеко. Передо мной стояла испуганная женщина в чужой футболке, и у неё пропал мужчина.

– Заходите. – Она отступила.

Пентхаус. Я был здесь мысленно, по описаниям, но видеть вживую – другое. Открытое пространство: гостиная, переходящая в кухню, панорамные окна от пола до потолка, и за ними – ночной Серпухов, россыпь огней, тёмные пятна парков, красные точки антенн на горизонте. Потолки высокие, метра четыре, освещение – скрытые светильники по периметру, тёплый свет. Мебель: дизайнерская, но обжитая, с тем налётом быта, который появляется, когда в квартире живут двое – плед на диване, кружка на журнальном столике, книга корешком вверх. Техника дорогая: огромный экран на стене, акустика по углам, и всё это сделано со вкусом, с тем чувством меры, которое стоит дороже самих вещей.

У кухонного острова на барном стуле сидела девушка. При нашем появлении встала – плавно, одним движением, от которого качнулись каштановые волосы до плеч. Лет двадцать, может чуть больше. Симпатичная – из тех, кто это знает, но держит при себе. Карие глаза, внимательные, с тем лёгким прищуром, который бывает у людей, привыкших оценивать обстановку раньше, чем в неё входить. Лёгкий макияж, аккуратные брови, тонкая цепочка на шее, уходящая за вырез свитера. Джинсы в обтяжку, кроссовки, свитер – но всё сидело так, будто она одевалась перед зеркалом. Спина прямая, плечи расправлены – спорт или танцы, и то и другое одинаково вероятно.

Держалась спокойнее Элизабет, и это бросалось в глаза – две девушки в одной квартире, одна вся дрожит, вторая сидит прямо и ждёт.

– Света, – сказала она, протянув руку. Рукопожатие было коротким и уверенным. – Подруга Элизабет. Она позвонила мне в девять с чем-то, я была в кафе через два квартала, после тренировки. Дошла пешком минут за пятнадцать.

– Роман Крайонов, – я пожал ей руку. – Это Женя Решетников, мой напарник.

Женя кивнул – сдержанно, по-деловому, и я заметил, что он уже осматривает квартиру глазами, как обычно делают люди в новых местах.

Элизабет стояла у окна, обхватив себя руками, и по напряжению в плечах я видел, она серьезно переживает.

– Расскажи мне всё, – сказал я, подойдя к ней. – С самого начала. Когда вы вернулись домой?

– После обеда, – Элизабет повернулась от окна. Глаза мокрые, нос покраснел, голос дрожал, но она держалась. – Максим работал из дома. Созвоны, документы. Я готовила ужин. Мы сели есть около семи. Он был в хорошем настроении, шутил, рассказывал про какую-то встречу с партнёрами отца.

– Что за встреча?

– Что-то связанное с поставками. Максим сказал, что Виктор Михайлович хочет расширить складскую сеть в Подмосковье. Новые контракты. Он был доволен, говорил, что отец наконец-то доверяет ему серьёзные переговоры.

– Контракты с кем?

– Не знаю. Максим не вдавался в детали. Он вообще старается не грузить меня бизнесом. Говорит, что дом – это дом, а работа – работа.

Чистое разделение. Драгомировская школа: женщина – отдельно, дела – отдельно. Максим копировал отца, осознанно или нет.

– Хорошо. – Вы поужинали. Что потом?

– Потом я убрала со стола. Максим сел на диван, включил что-то на экране. Какой-то матч, кажется. Я мыла посуду, и он крикнул мне что-то смешное, я не помню что, что-то про команду, которая проигрывает. Всё было… обычно. Нормально. Как каждый вечер.

Голос у неё сорвался на последнем слове. «Как каждый вечер» – и именно от этого «каждого» было больнее всего, потому что обычный вечер сломался в одну секунду, по одному звонку.

– А потом телефон, – продолжила она. – Его телефон зазвонил. Он посмотрел на экран, нахмурился чуть-чуть, я заметила, потому что стояла у раковины и видела его профиль. Ответил. Разговор был коротким. Я не слышала, что ему говорили, но слышала его ответы.

– Какие?

Элизабет прикрыла глаза. Я видел, как она собирает разговор по кусочкам, монтирует из обрывков памяти.

– «Да.» Потом: «Когда?» Потом: «Хорошо. Десять минут.» Всё. Три фразы. И повесил трубку.

Три фразы. «Да» – подтверждение, что он тот, кого ищут, или согласие на предложение. «Когда?» – уточнение времени или места. «Хорошо. Десять минут» – принятие условий и обозначение срока. Разговор, в котором он получил информацию, задал один уточняющий вопрос и согласился. Торга и колебаний – ноль. Уточнений «кто вы» или «откуда номер» – тоже. Значит, знал, кто звонит. Или знал тему разговора, и ему было достаточно.

– Во сколько это было?

– Около восьми. Может, чуть позже. Я не смотрела на часы.

– С какого номера?

– Номер не сохранился. Он… – Элизабет посмотрела на телефон Максима, лежавший на журнальном столике. – Я проверила после. В списке вызовов – неизвестный номер. Входящий, длительность – минута двенадцать секунд.

Минута двенадцать. Короткий разговор. Достаточно, чтобы получить информацию или инструкцию, недостаточно для спора. И три фразы Максима укладываются в минуту с запасом – значит, говорил в основном тот, кто звонил.

– Что он сказал после звонка?

– Что ему нужно выйти. Буквально. «Мне нужно выйти, десять минут, я вернусь.» Ничего больше. Я спросила: «Куда?» Он ответил: «Вниз. Быстро.»

– «Вниз», – повторил я. – Он сказал «вниз»? Конкретно это слово?

– Да. «Вниз. Быстро.»

«Вниз» – значит, он думал, что встреча будет у подъезда. Или на нижних этажах. Или во дворе. Он не планировал идти далеко. Десять минут – спуститься, поговорить, подняться.

– Как он выглядел? Нервничал? Торопился?

Элизабет задумалась. Закусила губу – привычка, которую я помнил по первому делу.

– Нет, – сказала она. – В том-то и дело. Он был спокоен. Как обычно. Как будто ему позвонил сосед и попросил соль. Ничего особенного – надел кроссовки, серые, те, что стояли у двери, взял куртку, тёмно-синюю, лёгкую. И вышел. Телефон оставил на столе. Я даже не заметила, что он без телефона, пока не прошёл час.

– Что ещё он обычно берёт с собой?

– Кошелёк. Ключи. Телефон.

– Проверь: кошелёк и ключи на месте?

Элизабет встала, подошла к тумбочке в прихожей. Открыла верхний ящик. Достала связку ключей – тяжёлую, с брелоком в форме герба Драгомировых. И кожаный портмоне.

– Здесь, – сказала она, и голос дрогнул. – Всё здесь. Телефон, ключи, кошелёк. Он вышел без всего.

Телефон на столе, ключи в ящике, кошелёк рядом. Человек вышел из квартиры голым – в смысле информационном. «Десять минут, я вернусь.» Он был абсолютно уверен, что вернётся. Настолько уверен, что даже ключи от двери оставил, знал, что Элизабет дома и откроет.

– Час, – повторил я. – И ты не стала звонить?

– Я думала, он встретил на обратном пути соседей или решил еще пройтись, Максим иногда так делает. Через час забеспокоилась. Позвонила ему, и услышала, как телефон звонит в гостиной, на столе. Тогда начала нервничать. Проверила его телефон, увидела неизвестный номер, время звонка. Ещё через час позвонила Свете. А потом сидела и ждала, что дверь откроется.

Хронология паники. Час – беспокойство. Два – подруга. Три – звонок мне. Элизабет тянула, надеясь, что он вернётся сам, и с каждым часом надежда становилась тоньше.

– Ты знаешь, куда бы он мог пойти? – спросил я. – После того, как вышел из подъезда?

– Нет. – Элизабет покачала головой. – Я не выходила и не смотрела в окно, когда он ушел. Я просто… ждала. Сидела здесь и ждала.

В кроссовках и лёгкой куртке. «Вниз. Быстро.» Десять минут. Человек вышел за порог и растворился, а она осталась в пентхаусе, на двадцать пятом этаже, и единственное, что могла, это надеяться, что вот-вот щёлкнет замок.

Я обошёл гостиную. Медленно, по периметру, как делал всегда на новом месте, от двери по часовой стрелке, глазами по стенам, по полу, по поверхностям. Привычка из прошлой жизни, въевшаяся в мышечную память: осмотр места – ритуал, и ритуал работает, даже когда место – чужая гостиная, а повод – звонок испуганной девушки посреди ночи.

Прихожая. Элизабет сказала, что он ушел в серых кроссовках. Остальная обувь на месте – ботинки, кеды, туфли. Куртки на вешалке, нет только тёмно-синей лёгкой нет.

Взял телефон Максима со столика – чёрный, дорогой, без чехла, с царапиной на углу. Экран заблокирован.

– Код? – спросил я.

– 1409, – сказала Элизабет. – День нашего знакомства.

Код сентиментальный. Драгомиров-младший, графский наследник, ставит на телефон дату знакомства с девушкой. Милое. И предсказуемое – любой, кто знает их историю, угадал бы за три попытки.

Я разблокировал. Список вызовов: неизвестный номер, входящий, 20:07, длительность 1:12. До этого – обычные вызовы. Отец – три раза за день, все исходящие, длительность от двух до семи минут. Элизабет – дважды, короткие. Контакт «Марков» – один входящий, четыре минуты, днём. Контакт «Склад» – один исходящий, полторы минуты. Ничего странного. Рабочий ритм наследника, у которого отец контролирует каждый шаг.

Я открыл мессенджеры. Основной – стандартный, имперский. Последние сообщения: переписка с Элизабет – бытовая, тёплая, с эмодзи, которых от Максима Драгомирова я не ожидал. Переписка с «Марков» – рабочая, сухая, про документы и сроки. Групповой чат «Склад Подольск» – логистика, цифры, ничего интересного. Ни одного нового контакта за последние две недели. Ни одного удалённого чата – во всяком случае, следов удаления я не видел.

Последнее отправленное сообщение – Элизабет, в 12:45: «Купи молоко, забыл.» Бытовое. Нормальное. Человек, который собирается пропасть, обычно не просит купить молоко. Хотя – я знал случаи, когда люди перед исчезновением вели себя абсолютно нормально, потому что не знали, что исчезнут. Или – знали, но не считали это исчезновением. «Десять минут, вернусь.»

Я вернул телефон на столик. Достал свой, сфотографировал экран с неизвестным номером – на случай, если цифры понадобятся.

– Женя, – сказал я, подойдя к нему. – В здании должна быть охрана – это «Парус», пентхаус, тут точно есть камеры в подъезде. Спустись, найди дежурного, попроси показать записи. Временной промежуток – с двадцати ноль-пять до двадцати двадцати. Хочу видеть, как он выходил. И проверь, есть ли камера на улице у входа.

– А если охрана не захочет разговаривать?

– Ты княжич Решетников. Захотят.

Женя хмыкнул, полез во внутренний карман куртки и достал перстень – красный камень в серебряной оправе, с орнаментом, который я видел только на кольцах княжеских родов. Надел на средний палец правой руки, повертел – как будто примерял чужую вещь.

Я присвистнул – камень в оправе поймал свет лампы и мигнул красным, как стоп-сигнал.

– А без колечка со мной разговаривать не будут, – Женя пожал плечами, но в голосе скользнуло раздражение. Он не любил пользоваться титулом, и я это знал. Но знал и то, что ночной охранник жилого комплекса, в котором живёт графский наследник, не станет показывать записи случайному парню в куртке. А вот перстень княжеского рода – другой разговор.

– Действуй, Женёк.

Женя вышел. Дверь закрылась мягко, и в тишине пентхауса стало слышно, как гудит холодильник на кухне и как за окном, далеко внизу, проехала машина – шорох шин по мокрому асфальту.

Я повернулся к Свете. Она сидела на барном стуле и смотрела на меня тем оценивающим взглядом, который бывает у людей, умеющих слушать и запоминать. Ладони лежали на коленях, пальцы расслаблены.

– Когда ты пришла?

– Лиза позвонила мне в двадцать один двенадцать, – Света ответила сразу, без паузы, и точность удивила. – Я посмотрела на часы, когда увидела её имя на экране. В такое время она обычно не звонит. Сказала, что Максим вышел больше часа назад и не возвращается, что ей страшно. Я была в кафе на Гагарина, после тренировки, дошла пешком минут за пятнадцать.

– Ты предлагала вызвать полицию?

– Да. Элизабет отказалась.

– Полиция будет искать его утром, – сказала Элизабет из-за моей спины. – Для них три часа – ничего. Взрослый мужчина, ушёл добровольно, следов борьбы нет. Они скажут: подождите до утра. Может, загулял.

– Максим не гуляет, – тихо добавила Света. – Я Элизабет давно знаю. Максим такой… домашний. Всегда звонит, если задерживается.

Света знала привычки Максима – значит, дружба с Элизабет давняя, и Максим для неё был привычной частью картины. Или за этим скрывается что-то другое? Надо будет проверить эту версию. Вернемся к Максиму. Педант, который звонит при задержке в пять минут. И вот он ушёл без телефона, и за окном давно перевалило за полночь. Что-то выбило его из привычного поведения – что-то, казавшееся настолько простым и быстрым, что шаблон не нуждался в корректировке. «Десять минут.»

– Света, Элизабет при тебе кому-нибудь звонила, кроме меня?

– Нет, – она покачала головой. – Только мне и вам. Она боялась беспокоить отца Максима.

Я понимал, почему она не позвонила Виктору Михайловичу. Отец Максима услышит «ваш сын пропал» – и через час здесь будет армия. Охрана, люди, вопросы. И первый вопрос будет к ней: как допустила? Как будущая невеста графского наследника не заметила, что он ушёл без телефона? Не остановила, не спросила, не проследила? Элизабет Белозерская, приёмная дочь барона, девушка без собственного рода, которая и так держится в этих кругах на тонком льду. Один звонок отцу Максима, и лёд под ней треснет, даже если Максим найдётся через десять минут.

Поэтому она позвонила подруге. Потом мне. И сидела в темноте пентхауса, глядя на дверь, которая не открывалась.

Я стоял у панорамного окна. Город внизу выглядел плоским, как макет – крыши, фонари, тёмные провалы дворов, и где-то там графский наследник вышел из дома больше четырёх часов назад, получив звонок от человека, которого знал лично, но чей номер не хранил в телефоне.

Знакомый почерк. Звонок, короткий разговор, человек выходит добровольно. Никакой борьбы, никакой паники. Его позвали. Он знал, к кому идёт.

Я знал это ощущение, когда идёшь к кому-то, кому доверяешь, и даже мысль об опасности кажется лишней.

– Максим в последнее время с кем-нибудь конфликтовал? Новые контакты, странные встречи, изменения в поведении?

– Нет, – она покачала головой. – Всё как обычно. Работа, отец, я. Он даже говорил, что наконец-то всё успокоилось. После… после всей той истории.

Авдосия, Ксюша, вся история с фальшивым диагнозом, я сам это раскопал, и Максим после этого расслабился. Думал, что худшее позади.

Дверь открылась – Женя. Вошёл быстро, прикрыл за собой. Перстень уже был в кармане, пальцы правой руки потирали средний – привычка, видимо, кольцо давило.

– Охранник внизу, – сказал он негромко, чтобы Элизабет не услышала из гостиной. – Один, дежурный. Показал камеры сразу, как колечко увидел. Максим вышел через парадный в двадцать восемнадцать. Спокойно, руки в карманах, лицо расслабленное. Повернул направо от входа и пошёл по тротуару. Камера на углу здания – последняя точка. Дальше он уходит в сторону парка, и всё. Камер больше нет.

В сторону парка. Пешком, налегке, к кому-то, кого знал.

– Охранник знает, что Максим не вернулся?

– Теперь знает. Я спросил аккуратно, сказал, что Максим попросил проверить, во сколько он выходил. Охранник не задавал вопросов. Но утром, когда сменится, может доложить наверх.

– Сколько у нас времени?

– До смены – часов шесть-семь.

Я кивнул. Повернулся к Элизабет, она стояла в дверях гостиной, вцепившись пальцами в дверной косяк, и по её лицу я видел: она всё слышала.

– Элизабет, – сказал я. – Давай так. Мы с Женей сейчас пройдём его маршрут от подъезда до парка. Посмотрим, что там. Если к утру ничего не найдём и Максим не вернётся, тогда будем звонить Виктору Михайловичу. Но пока попробуем сами.

Я видел, как у неё дрогнули плечи – мелко, коротко. Облегчение. Кто-то взял на себя решение, которое она не могла принять. Кто-то сказал, пока подождём.

– Хорошо, – выдохнула она. – Хорошо.

– Жди здесь. Если Максим вернётся – звони немедленно. Если придёт кто-нибудь другой – не открывай. Никому. Света, побудь с ней.

– Конечно, – Света кивнула, и на секунду я поймал её взгляд – оценивающий, цепкий. Она смотрела так с момента нашего появления. Девушка замечала больше, чем говорила.

Мы вышли. Лифт, подъезд, ночной воздух – холодный, с привкусом мокрого бетона. Фонарь у входа горел тускло, жёлтым, и в его свете асфальт блестел.

– Направо, – сказал Женя.

– Направо.

Мы пошли. Тем же маршрутом, которым четыре с лишним часа назад шёл Максим Драгомиров, – по тротуару вдоль фасада «Паруса», мимо припаркованных машин, мимо тёмных витрин на первом этаже. Камера на углу здания – маленькая, под козырьком, красный огонёк – последняя точка, на которой его зафиксировали. Дальше тротуар уходил в сторону парка, и фонари здесь стояли реже, а деревья – гуще, и через двадцать метров темнота становилась плотной, влажной, с запахом прелой листвы.

– Четыре с лишним часа, – сказал Женя. – Вряд ли тут что-то найдём.

– Вряд ли. Но проверить стоит.

Женя промолчал. Мы шли медленно, и я смотрел под ноги, по сторонам, на кромку газона, на бордюр, на ограду парка, которая уже проступала в темноте – низкая, металлическая, декоративная. За ней начинались деревья, аллея, скамейки, и где-то в глубине, за кронами, горел одинокий фонарь.

Камеры. Я подумал о камерах – в парке могли быть свои, муниципальные, на входах и аллеях. Но в час ночи администрации нет, и записи получить можно только утром, через запрос или через кого-то, у кого есть доступ.