Журнал «Юность» № 02/2026

© С. Красаускас. 1962 г.

Поэзия

Валерий Лебединский

Родился в 1940 году в Кременчуге Полтавской области. Окончил два факультета Одесского государственного университета имени И. Мечникова: юридический (1965) и исторический (1971).

Поэт, прозаик, драматург. Автор восемнадцати книг, лауреат литературных премий. Член Союза писателей Москвы, Союза российских писателей и Союза журналистов России. Почетный член Международного союза писателей имени святых Кирилла и Мефодия (Болгария).

Главный редактор международного литературного альманаха «Муза» (Москва).

В крутой полумгле

ФРАГМЕНТ

В крутой полумгле,
Из Кыштыма в Челябинск,
Вдоль волчьего воя дорога страшна.
Так ехало детство по горестной хляби,

А в далях Европы гремела война.
Над снегом, смываемым лужами мая,
Повсюду мерещился волчий оскал,
И кучер жег спички, опасность снимая,

И долго их вой по лесам не стихал.
А землю вдали темнота покрывала,
И счастье, что полная вышла луна.
Так детство мое начиналось с Урала,
И долго потом не кончалась война.

СУДЬБА ПОЭТА

Ушли, сокрылись имена,
Как будто так и надо,
Ну, что ты знаешь, старина,
О Доне Аминадо?

Поэт под сенью чуждых крыш,
Маэстро редких строчек,
А был Стамбул, и был Париж,
И горесть одиночек.

И книга поздняя, и две
Не делают парада,
Вы много слышали в Москве
О Доне Аминадо?

И пусть он смог себя найти,
Но как посмотришь ближе —
Судьбина беглого пути
И кладбище в Париже.

ПРОГНОЗ

И снова сердце льнет к Брюллову,
Где в Петербурге Летний сад,
Где он любил, добавим к слову,
Пройти аллеей наугад.

И эта редкостная встреча
Могла ли быть тогда иной —
Аллею сада в тот же вечер
Писал Шевченко, крепостной.

Брюллов тихонько глянул сзади
На пламень красок на листе,
Где дар небесный, Бога ради,
Блистал на зримой высоте.

Ах, эта боль трагичной доли,
Судьба скрестившихся дорог,
И он Шевченко из неволи
Нежданно выкупить помог.

Ах, эти давние былины,
Веков священные места,
Там юный парень с Украины
И мастер русского холста.

Ах, эта ценная свобода,
Удача выпавших минут,
И может, эти два народа
Вот так же в дружбе заживут.

СОЛОВКИ

Обрамляющие горе,
Ад безвинных бедолаг,
Острова на Белом море,
Болевой архипелаг.

Поживешь на нем неделю,
Поосмотришься вокруг,
Вдалеке от той метели,
От пожизненности вьюг.

В жалкой келье заночуешь,
Отчужденьем нелюбим,
Но туристом не почуешь,
Не прочувствуешь глубин.

Проплывешь по тем каналам,
По извилинам воды,
Не найдя в душе аналог
Недопонятой беды.

Поразмыслишь о природе,
Успокоишься душой,
И уйдешь на теплоходе,
Современник и чужой.

В ГЛУБИ УРАЛА

Когда лежу, порой болея,
Приходят мысленно ко мне
Кыштыма мерзлая аллея
И прорубь озера во тьме.

Отец на фронте, он воюет,
А что такое воевать?
И я на листике малюю,
Что рассказала мама: рать.

Мне года три, я слышу сводки,
Войска теперь пошли вперед,
А здесь, ко дну забытой лодки,
Уже примерз метровый лед.

Ах, этот берег, эти волки,
Их спичка гонит огоньком,
А вдоль базара ходят толки,
И голод близится тайком.

А вечный снег никак не тает,
И в небо вмерзли облака,
Мне мама с бабушкой меняют
Свой хлеб на кружку молока.

И слышу я слова худые
Плевком разбавленной хулы,
Ах, сорок третий, ах, Россия,
Ах, эти жуткие тылы.

Григорий Князев

Родился в 1990 году в Великом Новгороде. Окончил филологический факультет Новгородского государственного университета имени Ярослава Мудрого. Автор поэтических книг «Живые буквы» (2022) и «Последнее лето» (2024). Публиковался в журналах «Новый мир», «Знамя», «Дружба народов», «Интерпоэзия», «Юность», «Звезда» и др. Лауреат Российско-итальянской литературной премии «Белла» (2014), премии имени Г. Р. Державина (2016), Всероссийской премии современной поэзии «Звезда полей» имени Николая Рубцова (2023). Неоднократный участник Форума молодых писателей России («Липки») и проектов АСПИР. Живет в Санкт-Петербурге.

Второе дыхание

* * *

Ксении Август

Никогда так бесстрашно я не жил:
Вечно пятки ранимые нежил,
А теперь не жалею ничуть.
И, подошвы стирая до крови,
С каждым шагом – смелей и суровей,
Усмехнусь и продолжу свой путь.

Я молочный еще, моложавый…
То ли в кожу въедается ржавый,
Металлический привкус тоски,
То ли крепнет мой внутренний стержень —
Взгляд остыл: не восторжен, но сдержан,
И уверен, и тверд по-мужски.

Что ж ты, сердце? Проходишь проверку
И, налито до самого верху
Медом солнечным, лунным дождем,
Расплескало свой глиняный глечик:
Только голый торчит человечек
В землю заживо вбитым гвоздем.

ПЕСНЯ О САДЕ И РОДЕ

Найденной сестре Дине

I

«Осенняя полосатка» —
Позднего лета дары,
Налились яблоки сладко,
Как елочные шары.

В ту зиму яблоня зябла,
А нынче, в канун зимы,
Случилась ярмарка яблок —
Такого не ждали мы:

Моченых – полная кадка,
Чан – запеченных в меду…
«Осенняя полосатка»
Пылает в нашем саду.

II

Тревожную землю зыбля,
Ранние, как семена,
Прабабкины дети гибли —
И стерлись их имена.

На глине, голой и лысой,
Был чудом вымолен род
Прабабушкой Василисой
В тот, неурожайный год…

Растут плодами на ветках
Столетье с лишним спустя
Потомки, в память о предках
Историей шелестя.

III

Рождались, жили, умирали —
Глухое хохотало эхо,
Тем легендарней на Урале
Сестру найти и к ней приехать.

Ты скажешь: это невозможно —
Как облако рукой потрогать,
Как разглядеть во мгле дорожной
Галактику размером с ноготь.

Сбылось и нас не обмануло,
А ведь могло остаться сказкой
Среди космического гула,
В истории густой и вязкой.

ПЕСЕНКА ДУРАЧКА

I

Чернеет, как изюминка,
Сквозь дырочку зрачка
В глазах моих безуминка Ивана-дурачка.
Легко и припеваючи
Вращаюсь, как волчок,
Кружу петлею заячьей —
Везунчик-дурачок.
Подковою железною
Стучу я на скаку,
Лечу, кричу над бездною:
Куку – кукареку!

II

Он сам с собою говорит,
Как будто бредит,
Как будто голова горит
И крыша едет.
Пол шаткий ходит ходуном
Промеж сугробов,
Все перевернуто вверх дном:
С посудой – обувь.
Что взять, ей-богу, с дурачка,
Что взять с такого,
Чья жизнь, как песенка, легка
И бестолкова?

III

Жить, дружок, в сплошном доверии
Нынче, говорят, не принято,
Словно сердце в подреберии
Взято, голое, и вынуто.

От того, что по́лно, пусто ли,
Как в пронзительную дудочку
Все свистишь свое без устали —
Выдыхаешь душу-дурочку.

В дурке за окном с решеткою
Буря в водосточном желобе,
А ты жизнь пустил короткую
В небо – голубем…

* * *

Наташе Пунжиной

Мне порою снится
Детская больница:
Вдребезги ступня —
Мальчик на коляске
В медицинской маске,
Ты утешь меня.
Чей тут ад – адее,

Чья беда – бедее?
Ад, что за межой,
Из родного ада,
Своего разлада
Легче ли чужой?

Приняты, гонимы,
Но всегда одни мы
В свистопляске бед
Со своей бедою,
Головой седою
В восемнадцать лет.

ВТОРОЕ ДЫХАНИЕ

Если бы мог, я бы взял и носил
То, что несла ты всегда в одиночку.
К вечеру сам выбиваюсь из сил —
Не записать на бегу даже строчку.

Перед своими стихами в долгу —
Пусть подождет голубая тетрадка —
Все, что имею, мой друг, и могу,
Рад лишь тебе посвятить без остатка.

Тихо обнимешь – и снова лечу,
Встречен своею счастливой судьбою.
Кажется, все мне теперь по плечу,
И ничего не боюсь я с тобою.

ПРОЩАЛЬНОЕ

Эта ночь предотъездная
Новогодней сродни,
И прихожая – тесная
От пустой болтовни.

И сказать что-то хочется,
Как на празднике тост,
Но язык не ворочается,
Каменеющ и черств.

Улетают родители
В невозможную даль
Из домашней обители —
Навсегда ль?
Навсегда ль?

Над Европой, над Азией
Воспарит самолет —
Мне не хватит фантазии
Ваш представить полет.

…Как с луны ли, из рая ли,
Вдруг оттуда – звонок:
«Прилетели, в Израиле.
Здесь сирена, сынок».

* * *

Не водопаду, а ручью,
Да не сольется он в канаву,
Я песню тихую пою Во славу.

Я сам хотел бы – как ручей,
В котором видно наши лица, —
В лесной тени, в тепле лучей
Продлиться.

А водопад? Горяч, гремуч,
Пылает и пылит жестоко,
Сверлом сверкает юный луч
Потока.

Мир на душе нам дай, как дар,
Живой прохладой и покоем.
А страсть, и смерть, и лед, и жар —
Героям.

* * *

Весь год штормило горе;
Как щепку о волну,
Меня швыряло море,
Я думал: утону.

Но выплыл – и не верю,
Что на земле стою,
Что, пережив потерю,
Нашел любовь свою.

Все так же зло и тяжко
В пучине мировой,
А мне дана поблажка —
Свой дом и остров свой.

Бог милостив на деле;
Как шлюпку на плаву,
Он держит душу в теле,
Покуда я живу.

Ольга Ермолаева

Русская поэтесса, профессиональный редактор, заведует отделом поэзии журнала «Знамя» с 1978 года. Родилась в Новокузнецке в семье учительницы русского языка и литературы. Длительное время жила на Дальнем Востоке, была маршрутной рабочей в геологической приисково-разведочной партии на Сихотэ-Алине, служила воспитательницей в детском доме для «трудных детей». Окончила факультет театральной режиссуры Московского института культуры. Первая книга стихов – «Настасья» (1978). В 1980 году – член Союза писателей СССР.

Сборники стихов: «Товарняк» (1984), «Юрьев день» (1988), «Анютины глазки» (1999), «Цыганский гипноз» (2016), «Ночные товарные» (2019). Множество публикаций стихов в «Новом мире», с начала нового столетия печатается преимущественно в журнале «Звезда». Живет в Москве.

Стихи, которые никто не мог напечатать

* * *

Стишков моих толпу нешуструю
потом вы вряд ли соберете…
Да нет, я ничего не чувствую —
молю лишь о работе.

К кинотеатру «Прага» явятся
каштаны, выпростают свечи.
Испанский стыд, как мне не нравятся
мои такие речи…

Бери из воздуха, что слышится,
кто что кричит, лепечет:
натура – лекарь и владычица,
обнимет, лечит…

Невзрачному, в асфальт закатанному
служи… Пиши, чего же боле,
давай, по волглому по ватману,
по загрунтованному полю…

2025

* * *

Иди, торгуй шурупами, Валерик…

Гавриил Лубнин

В поселке Транссиба, помимо Улаговской зоны
держали для умственно слабых
детей – интернаты:

идут эти страшные, в школьных коричневых формах,
попарно, под зеркалом солнца,
по глине, по шлаку:

ужасное зрелище! так обреченно и молча
колонна, облитая слоем дрожащим воздушным,
бредет, спотыкаясь.

И чуть не воочью над этой процессией скорбной,
как темные вихри, витает бессильный,
беспамятный разум…

В смятенье не смотришь, не смотришь – и все-таки видишь,
не хочешь запомнить – но помнишь, но помнишь
фигуры и лица…

…И все ж позабыла свой детский мистический ужас!
пожалуй, что, вправду, готова к продаже
шурупов на рынке,

при том, что дана не судьба переводчика, вьючного мула,
но стать допустили охотничьей
гончей собакой!

Захватывай мир мертвой хваткой, работай, собака,
гоняй по оврагам, полям, вдоль
заглохшей дороги!

Работай, работай, еще наведет карабин Артемида,
взглянуть не успеешь, и хрипло
вздохнуть не успеешь…

Тогда пропадут все твои наблюденья, о да, расточатся,
и запах, и звук, и мильён – моментальных
в мозгу твоем снимков…

…И да, это сырость воздушная где-нибудь в Бийске:
идущие порознь (и все в камуфляже!)
не смотрят на встречных…

2022

ДЕТСТВО НА ДАЛЬНЕМ ВОСТОКЕ

…Любила по детской моде
засушивать в книгах цветы.

Сквозь льделые створки наста
старалась всегда позырить —
на алые розы солнца,
на неизвестно что…

Следила зимой пред печью
пульсирующими зрачками —
сгоранье родных и близких,
внесенных с морозу дров:

арбузные дымные крепости
в мильярдах атак, погони,
агоний огня… и тяга
печная была, как зверь…

Еще больше всех любила
не лица – пшеничные хле́бы
с линялою голубизною
переселенческих глаз —

но лица зеленоглазых,
и этих, с раскосинкой чудной
таинственных глаз азиатских:
куда ты ни кинь в нашем крае —
Монголия сплошь, Китай…

Но больше всего любила
я небо и облака.

Именно к ним обращала
взоры все долгое детство
в попытках своих отрешиться

от масляных дядек поганых
в татуировках тюрьмы,
от мыслей в ночи ужасных
о кладбищах и мертвецах.

И эти растенья любила:
о, пробчатый бархат амурский,
ирисы и саранки,
приземистый дикий пион,
и бархатный этот кустарник
с овальной, в пушке, листвою,
зеленой-и-чуть-оловянной, —
трактуемый как «Поцелуй»:

да, именно что «Леспедеца»
лепечет он мне досель…

2023

* * *

Вот вы цари, царицы мои —
все раскатились бочонки лото!
…В царствах подземных царицы, цари
без имени-отчества спят,

лишь надо мною реет теперь
шествие их незабвенных имен —
словно колонна крылатых знамен:
Анна, Анфиса, Павел, Андрей
Юрий, Мария, Борис…

Недостоверные гости во снах,
будто они – не совсем они,
капельки крови в дымном стекле —
от Стеклодува дар!

Бросили, невыносимо ушли —
эту дыру не заткнуть кулаком,
слезной подушкой не заслонить —
только в пробоину выть!

…Разве что – призрак ребяческих дружб
чудится – в память несметных богатств:
там «чекулдыкнул стаканчик» поют,
в речке изнанка листка в серебре,
крылья, заря, виадук!

Черная молодость, товарняки,
клуб поселковый и маскарад,
бедный, посильный… О, Новый год!
В воинской части – в колкую тьму:
«Куба, любовь моя!»

…Как раздражают дурацкий задор,
люди, таращащие глаза,
стихотворений страстный бубнеж,
собственные грехи!

…В детстве в картишки азартный игрок
да по мишени удалый стрелок —
разве смогу, позабуду в тоске
бабочек родины чудный наряд,
иссиня-зелень их траурных крыл?
Стаей на влажном, как некий обряд,
сплошь махаоны Маака сидят…

Но части речи!.. Облако рифм
вдруг группируется над головой —
выпрошен, вымолен ради Христа —
горьких времен – божественный свет!

2025

* * *

В доломитовых Альпах – нет, в Ялте-Фиальте моей,
иль в кубанских катальпах преткнешься ты, сердцебиенье…

Над могилой Чингиса прогнали хрипящих коней —
чтоб никто не сыскал Чингисханово упокоенье…

…Синекрылые сойки мою поедают иргу,
не дают и попробовать, словно не мною сажалось
это легкое деревце… Нет, я не рву, не могу
драгоценных цветов: к ним, отважным, и нежность и жалость —
только бархатный шомпол рогоза поставлю в углу…

Надо (в рифму!) навоза для сада купить у ханыг
(было море навоза от конной орды Чингисхана!..).
Посмотри, от своих писанин оторвавшись на миг,
и на классику граней, и на совершенство пустого стакана!

Бойся, мать, элегантных стишков, глянь открыто, не ври,
присмотрись уже к рейсам Хароновой мощной эскадры…
В ненавистных центральных похабных каналах ТиВи
отвратительна глупых ведущих ребячливость в кадре.

О, кино, и кинцо, и кинище, бальзам близоруким очам!
Ты, о страшно-прекрасная Музыка, данная нам в назиданье!..
…Всё лапландка и финка скребутся в окно по ночам
и сгущенная тьма (Чингисхан) пролетает скрозь зданье…

2025

«ТЫСЯЧА И ОДНА НОЧЬ»

Всё запах мороза от бедных пальто,
газетные ляпы и штампы,
и цирк-шапито, и бочонки лото,
чугуний грохочет… не знает никто,
кто, собственно, этот Раб Лампы.

…Он ноги расставил, он в кресле сидит,
медь Лампы перстом потирает,
и, нервно зевая, незряче глядит
и демона вдруг выпускает,

а с тем вырывается форменный ад,
Вселенной разъятые кляксы —
тому, что случилось, сидящий не рад:
всё запах карболки и ваксы,

колдун-магрибинец, царевна Будур,
визирь, и ревнивый, и глупый, —
але, Аладдин, этот хаос и сюр
теперь осознай и пощупай…

чудовищ толпа без имен, без сердец
отныне тебя окружает,
«Разрушить ли град иль построить дворец?!» —
настойчиво джинн вопрошает —

да разве ж вернет он простые труды,
не лысое, юное темя?..

Шутить с продавцами холодной воды,
гадать на песке – было время…

2023

ПАМЯТИ ВОЕННОГО КОРРЕСПОНДЕНТА КИРИЛЛА РОМАНОВСКОГО

Пристегнутый к тросу, летящий извне вертолета —
от скорости трос развевается, словно бы нитка, —
ты матом от счастья кричишь на безумных качелях,
почти задыхаясь от встречных булыжников ветра…
В железной «стрекозке» смеются: «Кирюша, летай!»

Летай в океане воздушном, Кирилл Романовский,
без камеры ныне. Где Сирия и Палестина,
любимые курды и дворик кофейный в Дамаске?..

Где бронежилеты, Ирак, и Афган, и Арцах, и колонны Пальмиры,
горелые танки Донбасса, штурмующий «Вагнер»,
Центральная Африка, в клетку платок бедуина
(лицо закрывает, башку твою оберегает
от хлада ночного, зеркального солнца, песка)?..

В чалме, при чеченской короткой бородке, пригож, черноглазый:
французский, английский, немецкий, волшебный арабский…
В промышленном, вдруг, альпинизме светился в столице,
с шестом, высоко, по веревке, ступал босиком…

Шальной, бесшабашный, ходивший обычно без шлема,
хрипящую глотку обиды заткнул кулаком!

…Ты все испытал, и любовь, и слепящую славу
(прапрадед в Галлиполи, Врангель, – известное дело!),
стихи твои, книги, вино узкоплечих бутылок,
во дворике Литинститута недолго, но пел…

…Куда ты ушел, не боящийся грязи войны?
Тебя провожаю, рыдая, что больше ТАКОГО не будет, —
и Смирной с Трапзоном, и яшмовой, и сердоликовой галькой,
моим дельтапланом над морем и над Кара-Дагом…

Ты шаришь в потемках, но все не найдешь выключатель!
Уж Брейгелевы конькобежцы скользят без тебя…

2023

ВОЗВРАЩЕНИЕ

Некто О., ветеран, как из армии, – к женке и к сыну, —
только старая няня узнала царя по рубцу на ноге.
А Жюльет-то Бинош, Пенелопа, намеренно портит холстину,
в тихой ярости путает нити на ткацком станке.

Женихи-стрекулисты, утырки, искатели счастья, убоги,
барагозят, мол, этта, давай уже, вынь да положь…
Шесть десятков актрисе Бинош, у нее сногсшибательны ноги,
Пенелопа, царица, такого же возраста тож…

Здесь ничто не должно рифмоваться с поганой любовью —
лишь с отмашкой досадливой эдакой: да наплевать!
лишь с безмерной усталостью, только с запекшейся кровью,
двадцать лет! сумасшествие! лучше б вовеки не знать!

…То ли боли гримаса, а то ли усмешка проходит
по лицу постарелому… Где же цветы, волшебство?
где фанфары? Гляди, Пенелопа так медленно, медленно водит
по лицу Одиссея, смывая всю копоть с него!

Этот сумрак трагедий, в надмире героев безмерном —
Навсикаю, Циклопа вплетающий в музыку сфер,
нет, мои дорогие, и не Бертолуччи, не Бергман —
это все сочинил голоногий, в хитоне, в веночке из лавра Гомер.

2025

* * *

Старая Ка́рмен таскает в дешевенькой сумке
туфли для танцев с тяжелыми (страсть!) каблуками:
вдруг да попросят еще станцевать хабанеру
иль андалузское (веер, мантилья, цветок!) болеро…

Старая Ка́рмен почти стекленеет от злобы,
как заведет разговор про распутную Рашку,
где даже воздух заразен, где мерзкие люди,
взрослые все идиоты, а дети штурмуют китайский,
песни поет населенье, снимают дурное кино…

…Как я любила тебя, в Ялте обознавалась:
в праздно идущей толпе за какой-то бежала,
думала, ты (задыхалась от счастья – увижу! увижу!) —
нет, со спины так похожа, но только не ты…

…Шайбы инжира купи – это в память о Крыме.
Есть и в Германии желтенький дрок у железной ограды.
Ну, на разлуку! Прощай навсегда, Карменсита!
Даже за гробом нам не повидаться с тобой!

2023

Михаил Самойлов

Поэт и медиаменеджер.

Родился в 1992 году в Нижнем Новгороде. Окончил Высшую школу экономики. Издатель и продюсер литературных изданий. Автор курсов лекций о русской культуре и литературе.

* * *

я объясню,
что было не так
с родиной,
с ценой на энергоносители,
с платой за коммуналку.
ты будешь смотреть на мои ладони,
цыганка,
и видеть во мне рабочего человека,
ведь эти ладони когда-то печатали смыслы
четырехстопным ямбом.

но сначала кончался хлеб,
потом срок годности йогуртов,
затем – высококвалифицированные кадры.
уходили в небытие
отличницы с первой парты.
пацаны типа меня
приносили из дома нарды
и играли в длинные.
играли вдолгую.

мы не учились угадывать требования,
но пришлось замечать нюансы.
было зашкварно писать в инстанции,
и мы писали стансы
знакомым из позапрошлого абзаца
четырехстопным ямбом.
видимо, так было надо.
так работает предназначение
не в подростковой фантастической литературе,
а тут – где я пишу
ввиду невозможности
более
молчать и скрываться.

и дело не в яйцах, которые
замысловато рифмуются с написанным.
и не в режиме безвизовом,
и не в фальшивом авизо.
а
дело в тех кубиках, из которых моя
двадцатиодномесячная дочь
складывает конструкции,
не понимая, что они распадутся,
если она вытащит кубики снизу.

и когда (а не если)
эта слабодоблестная поэзия
станет бумагой,
то настоящее время
с его изъянами и отметинами
станет предметом другой профессии.

а пока писать надо,
то читай как есть,
без четырехстопного ямба.
и, забыв об оркестре,
о смертном дыме из оркестровой ямы,
смотри на артистку, цыганка,
с восьмого ряда.

ГЕОМЕТРИЯ ЛОБАЧЕВСКОГО

две параллельные прямые
ломаются и выходят за плоскость.
теперь они в двух плоскостях,
и лишь в одной параллельные.

так и ты, дорогая, милая,
избегаешь небрежные колкости,
таешь от собственной лучезарности
под углом преломления.

под ногами не треснет лед,
если зима бесснежная,
и самая теплая куртка,
кажется, год пропускает.

и ты удивительно теплая,
и платьице бледно-бежевое,
как будто тут унтер-ден-линден,
а не тверская.

кошки с котами мурлыкают —
их зубы не сводит от холода.
мурлыкают и мурлыкают —
на то они и коты.

и нет к ним ни грамма эмпатии,
коты и коты, Господи,
зимой бы замерзли милые,
а тут, типа, нет зимы.

такой симулякр вечности,
где в точках пересечения
включают машину времени
чисто ради костра.

так вот, дорогая, милая,
есть у меня ощущение,
что мы с тобой не заметим,
как наступит весна.

луки останутся прежними,
лица – непроницаемы.
просто немного теплее
да ниже тон у котов.

да, здесь тебе не швейцария.
здесь тебе – не швейцария.
так что, моя хорошая,
не убирай пальто.

ХЕНРИКУ КРЕЙНИНУ

Рефлексировать больше не вижу смысла.
Нет резона закидывать на счета
Свои письма о воле, и просто письма,
Без которых полная нищета.

Речь идет о чьих-то больших потерях,
О чужих женитьбах в не наши дни.
Мы бы тоже куда-нибудь улетели,
Если б словно птицы летать могли.

Мы бы были быстрее любого ветра,
И, как трансфер денег внутри сети,
Проходили бы страны, а в жизни – метры
Умудрялись лениво с тобой пройти.

Ты выходишь из дома, снимаешь налик,
Тратишь двадцать восемь секунд на транш.
А история пишется между нами,
Потому что, кажется, мир не наш.

Наши (малые толики) микроватты
От огромных вражеских мощностей.
И мы молча отходим от банкомата,
Что теперь отражает чужую тень.

* * *

и юность давно не та, и цветы-гвоздики завянут.
и будешь ходить за ним пьяная, исправлять умляут,
и будешь венки приносить не к реке, так к могиле,
и на руке будут дрябло болтаться риша́ры ми́лле.

не только лишь роскошь, а целая россыпь мелких
бриллиантов, что встали доро́гой, прикрывши веки,
толкнули на самые гнусные пересечения линий.
и растворились во времени, как водяные лилии.

как айвазовский, кистью рисующий тени ва́лов,
горели костры середины лета на день ива́нов.
рождались лучи надежды, кусочки солнца.
и ты представляла себя и его эстонцами.

именем тухлой рыбы не́рестового улова,
перелистнув страницу до тридцать второго,
открыть поперек листа кондуит из глянца.
слезинку сглотнуть. и молча заулыбаться.

Проза

Эмир Кустурица

Югославский и сербский кинорежиссер и актер кино. Отмечен наградами крупнейших кинофестивалей Европы, включая две «Золотые пальмовые ветви» Каннского кинофестиваля.

Кавалер ордена Почетного легиона, иностранный член Академии наук и искусств Республики Сербии. Кустурица известен также как участник фолк-рок-группы The No Smoking Orchestra.

В кино всё искусственное
Фрагмент книги эмира кустурицы «Оно мне надо», готовящейся к изданию в издательстве «Альпина. Проза»

«Оно мне надо» – литературные дневники Эмира Кустурицы, охватывающие период с 1994 по 2013 год. В них автор делится глубоко личными – зачастую циничными и противоречивыми – взглядами на кино, политику и человеческую природу. Повествование начинается в период распада Югославии и Боснийской войны, когда режиссер работает над знаменитым «Андерграундом», и проходит через два десятилетия. Автор эмоционально переживает трагедию своей родины. Он описывает абсурдность войны и боль от потери Сараева. Кустурица рассуждает о различиях между «естественным» и «искусственным» в кино, о роли режиссера как алхимика и о трудностях создания фильмов в период глубокого кризиса. На протяжении всего повествования Кустурица задается вопросом: «Оно мне надо?», рефлексируя о смысле своих действий, о роли художника в турбулентные времена и стремлении избежать провала, как морального, так и финансового, – и тут же отвечает на него утвердительно.

В кино всё искусственное

15 марта 1994 года

Мне тяжело, что я вынужден разъяснять каждый аспект истории «Андерграунда». Никак не удается убедить актера Лазара Ристовски, что в кино не существует ничего естественного. И что необходимо теоретическое согласие в понимании разницы между естественным и неестественным! Большая проблема в том, что сегодня теории ничего не значат. Они свергнуты вместе с идеологиями. Осталась сверхидеология, основанная на тезисе, что коммунизм и фашизм суть одно и то же. Так не пойдет. Сегодня единственная теория – это, по сути, практика. В прошлом, не таком уж и далеком, когда мир был свободным, мы изучали теорию музыки от Адорно, социологию от Ролана Барта, Дэвида Рисмена, Эриха Фромма. На сегодня остался один только Хомский.

Не знаю, в какой степени такое недопонимание по поводу естественного и искусственного возникает из-за разницы языков, которыми мы с Ристовски пользуемся. Он вырос с убеждением, что естественность – сильнейшее орудие актерского мастерства. Это органический процесс, происходящий в разных обстоятельствах! В кино обстоятельства всегда искусственные. Он видел много голливудских фильмов, в которых способ коммуникации – натурализм. Должно быть, Эрнст Любич и Фрэнк Капра прошли мимо него. Рожденные в традициях Голливуда и лозунга «Кино – это больше, чем жизнь», они его, кино, идеализировали.

Думаю, что большинство наших актеров ориентированы на натуралистическую традицию, созданную телевидением. В этих фильмах намного лучше видно лицо (цифровая камера), и поэтому оно гораздо больше похоже на то лицо, которое они видят в зеркале, а перед ним они проводят дни накануне съемок или спектакля! А я, вообще-то, любитель фильмов Брюса Ли и Андрея Тарковского.

Что касается первого, то я впадаю в ярость, когда вижу, как его, такого субтильного, задирают хулиганы в большом городе. Мне тут же хочется вскочить и присоединиться к нему в борьбе с драчунами. Но он делает это гораздо лучше, чем я себе представлял. Поэтому я остаюсь сидеть как приклеенный. Он отделает их как следует за всех нас.

У Тарковского меня очаровывают состояния, в которых автор незаметно освобождает нас от гравитации, переносит в духовные пространства своих персонажей, блуждает по лабиринтам человеческой души, используя реальность как элементы вымысла, а не как примитивное воспроизведение, при этом создавая впечатление естественности, о которой говорит Ристовски. В фильмах поэта Тарковского нет ни капли приемов тех, кто вываливает на нас груды описательных действий, снятых множеством камер, которые затем, как говорят продюсеры, «монтаж доведет до ума», музыка наполнит, а все это в конечном итоге утрамбуется в лаборатории. Все думают о лабораторном эффекте, творящем чудеса при сжатии света. Например, музыка и кино обладают общей базовой характеристикой. Если в картине уменьшить свет, то цвета на экране становятся интенсивнее, а если убавить музыку и свести звук к минимуму, то и басы, и высокие частоты слышны лучше, чем когда усиливаешь до максимума.

Все это возможно при условии, что оператор и звукорежиссер – мастера своего дела и фильм демонстрируется в хороших условиях, то есть когда динамики не времен конца Второй мировой войны, а полотно экрана не должно быть не мытым двадцать лет. Благодаря этому я понял, как в фильме использовать узнаваемые сцены из жизни, но только при условии их постановки, даже если перевернуть их с ног на голову, раз режиссер не придумал ничего лучше, – тогда они становятся фильмом.

В кино все искусственное. Если бы Лазо, создавая образ Черного, был совершенно естественным на сцене, то, почувствовав, какой на самом деле Мики коварный парень, он, вероятно, треснул бы его молотком по башке! Это соответствовало бы его природе, но в то же время противоречило основной задаче создать образ обманутого и введенного в заблуждение парня, проглотившего идеологическую пилюлю. Одним словом, парня, который страдает, потому что рожден быть жертвой, и телячьим взглядом пялится на ловкого манипулятора. Мне кажется, Лазо любит страдать, но не уверен, что результат такой установки пойдет ему на пользу, когда он в парадном костюме после премьерного показа будет подсчитывать, на чью долю пришлось больше всего аплодисментов!

Актеры никогда не уходят на пенсию добровольно. Самые знаменитые редко занимаются даже рыбалкой, так как рыбы не аплодируют. В отличие от рыб, которые не любят попадаться на крючок и становиться жертвой, зрители обожают заглотить наживку и встать на сторону жертвы. Они уважают главных героев, но свою любовь к ним выражают только в том случае, если те жертвуют собой или если кто-то пожертвует ими! Исключение составляют сказки типа Супермена[1]. У которого, опять же, нет отличительных черт, он ведь Супермен. Так, наверное, зрители защищаются от реальности, где в любой момент кто-то может принести в жертву их самих. Они не любят обидчиков, но боятся их…

Мой последний приезд в Черногорию, на Свети-Стефан, лучше всего говорит о современном человеке. Там один хвалил другого такими словами: «Ты смотри, вот же какой гад!» Именно так думает и чувствует современный человек. Доброта дисквалифицирована, как и нравственность. Это больше не представляет практического интереса, это не категорический императив, как говорил Иммануил Кант. Нравственность и добро приравниваются к скуке.

Не бывает естественного кино

19 марта 1994 года

Я люблю философствовать и упражняться в логике перед актерами. Философствую, потому что не верю, что репетиции текста или какие-либо традиционные приготовления помогают фильму. Художник-постановщик построит большой корабль, матросы приволокут его на берег Дуная, электрики протянут кабели, реквизитор доставит вещи из студии на грузовиках, художник по костюмам оденет актеров. Все выглядит естественным для сцены прибытия Марко, Черного и Натальи на корабль после похищения Натальи из театра. Наконец все готово для съемок большой ночной сцены. Этого совершенно достаточно, но если Вилко не включит искусственный свет, то всего этого самым прекрасным и естественным образом не будет видно. Стало быть, нет никакого естественного фильма.

Мысли о понятии естественного в кино переносят меня в детство. Возле моста Принципа, недалеко от того места, где я родился, Велько Булайич снимал фильм о сараевском покушении[2]. Когда режиссер готовил сложную сцену, я стоял за веревочным ограждением в группе сорванцов-чревовещателей с окраины. Они произносили имя знаменитого режиссера, не открывая рта. Потом похожий на медведя охранник разогнал проказ ников, чтобы не мешали великому художнику в подготовке важной сцены. Озорники прошмыгнули на второй этаж и, спрятавшись за высоким окном подъезда, поплевывали на режиссера и съемочную группу.

И лишь некоторые члены съемочной группы поглядывали на небо и вытягивали руки, думая, что снова начинается проклятый сараевский дождь.

Когда все было готово, Булайич рявкнул в мегафон:

– Мотор!

Сняли много дублей, и каждый раз режиссер впадал в жуткий транс. Оператор, снимавший ручной камерой, делал сложный кадр, пока Булайич его тряс (чтобы сделать изображение максимально естественным). Потом режиссер толкал неуклюжих статистов, которые в толпе и без того спотыкались о камни мостовой – тогдашней улицы Воеводы Степе. В кульминационный момент, когда Флоринда Болкан, игравшая роль Софии, должна была упасть, сраженная пулями Принципа, Булайич совершенно забыл поднять руку и таким образом подать актеру сигнал стрелять, чтобы Гаврило Принцип убил Фердинанда.

В возбуждении он ревел:

– Естественно, мать вашу, естественно!

К тому времени все уже встали и с удивлением переглядывались, а Булайич продолжал орать: – Чего смотришь?! Играй, играй!

Лишь позже, заметив Флоринду Болкан, пьющую кофе в отеле «Европа», он крикнул:

– Стоп!

От волнения и счастья, что он их больше не толкает и не бьет и что естественный транс закончился, массовка громко зааплодировала. Режиссер, конечно, полагал, что аплодисменты адресованы ему. Он улыбался и наслаждался. И когда прекрасная Флоринда смотрела на него с презрением, Булайич объяснял технические детали съемок гостю – Брацо Косовацу, члену ЦК СК Боснии и Герцеговины. Позже, после выхода фильма в прокат, я видел эту сцену, и она была очень неестественной.

Лера Уколова

Родилась в Москве. Окончила факультет журналистики МГУ. Работает с текстами в медиа и цифровых проектах.

Училась креативному письму в Creative Writing School и школе текстов «Мне есть что сказать». Живет в Тбилиси.

Цунами

Авто не узнал свою улицу. Листья засыпали город. Утонули бездомные, распухшие на хлебе собаки. Зной и дрожжи изнуряли их так, что они не отзывались ни на шум, ни на ласку. Утонул дедушка Арчил. Каждое утро он раскладывал на асфальте у дома Авто пакеты со скудным урожаем: мелким грецким орехом, сизым пыльным картофелем, сухофруктами. Сам он был похож на сушеную хурму: пропеченные солнцем щеки покрывал махровый налет седины. Исчезла и бабушка Натиа, сидевшая на крошечном рассохшемся табурете у двери подъезда. Она выходила на улицу за новостями. Нельзя было пройти мимо, не зацепившись за ее длинный язык. Непроницаемый ковер скрыл все, из чего когда-то состоял мир маленького Авто.

Девять лет назад Авто уехал из Грузии в Польшу, устроился работать таксистом, обменял тбилисскую квартиру на небольшую «двушку» в тихом районе Варшавы. Чувство другой земли обидело ревнивую родину, и она оставила его без имени. Каждый раз, называясь в новой стране, Авто был вынужден повторять: да-да, вы правильно поняли. Все улыбались, уверенные, что он придумал себе кличку, сев за руль. Никто не слышал, как округло и перекатисто билось внутри имени Автандил его первоначальное значение – самшоблос гулс, «сердце родины».

За все эти годы он ни разу не возвращался домой, но очередной документ для оформления гражданства потребовал поездки. Пробираясь сквозь листья, Авто подошел к своему дому. Двери в нем никогда не закрывались, лестничная клетка была не застеклена: это делало жизнь в доме общей, одной на всех. Ветер приносил в распахнутые форточки то вечерний выпуск новостей, то треск шашек соседской партии в нарды, то причитания, то песню или смех. Авто миновал крыльцо, лиственная шелуха отзывалась на каждый его шаг возмущенным всполохом. Этот звук он хорошо помнил, так говорила осень, которая круглый год квартировалась на его улице. Весной она отбирала свежесть у цветков миндаля и магнолии. Летом сушила платановые кроны, торопила их уронить свои жилистые пальчатые листья. В сентябре с упоением набрасывалась на все вокруг и почти никогда не уступала место зиме, разрешая снегу покрывать листву не дольше пары дней. Осень всегда была рядом, но так много листьев он еще не видел.

В Польше Авто сильнее всего удивили чистые улицы. Чья-то щепетильная рука каждое утро собирала листву в тугие черные мешки, торопясь скрыть следы свершившейся смерти. В Варшаве Авто узнал, что большие северные города не любят смерть, прячут ее. Люди исчезали так же быстро и бесследно, как листья. Прощания в Тбилиси, наоборот, были долгие, пышные. Маленькому Авто они казались праздниками – сыто, людно, столы, бокалы. Он любил, когда во дворе собирались гости. К кому именно они приходили, Авто узнавал из чужих слов – нарядный деревянный ящик стоял высоко на табуретах, не давая мальчику в себя заглянуть. Потом ящик поднимали еще выше, и, качаясь на плечах, он уплывал из двора. Впервые Авто заглянул внутрь, когда умерла бабушка. С тех пор похороны ему разонравились.

Бабушка Ия была ближе всего к Авто. Всюду были ее заботливые руки, терпко пахнувшие солодкой и лавандой, всегда присматривали за ним ее печальные, как отцветающие фиалки, глаза. Он называл ее «моя ботаническая бабушка», она занималась травничеством. В жаркие июльские дни они ездили за травами в горное село Коджори. Это была его любимая охота. Авто искал самый яркий и странный цветок, подзывал бабушку, спрашивал название и после нескольких секунд раздумий объявлял – этот! Вечером Ия шариковой ручкой выводила на пододеяльнике Авто выбранный им цветок, у нее всегда хорошо и точно получалось. Мама цокала на эти причуды, но белье в доме тщательно кипятилось, следов чернильной пыльцы не оставалось, предъявить было нечего.

Авто поднялся на свой этаж и остановился перед дверью в квартиру. Дверь была та же – крепкая, металлическая, отделанная светлым линолеумом. Очевидно, новые хозяева не захотели ее менять, она надежно им служила. Глянцевитая поверхность отразила его силуэт. В сознании, как брошка, мелькнул и поманил мерцанием дождливый июньский день. Дожди в Тбилиси были редкостью, особенно летом, но в этот с самого утра занималась гроза. Она сгущалась над городом и медленно выдавливала солнечный свет из складок улиц. В квартире тоже потемнело, блики и отражения налились ртутью, лужицами застыли на блестящем паркете и полированной мебели. Бабушка смотрела новости, Авто устроился на ковре около ее кресла. В новостях рассказывали про цунами, прокатившееся по филиппинским островам. География Авто была еще маленькой и не дотягивалась до таких далеких мест. Он представил странное инопланетное племя филипины, которое всё разом, одним укусом, съел страшный Цунами. Бабушка тихо причитала «ваймэ-э». Авто не отрывал глаз от экрана.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Примечания

1

Кинофраншиза (1948 – наст. вр.) о сказочном герое на основе комиксов издательства DC Comics.

Вернуться

2

«Покушение в Сараево» (1975) – совместный югославско-чехословацко-немецкий исторический фильм о событиях, связанных с убийством эрцгерцога Франца Фердинанда 28 июня 1914 года, режиссер В. Булайич.

Вернуться