Лен Андреевский
Танька

© Андреевский Л., текст

© Башлачев А., текст стихотворения

© Рыбаков А., художественное оформление

© ООО «Издательство АСТ», 2026

* * *

Глава 1

Танька быстро хлебнула воды из остывшего с вечера чайника, цепко выломала из вчерашнего батона квелую корку и сунула ее в карман черного школьного фартука. О нормальном завтраке нечего было и думать: мать с утра ходила с белым лицом, что означало надвигающийся скандал. Повод для скандала лежал на продавленном родительском диване, плотно завернувшись в одеяло, и тихо постанывал в тяжелом похмельном сне. Отец вернулся домой часа в два ночи, мать к тому времени уже спала, и сейчас ярость, которой она не успела встретить его накануне, переполняла ее. Все это Танька тоже проспала, но общую канву событий считывала по опыту. Скорее всего, после ее ухода мать, доведенная до ручки безмятежностью спящего мужа, накинется на него и пропущенный вчера скандал будет с лихвой компенсирован сегодня. Пока еще длилось нервное затишье перед бурей. Мать стояла перед зеркалом в полумраке комнаты, готовая к выходу, и мазала губы помадой.

– Мама, я побежала. Мне сегодня пораньше, – робко сказала Танька от двери.

Мать вздрогнула от неожиданности, уронила помаду и заорала:

– Ах ты дрянь! Подкрадется, как вор… Что за девка тупая! Утром спокойно собраться не даст. Иди отсюда, бестолочь! Иди, чтоб глаза мои на тебя не смотрели…

Отец тоненько застонал во сне и глубже зарылся в одеяло. Таньку долго уговаривать не пришлось. Она схватила с вешалки куртку и выскочила в коридор. Дверь хлопнула, закрываясь, а она замерла в пустом коридоре и прислушалась. Погони с криками на весь подъезд сегодня не будет, по тишине за дверью поняла Танька и побежала к лестнице. Теперь перед ней до самого вечера расстилалась невероятно огромная и свободная даль жизни, где она была предоставлена самой себе. Если бы мать увидела в этот момент свою дочь, сияющую всей красотой позднего детства, она вряд ли узнала бы забитую, вечно испуганную бледную бестолочь, которая изредка тенью мелькала в дверях и послушно исчезала, когда матерью овладевал очередной приступ ярости.

Она работала главным бухгалтером в депо, с которого некогда, еще в Гражданскую войну, начинался крошечный городок Шахунья Нижегородской губернии. Изза стервозного характера бухгалтером она считалась хорошим. Муж, хоть и алкоголик, тоже занимал не последнее место в городской иерархии: какникак главный инженер молокозавода. Все это почти сразу после Танькиного рождения позволило им выбить нормальную квартиру.

Нормальной, правда, ее считали только жители бараков. У них сортиры стояли на улице, а заселение происходило по принципу «одна семья – одна комната». Уединиться в новой квартире получалось только в те счастливые моменты, когда мать была на работе. Но так как к семи часам каждого буднего вечера она неизменно оказывалась дома, тонкие стены квартиры немедленно становились проницаемы для ее присутствия. Страх перед материнскими скандалами висел здесь, как паутина по углам в деревенских сараюшках. Ни в одной из двух комнат нельзя было укрыться от ее гнева, который вспыхивал мгновенно и беспричинно. Страх превращал и отца, и дочь в пугливые привидения, скользившие по дому бесшумно и бесплотно. Как у существ не вполне человеческих, никаких прав у них не было. Мать же, единственный весомый человек в семье, имела право на всё. Она жаждала видеть обоих своих домочадцев всегда рядом, всегда с потупленными, испуганными глазами, всегда покорными, всегда безгласными.

Впрочем, Танька была рада даже этим скудным квартирным обстоятельствам. Она любила не столько квартиру, сколько дом, то есть кирпичную пятиэтажку, которая в паре со своим близнецом, домом через дорожку, украшала собой городской центр и была самым высоким зданием в городе. Дом стоял слов нет как удобно. Прямо через двор – Танькина школа. Сразу за школой – крошечный железнодорожный вокзал, а за путями, на той стороне железки, – мамкина работа, то бишь депо. Только отцу до его молокозавода, располагавшегося на самой окраине, было далековато. Пешком минут двадцать. Но его рабочий день начинался не раньше одиннадцати, так что не переломится, говорила мать, дотащится до своих жиробасов. Жиробасы – так она почемуто называла отцову работу, мрачные, вонючие цеха молокозавода.

Чтобы не длить минуты, проведенные дома с матерью, Танька давно уже придумала, что в школу ей надо пораньше: классная руководительница, математичка Регина Авдеевна, якобы требовала, чтобы Танька перед уроками проверяла домашку у троечника Витьки Гребешкова по прозвищу Гребень. Сочинять почти не пришлось. Регина действительно просила ее, отличницу, приглядеть за Витькой и помочь ему. Но первыми в расписании обычно шли история, биология или литература, которые Танька хладнокровно игнорировала, а уж Гребень и подавно. Таньке, чтобы иметь уверенную пять по биологии или уж тем более по истории и литре, надо было всего лишь восстановить в памяти предыдущий урок, который она запоминала с магнитофонной точностью, и пересказать в своей интерпретации, добавляя все, что хранилось у нее в голове по этой и смежным темам. А так как в голове у Таньки обычно хранилось много интересного, то и выходило, что ее интерпретация чаще всего оказывалась куда увлекательнее учебника. Таньке легко удавалось то, что в их школе умел редкий преподаватель, а именно превратить скучный предмет в интересный. Поэтому училки, не любившие конкуренции, ее почти никогда не спрашивали, а пятерки ставили автоматом. Гребня же оценки беспокоили мало. Жил он в старых железнодорожных бараках в самом конце длиннющей улицы Коминтерна. Отца нет, мать уборщица на вокзале, по лавкам еще двое меньших братьев сидят – что с него взять. Так что Танька, конечно, спешила в школу, но исключительно по собственному желанию. То был инстинкт, а с инстинктом шутки плохи. Как кошка бежит от собаки, так и Танька бежала из дома. Страх остаться наедине с матерью был вечным ее спутником с раннего детства.

Однако его парализующая сила действовала лишь в непосредственной близости от матери. Как только за Танькой захлопывалась дверь подъезда, память о доме мгновенно испарялась. Улица открывала перед ней ворота веселой свободы. Вот и теперь впереди лежала родная Шахунья и звонкая весенняя слякоть. Талый снег с дорожек успел соскрести дворник дядя Марат. Под ногами ничего не скрипело позимнему, зато бодро хлюпали тусклые мартовские лужи. Бледносерое небо затянули водянистые облака, которые неторопливо ползли с севера на юг, задевая брюхом крыши пятиэтажек, и грозили разразиться то ли первым дождем, то ли последним снегом. Танька вдохнула холодный, густой от влажности воздух – от угольного дыма со стороны железки на нее повеяло томительной далью и путешествиями – и побежала в школу.

Глава 2

Танькина мать, Оксана Зайцева, была родом из Горького, лежащего за синими лесами и зелеными полями в двухстах пятидесяти километрах на югозапад. Отец родился там же.

Мать с отцом познакомились еще студентами – случайно, в автобусе. Оксана со своим диковатым, плоским, слегка монгольским лицом никогда не была красавицей. Однако высоко и гордо поставленная ее голова с широкими скулами и миндалевидный разрез узких глаз действовали на молодых людей гипнотически. Откуда, из каких генетических закромов достались ей раскосые глаза, которые прежде ни у кого из родственников не наблюдались, неизвестно. Зарабатывали родители мало, жили в жалкой каморке в бараке. При этом у дочери был не только строптивый характер, но и некоторые начатки вкуса, кругозора и острая тяга к прекрасному. Оксана любила книжки, красивые платья, голливудское кино, похаживала на танцы в пристанционный ДК и даже одно время пела в заводской самодеятельности.

Но главное, что отличало ее от родителей, была неожиданная страсть: куда больше, чем шмотки и танцы, она обожала математику. Когда молодые люди начинали ей многозначительно подмигивать в общественных местах, она демонстративно доставала из сумки учебник математических задач повышенной сложности под редакцией профессора Арнольда и, насмешливо прищурившись, погружалась в чтение. В рабочем Горьком мало кто мог бы поддержать беседу со студенткой, читающей труды профессора Арнольда. Глеб Белоиван, второкурсник горьковского политеха, как раз мог. Чем он и воспользовался, увидев в автобусе восточную девушку, отгороженную от мира почтенным профессорским авторитетом.

Была весна, все горьковские набережные бушевали сиреневым цветом под вольным окским ветром. У Белоивана при виде поклонницы математики помутилось в глазах. Оксана была не столь романтична, но и ей глянулся высокий стройный брюнет хрупкого телосложения с модно зачесанной назад челкой.

Быстро выяснилось, что она готовится к поступлению в горьковский универ, разумеется, на математический факультет. Глеб же второй год изучал то, что он важно называл жировыми технологиями. До встречи с Оксаной он был влюблен в сложные цепочки органического синтеза. Цепочки отвечали Глебу взаимностью. Но Оксана затмила всё. Они начали встречаться. Девушка оказалась с характером и всем руководила сама. На первом же свидании она твердо заявила молодому человеку, что главное для нее экзамены, и точка.

В конце июля Оксана уже горько рыдала на плече у Глеба: на математический факультет она не поступила – не хватило всегото одного балла. Провал она восприняла трагически. Объявить бывшим одноклассницам, что провалилась, она позволить себе не могла и тут же отнесла документы в местный филиал Московского института советской торговли. Там экзамены были чистой формальностью. В общем, вместо высокой науки Оксана занималась теперь нехитрыми квартальными ведомостями. Надо было держать лицо, и она старательно делала вид, что увлечена экономикой. А между тем вся эта торговоэкономическая возня вызывала у нее глубокое отвращение.

Экономику им преподавали в весьма упрощенном виде. В институте и не скрывали, что готовят обычных бухгалтеров для торговых сетей. А им много теории не требовалось. Конечно, со своей университетской подготовкой и ответственностью Оксана тут же стала лучшей на курсе, где ни студенты, ни преподаватели звезд с неба не хватали. В большинстве своем ее соученики только и думали о том, как бы пристроиться к хорошей кормушке в приличном универмаге, что по умолчанию давало свободный доступ к дефициту и деньгам. Все это Оксане было противно.

А между тем у Глеба Белоивана в его политехе дела обстояли как нельзя лучше. С Оксаной он был застенчив и слегка неуклюж, зато жировые технологии высвобождали в нем какието могучие резервы характера и отчаянную дерзость первооткрывателя.

Родители, как часто бывает, гордились сыном невероятно, изо всех сил поддерживая его уверенность в себе. Сами они провели всю жизнь, обучая горьковских оболтусов литературе и русскому языку в автотехникуме при огромном ГАЗе. За плечами у старших Белоиванов было только девять классов школы и какието ускоренные педагогические курсы, оконченные сразу после войны, однако они не без гордости считали себя интеллигентами в первом поколении. Сын же первым в их исконно крестьянском роду получал настоящее высшее образование. Его успехи они простодушно принимали на свой счет. Они так и представляли себе историю своей славной фамилии – каждый следующий Белоиван будет все выше восходить по лестнице земной славы. Сначала они сами вырвались из бедного приволжского колхоза в город. Теперь вот растет сынотличник. А уж чего добьется их внук, даже подумать страшно.

Оксану они невзлюбили сразу. Она портила им всю взлелеянную годами перспективу. Во первых, она была старше их Глебушки на полгода. Вовторых, училась на обыкновенную торгашку. Ну и втретьих, в монгольском прищуре Оксаны они видели лишь хитрость и желание сесть на шею их сыну. С тех пор Глебу дома не давали прохода. Оксану полоскали и утром за завтраком, и вечером за ужином.

Родители Оксаны, у которых на шее висела еще и младшая дочь, были счастливы, когда старшая объявила о своем поступлении, – институт торговли предоставлял студентам общежитие. Как только Оксана перебралась в город, ее стали считать отрезанным ломтем. Ни о какой помощи и речи не было. Девочка выросла, съехала, а дальше уж как получится, они свой родительский долг отработали.

Глава 3

На четвертом курсе политеха Глеб предложил своей Шамаханской царице, как он ее ласково называл, выйти за него замуж. Оксана не то чтобы Глеба любила, но знала, что деваться ей некуда. В институте торговли учились в основном девушки. Две недели она думала, а потом согласилась. Глеб ей и в самом деле нравился. Во всем ее слушался, ухаживал красиво – с букетиками скромных цветов, маленькими подарками, купленными на скудную студенческую стипендию. Любовь же, как и всякая поэзия с романтикой, казалась ей привилегией людей богатых и нигде не работающих. А она со второго курса, хоть и получала повышенную стипендию, уже подрабатывала уборщицей, а потом и младшим бухгалтером в небольшом продмаге возле общаги. Какая любовь!..

Расписались постуденчески, без шума. Однако печати в паспортах еще не гарантировали создание новой ячейки общества. Жить молодым было негде. Старшие Белоиваны слышать не хотели о том, чтобы невестка обосновалась в их двушке от завода. Молодые продолжали ютиться по своим углам – Оксана в общаге, Глеб дома. Надо было думать, что делать дальше.

Глеб должен был окончить институт на год раньше жены. На этом Оксана и строила свои планы. Он будет работать, получит служебную квартиру, а она спокойно доучится, не надрываясь на подработках.

Так бы все и вышло, если бы не любовь Глеба к органическому синтезу. На пятом курсе политеха талантливый студент Белоиван почти случайно наткнулся на весьма интересный способ обеззараживания молока, которое было вечной головной болью любого молочного производства. Назывался способ красивым словом «кавитация». Явление уже было известно, но в молочном производстве не применялось. А между тем кавитация сулила те же блага, что и пастеризация, только на порядки дешевле. Институтское начальство тут же увидело в идее пятикурсника Государственную премию для него и для себя. Эти радужные перспективы по умолчанию предполагали, что молодое дарование останется на кафедре в качестве аспиранта, а там и кандидата наук.

Однако, когда речь зашла об аспирантуре, Оксана напряглась. Аспирантов, конечно, селили в общаге, где были даже комнаты для семейных, но ни о какой отдельной квартире в обозримом будущем мечтать не приходилось. Как опытный бухгалтер, она быстро подсчитала убытки и объявила, что так дело не пойдет. Научный сотрудник получал раза в два меньше, чем технолог на производстве, да и вообще наука – это для слабаков. Любой же завод для умного человека с дипломом – это возможность стремительного взлета по служебной лестнице, большие деньги и самые разнообразные блага, от квартиры до бесплатных профсоюзных путевок. На свой собственный путь в торговле она не рассчитывала – честных и принципиальных бухгалтеров недолюбливали, предпочитая иметь дело с теми, кто не боится испачкать рыльце в пушку.

Глеб поначалу принял рассуждения Оксаны за шутку. Он попытался объяснить ей свои планы. Но любимая жена требовала от него не журавлей в небе, а конкретную синицу в руке – высокую зарплату и карьеру производственника со всеми положенными льготами. И все же, когда после экзаменов и блестящей защиты диплома Глеб получил предложение остаться на кафедре, он его принял.

Оксана рвала и метала. Речь шла о настоящем предательстве. Жировая технология в ее глазах стала обретать черты коварной разлучницы. Отношения с мужем стремительно портились. Каждый день, проведенный им в лаборатории, Оксана воспринимала как супружескую измену. Она слегка утешалась большой комнатой в семейной общаге: стали жить вместе, что выходило дешевле. Однако ежедневная близость ученого мужа, к которому чуть ли не каждый вечер заваливались коллегиаспиранты, ее безумно раздражала. Онито вольные люди, а ей, извольте, пожалуйста, с утра к первой паре.

С переездом в аспирантскую общагу ее путь домой из магазина, где она подрабатывала, катастрофически удлинился. К мужу она приезжала усталая, злая и с порога начинала яростно его пилить. Это доставляло ей мстительное удовольствие. Глеб безропотно терпел и старался появляться дома как можно позже. Жену его отлучки скорее радовали. Она стала привыкать к тому, что без мужа отдыхает.

Глава 4

Все могло измениться в тот день, когда Оксана поняла, что беременна. Ее подташнивало, кружилась голова, мир вокруг сделался странно размытым. Было начало зимы, Горький радостно встречал первый настоящий снег, сыпавший с прошлого вечера. Оксана, вся в кружевах метели, шла от врача в институт и чувствовала, как снежная пыль стекает по щекам, точно слезы. Как все жестокие люди, она была сентиментальна. Под снежный плач решала, что делать. Ребенок для нее, пока еще студентки, был откровенно лишним. По ее подсчетам выходило, что диплом она получит на шестом месяце. На работу ее возьмут даже беременной – она отличница и получит, скорее всего, красный диплом. В деканате ей обещали не чтонибудь, а горьковский ГУМ. Однако беременная выпускница в любом случае вряд ли порадует тамошнее начальство. Со своим шестимесячным брюхом она станет обузой.

Будь она одна, рассуждала Оксана, она бы ни секунды не сомневалась и бесстрашно родила бы ребенка при любых обстоятельствах. Выбила бы и ясли, и квартиру, и все, что положено молодой матери. Но в томто и дело, что она была не одна. Мать Оксаны, женщина безгласная и робкая, всю жизнь жила с незыблемой верой: в семье все должен решать муж – стена, защитник и добытчик. Оксанин отец мало чем отличался от матери, был так же тих, безгласен, зарабатывал копейки. Но вся семья верила, что, если бы не он, они бы по миру пошли. И от своего Глеба она ждала того же самого – надежности и защиты. Его уход в аспирантуру казался ей изменой, предательством, противозаконным бунтом, ломавшим вековые устои.

Оксана шла под первым снегом и репетировала обличительную речь, которую вечером обрушит на мужа. Оскорбительные, жестокие слова опережали мысли и так ей нравились, что она быстро забывала, из какой точки начала свое восхождение к вершинам неутолимой женской обиды. Эта обида была так утешительна, что она и думать не думала о последствиях.

Дойдя до института, Оксана уже договорилась до четкого плана действий. Она ребенка родит. Но сразу поставит себя твердо – рожает она не для себя, а для него. Она будет содержать мужа и вместо него зарабатывать на квартиру. А он все равно ничего не делает, вот пусть делом и займется – посидит с ребенком с утра до вечера, пока не образумится и не устроится на нормальную работу. Усаживаясь на свое место в аудитории, она гордо улыбалась: теперь то Глеб у нее попляшет.

Много позже, слушая семейные скандалы, Танька усвоит, что мать родила ее исключительно, чтобы «отца образумить». Отец в этом процессе играл роль совершенно инструментальную. Сунулвынул, как говорила мать. Дочь должна была «поставить отца на место». Глеб вообще был против детей – для начала надо войти в жиры, занять в них подобающее место. Отцовство его пугало – уходить от проблем в работу станет сложнее. Но он и в страшном сне не мог представить, что жена уготовила ему будущее, где работы не было вовсе.

Когда Оксана объявила, что аборт она делать не собирается, а с ребенком дома останется он, Глеб снова не поверил. Но ближе к лету он вдруг с тоской понял, что попался в ловушку и это уже навсегда. Брак их, давно ставший несчастливым, превращался в настоящую казнь. Оксана все больше погружалась в изучение причин собственных несчастий. В том, что она несчастна, она была уверена на сто процентов. Корнем всех своих бед она считала семью – то есть Глеба и еще не рожденного младенца. К родам она подошла, пылая яростной ненавистью и к мужу, и к ребенку.

Глава 5

Родилась Танька первого августа, когда небо над Горьким шало и размашисто покачивало над головами горожан сиреневыми тучами последних в том году гроз. Отец приехал забирать ее из роддома с пыльными розами, наломанными накануне ночью в городском парке. Мать перехватила поудобнее кулек с Танькой и тут же выбросила розы в мусорное ведро. Поднимаясь на третий этаж общаги, Оксана четко обозначила условия игры. Через два месяца положенного отпуска она выходит на работу в универмаг, а Глеб пусть делает со «своим отродьем» что хочет.

Отродье почемуто назвали Танькой. Впрочем, и отцу, и матери было совершенно все равно. Танька и Танька. Крепкий материнский организм легко перенес роды и передал ребенку собственное богатырское здоровье. Неизвестно, от кого и по чьей линии Танька ухитрилась получить в наследство еще и покладистый характер, к которому прилагалось не только любопытство к миру, но и изрядная доля мужества. Так или иначе, но пока родители собачились с утра до вечера, Танька сладко спала, не просыпалась от звона битой посуды, не простужалась, когда ей часами не меняли пеленки, и даже о своем голоде сообщала лишь тихим деловитым покряхтыванием.

Молодая мать, как и обещала, на Таньку почти не обращала внимания. Оксана ходила по магазинам, готовила еду, убирала комнату, стирала и мыла полы, но все проблемы с кормлением, купанием и гулянием дочери категорично делегировала отцу. Глеб сразу понял, что прежней вольницы в его жизни больше не будет никогда. Он неумело суетился у детской кроватки, старался быть ласковым отцом, но любовь, задавленная истериками жены, к нему так и не пришла. Вся его нежность, вся забота и внимание были отданы работе. Сидя в родной лаборатории, он, как только что политый огурец на грядке, наполнялся свежестью. Хотелось жить, петь, плясать, бегать, прыгать и всех любить. Дома он чувствовал себя как тот же огурец, но который не поливали неделю. Приближаясь к домашнему порогу, он терял цвет, на глазах сдувался и делался безжизненно мягкотелым.

Когда двухмесячный отпуск жены истек и она, как и собиралась, вышла на работу в ГУМ, мечта о возвращении в лабораторию окончательно превратилась в призрачную фата моргану. Научный руководитель Глеба уже не посвящал его в ход исследований, понимая, что никакой наукой парню больше заниматься не дадут, и потихоньку забирал его кавитационные наработки себе. Тема молодого аспиранта в его руках могла стать блестящей докторской, а то и госпремией обернуться. Глеб все понимал, но поделать ничего не мог. Вскоре чуткий профессор всерьез озаботился тем, чтобы наладить Глебову жизнь ко всеобщему удовольствию. Было бы неплохо, прикидывал про себя этот мудрый человек, убрать его подальше от Горького. Профессор стал подыскивать аспиранту Белоивану место на производстве – исключительно в его интересах. Все вакансии на горьковских молокозаводах профессор отверг, но очень обрадовался, узнав, что в далекой Шахунье открывается новое предприятие, а тамошний директор срочно ищет главного технолога. Шахунья – это то, что нужно. От Горького почти триста километров. Город мелок и убог, всегото двадцать тысяч жителей. Там, полагал профессор, молодому технологу будет не до кавитации.

Когда профессор сообщил Глебу новость про шахунский молокозавод, тот только молча кивнул и отправился оформлять документы. Пусть будет Шахунья, главное, чтобы не эта ненавистная комната в общаге. Поездка на будущее место работы подтвердила то, что он знал и так: город наполовину состоял из бараков. Собрав в кулак остатки воли, Глеб потребовал квартиру для семьи немедленно, в противном случае он от места откажется. Директор был к этому готов и предложил ему шикарную по шахунским меркам двушку в пятиэтажке в центре. Глеб тут же все подписал.

Так в феврале 1971 года, к своему первому полугодию, Танька оказалась в славном городе Шахунья, Глеб на важной руководящей работе, а Оксана дома с ребенком.

Глава 6

Когда Оксана узнала, что муж покидает аспирантуру ради шахунского молокозавода, она испытала злую мстительную радость. Она победила! Теперь, полагала Оксана, все у них будет как у людей: она не работает и сидит с ребенком, а добытчикмуж обеспечивает семью. Жизнь вроде бы налаживалась. Оксана гуляла с дочерью по Шахунье, демонстрируя новую немецкую коляску, которую ей вручили коллеги в ГУМе. Такой в Шахунье не было ни у кого. Зарплата у мужа теперь была так высока, что в местном универмаге Оксана могла небрежно примерить шубу из настоящей цигейки. Танька росла покорной и тихой, увлеченно занимаясь погремушками и никому не мешая. В семье вотвот могло начаться чтото вроде пропущенного когдато медового месяца. Но не началось. Пока Оксана наслаждалась бездельем, Глеб мучился своим положением. В глазах супруги он вроде бы обрел мужскую состоятельность. Но сам он чувствовал себя примерно как котенок, попавший в лапы ко льву. Его некогда любимая жена и была этим львом. Привычка к унизительному замиранию в присутствии Оксаны, выработанная им за год совместной жизни, никуда не делась. Отсутствие скандалов ничего не меняло. Его душевные силы были подорваны, а характер сломлен.

Работа не радовала. Глеба угнетала примитивность заводских технологических задач, погружавших его в печальный сегодняшний день отрасли. Он видел нарушения, которые изначально вписывались в отсталую технологию производства. Нужна была модернизация, но масштабы страны требовали беспощадной жесткости отраслевых норм выработки. Любая модернизация ставила их под вопрос, а значит, была первой в списке неизбежных жертв валовой экономики. На этом месте Глеб впадал в уныние и шел в свой кабинет налить еще стопочку.

Стремительно теряя остатки воли и горестно обозревая руины собственной жизни, Глеб испытывал даже какоето удовольствие. Он больше ни за что не отвечал, ни к чему не стремился, ничего не хотел. Река остановилась, и вода медленно начала зацветать. Никаких чувств к жене и дочери Глеб более не питал. Он спокойно соглашался сидеть с Танькой в выходные, когда Оксана уезжала в соседнюю ЙошкарОлу за покупками. Танька плакала редко и не мешала ему тихо и любовно жалеть себя. Чаще всего его одинокие дни заканчивались тем, что он неторопливо опустошал бутылку дешевого и приятного портвейна. Вечером Оксана возвращалась, и он шел к заводскому слесарю дяде Грише, такому же тихому и непритязательному мужику, с которым уговаривал поллитра водки.

Когда Оксана обнаружила, что ее муж алкаш, было уже поздно чтото менять. Глеб больше не реагировал на скандалы. Он давно переселился в страну, где реки не текли, а цветы не пахли. В этой стране он был счастлив. Осознав произошедшее, Оксана пришла в ярость. Она рассчитывала на статус важной дамы при талантливом супруге, делающем стремительную карьеру на производстве. А получила безнадежного пьяницу. Она была замужем, но мужа у нее, считай, не было. Она была матерью, но дочь стала обузой. Она получила все, о чем мечтала, но золото обратилось в черепки.

Оксана возненавидела все и сразу: Шахунью, мужа, квартиру и, конечно, дочь. Она попробовала найти утешение в скандалах. На мужа орать было бесполезно, и она начала орать на дочь. Один вид Таньки, которая уже научилась ходить и тихим голоском умного ребенка осваивала человеческую речь, выводил ее из себя. Вот это сопливое существо в мокрых штанах будет мозолить ей глаза всю жизнь. Эта мысль приводила ее в ужас. Когда Таньке исполнился год, мать отдала ее в ясли, а сама устроилась старшим бухгалтером в шахунское депо. Ясли сменились детским садом. Отныне только в государственных учреждениях, компенсирующих недостаток родительской заботы, Танька чувствовала себя дома.

Глава 7

Таньку отдали в школу рано. Ей едва исполнилось шесть. К тому времени она уже бегло читала, считала до ста, освоила сложение и вычитание и часами могла сидеть у окна, бесконечно считая идущих мимо шахунцев, вычитая мужчин из женщин, пожилых из молодых, детей из родителей. Мать, застав ее пару раз у окна с отрешенным лицом, разоралась и стала звать полудуркой. Отцу было все равно. Родители Танькиных способностей не замечали. В школу ее запихнули потому, что она находилась рядом, во дворе, а по дороге в садик отец то и дело встречал приятелей с бутылкой и про дочь забывал. Дочь бодро топала в сад сама, но воспитатели усмотрели в этом непорядок и позвонили матери на работу. Мать, как водится, на воспитательницу наорала, вечером поколотила Таньку, погонялась за пьяным мужем, а потом упала на ковер и долго билась в истерике, вопя, как она их всех ненавидит.

Мать орала, что школа дочери в наказание. А что такое наказание, Танька давно знала не понаслышке. Но когда первого сентября она пришла в первый класс, сразу поняла, что школа место нужное. На первом же уроке надо было читать, и она тут же получила пятерку. На втором уроке надо было писать – она снова получила пятерку. А когда на третьем уроке Танька объяснила учительнице, что в классе мальчиков на восемь больше, чем девочек, девочек с бантами на пять больше, чем без, ранцев на одиннадцать больше, чем портфелей, а всего в их школу сегодня пришло пятьдесят три первоклассника, учительница Надежда Ивановна изменилась в лице и попросила ее остаться после урока.

На перемене Надежда Ивановна вызвала завуча и умильно спросила Таньку, сколько девочек в классе было в гольфах, а сколько в носочках. Танька подумала и сообщила, что носочки она не считала, а в гольфах было пятеро. Следовательно, если в классе всего двенадцать девочек, то остальные семеро были в носочках. Завуч села и закусила губу, Надежда Ивановна развела руками.

– Танечка, – спросила завуч, – как твою маму зовут?

– Оксана Петровна Зайцева, – отрапортовала Танька.

– А папу?

– Глеб Сергеевич Белоиван.

– А кем они работают? – продолжала допрос завуч.

Танька и тут отвечала бойко, не впадая в обычную детскую застенчивость перед старшими. Кроме матери, она не боялась никого. Дальше начались вопросы про то, когда Танька научилась читать, писать и считать, на что та искренне ответила, что давно. Тут училки опять переглянулись.

– А много с тобой родители занимаются? – пытала Таньку завуч.

– Они работают, – без подробностей отвечала та.

– Тебе, наверное, много читают?

– Иногда бывает, – ответила Танька, смутно припоминая, как когдато отец купил ей сказки Андерсена с красивыми картинками и вечером, дыша на нее перегаром, вместе с ней полистал книжку и прочитал оглавление.

По результатам допроса у учительницы и завуча создалось впечатление, что оба родителя в лепешку разбиваются, воспитывая дочь.

На все отклонения от нормы у детей должна быть причина – так учил педагогов опыт. За всю их долгую практику в школе № 2 города Шахунья они только и имели дело, что с отклонениями. Дети отклонялись чаще всего в худшую сторону. Не учились, не запоминали пройденного, не могли сосредоточиться, хамили, матерились и так далее. Причины этого обе училки неизменно находили в семье. Если родители пили, рассчитывать было почти не на что. Дети учиться не будут. Да и дети из благополучных семей в Шахунье могли проявлять усидчивость, но крайне редко способности. Домашние разговоры касались урожайности огородов, которыми здесь владели почти все, цен на гречку и сплетен.

Случай Белоиван выходил далеко за рамки типического. Эта шестилетняя сопля обладала: а) редкой памятью; б) уникальным математическим складом ума; в) покошачьи цепкой адаптивностью к новым условиям; г) покладистым характером и – главное – д) живейшим любопытством к окружающему миру. По всему выходило, что первоклассница Белоиван имела счастье родиться в одаренной семье, где все силы кладутся на воспитание ребенка в лучших традициях развивающей педагогики.

В тот же день матери на работу позвонили. Она уже готовилась по привычке наорать на завуча, но Елена Станиславовна говорила так, будто обращалась не к главному бухгалтеру и скандалистке Зайцевой, а по меньшей мере к секретарю горкома.

– Оксана Петровна, я вас хочу поблагодарить за такого талантливого ребенка. Ваша Танечка нас сегодня потрясла. Все уже умеет – и читать, и писать, и считать. Девочка очень развита. Я понимаю, как много вы в нее вложили.

Мать, услышав такое, на минуту впала в ступор. Елена Станиславовна решила, что ее молчание означает признание своих материнских заслуг, и продолжила:

– Я вот о чем хотела с вами поговорить. Не следует ли перевести Танечку сразу во второй класс? Ей ведь в первом нечего делать…

Тут мать смекнула, что от Таньки хотят избавиться, и для нее все встало на свои места:

– Да какой второй класс! – Она, конечно, не орала, но говорила, как всегда с посторонними, с начальственным хамством. – Девочка не в родителей. Я школу с серебряной медалью кончала. Отец вон диссертацию пишет, правда, без толку. А девочка вышла так… Бестолочь. С проблемами. Но если вы ее сразу с рук сбыть хотите, то не выйдет. У нас всеобуч. Я свои права знаю. Только попробуйте ее отчислить!

– А что с девочкой не так? – испугалась завуч.

– А то сами не видите? Вы вообще педагог или кто? – возмутилась мать. – Заторможенная, не соображает ничего, только шляется по двору, с хулиганьем всяким дружит. Вы еще с ней намучаетесь.

Завуч с трудом убедила мать, что дочь никуда не выгонят, и с облегчением положила трубку. Версия о заботливых родителях трещала по швам. А когда навели справки, то совсем растерялись. Семья неблагополучная, скандал на скандале, дочерью никто не занимается, отец пьет, мать все ненавидят.

Танька так и осталась в первом классе – отличница, активистка, хохотушка, с глазами узкими, как у монголки.

Глава 8

В классе Танька была младше всех, но ростом пошла в отца – высокая, тощая, нескладная. Так что малявкой ее никто обзывать не смел. Учились с Танькой дети как дети. В основном из семей работяг. Одноклас сников учеба интересовала мало. Но первая Танькина учительница Надежда Ивановна, дама крупная, статная, с парой золотых зубов во рту, не отчаивалась. Она твердо верила: в школе, как в армии, все упирается в дисциплину. Каждый новый первый класс она сразу брала в ежовые рукавицы и давала понять, что номера с несделанной домашкой, прогулами, опозданиями и прочими штучками здесь не пройдут. После уроков весь класс дружно оставался на продленку, и вариантов у первоклашек не было – юные хулиганы сидели за партами и, высунув синие от чернил языки, выводили прописи.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.