Дмитрий Пархомов
Хроники Последней Эпохи: Лжепавел Второй Fiat Lux in Agonia

Металл в часовне

Чёрный дым фабричных труб висел над окраиной Рима, как вечное проклятие – сажа и пот тех, кто гнулся над машинами ради ещё одного дня. Внутри часовни запах ладана мешался с плесенью стен, помнивших слишком много слёз и слишком мало чудес. Алтарь – простой: потрёпанный деревянный крест из чьей-то старой двери, оплывающие свечи, как невыплаканные слёзы, и Павел – священник без имени, потому что имя его звучало слишком обыденно для человека с трещиной в душе, сквозь которую сочилась тьма.

Прихожане на скрипучих лавках: старушки в чёрных платках, лица изъедены временем и голодом, как копчёные иконы; бомжи с глазами-углями, цепляющиеся за надежду на хлеб; дети с грязными косичками и взглядами, уже знающими вкус предательства. Они пришли не за словами – слова дешёвы. За супом из объедков, перевязкой, молчаливым присутствием без суда.

Сегодня иначе. Павел стоял у алтаря, пальцы дрожали на грифе гитары – склеенной из осколков, пропитанной кровью его ночных самоистязаний. Струны липкие от пота, корпус – как его душа. Он смотрел на них: усталость в глазах, та же, что и в нём – от молитв, что тонут в пустоте.

«Отцы и матери наши, – голос хриплый, как после ночи в подворотне, – сегодня я не шепчу. Сегодня пою. Бог любит не только тишину. Он любит гром – тот, что разрывает небо на Синае, бьёт в землю и рождает жизнь из пепла. Если ошибаюсь – пусть ударит молнией здесь. А если нет…»

Пальцы легли на струны. Первый аккорд – тихо. Потом сильнее. Рифф родился из боли: низкий, тяжёлый, с имитацией дисторшена, струны до крови. «Ego sum lux mundi» – проревел он в самодельный микрофон. Латынь смешалась с грохотом, как гром с эхом в костях.

Звук разорвал тишину, как нож кожу. Свечи дрогнули, пламя потянулось к алтарю, вспыхнуло ярче. Старушки вздрогнули, одна перекрестилась, другая схватилась за сердце – но не ушла. Бомжи выпрямились, в глазах искра. Дети замерли – рты открыты, восторг вместо страха.

Павел ревел псалом под риффом боли: отец с ремнём за каждый аккорд, мать с кровоточащими пальцами, ночи в подворотнях с «Отче наш», эхом пустоты. Гитара стонала, струны резали до кости, кровь капала – жертва: «Ты слышишь? Почему гром на Синае? Почему молнии? Почему агония, а не шепот?»

Воздух задрожал, витражи затрещали. Старушка встала – глаза мокрые – подняла руки, хлопнула. Бомж подхватил. Дети засмеялись – от ощущения настоящего.

Но шёпот вернулся громче риффа: «Ты недостоин. Гордыня. Осквернил святое». Аккорд фальшивнул, латынь сломалась. Он замер – лица прихожан сияли, но с сомнением.

Вошёл мужчина в потрёпанном пальто, лицо в язвах. Сел сзади – от него веяло холодом души. Когда рифф возобновился – яростнее, с кровью – мужчина зарычал. Глаза вспыхнули красным, кожа лопнула, чёрная слизь потекла.

«Демон. Первый».

Павел не остановился. «Exorcizamus te, omnis immundus spiritus» – под дисторшеном, как когти. Звук ударил – одержимый выгнулся, кости трещали, слизь хлестнула, шипя.

Павел шагнул ближе. Гитара ревела, пальцы кровоточили. Внутри отозвалось – гром, жгущий вены.

Одержимый прыгнул на алтарь, свечи упали. Павел ударил гитару как дубину – дробовик в корпусе рявкнул, картечь разнесла плечо. Чёрная кровь брызнула. Старушка схватила крест, ткнула в тварь.

Демон корчился, слизь разъедала камень. Павел пел хрипло: «Vade retro, Satana!» Струны резали до кости, кровь делала звук гуще.

Тварь рванулась – когти у горла. Свет от витража (или большего?) вспыхнул – демон лопнул, чёрный дым вырвался с именами загубленных и рассеялся.

Тишина – тяжёлая, после бури. Прихожане смотрели – слёзы, огромные глаза. Старушка на коленях: «Ты спас нас». Бомж кивнул – искра не гасла. Дети обняли ноги – слёзы смешались с кровью.

Павел стоял, гитара дрожала, пальцы липкие. Шёпот: «Ты недостоин. Случайность». Но на миг – тепло, как улыбка в темноте: «Я люблю гром».

Он опустился на колени – от боли. Кровь смешалась с чёрной слизью – трещина в душе теперь пропускала не только тьму, но и свет.

«Ты услышал? – прошептал он кресту. – Или обманываю себя?»

Прихожане остались – плечом к плечу. Павел знал: завтра Ватикан услышит. Гром не умолкнет. Но шёпот ждал – терпеливый, как тьма.

Струна из рыболовной лески

Рим, 1982 год. Осень пахла мокрым асфальтом, ржавыми трубами и дешёвым супом из пакетов – мать варила на троих, ели вдвоём: отец, возвращаясь, съедал остатки и бил за «мало». Павлу девять. Худой, как тростинка, которую ломаешь одним пальцем. Глаза слишком большие для лица – тёмные, с жёлтыми искрами, будто внутри кто-то зажёг спичку и забыл потушить.

Дом – щель между многоэтажками. Стены сочились сыростью, пол скрипел, будто под ним кто-то бродил без выхода. Одна кровать на всех: матрас в пятнах-синяках, отец у стены – храп и перегар в потолок, мать посередине – сгорбленная, извиняющаяся за место, Павел с краю – ближе к двери, на случай побега.

Он не спал ночами. Не от страха побоев – к ним привык, как к дождю. В темноте рождался звук. Сначала гул в ушах, как далёкий поезд. Потом ритм. Потом мелодия, которой ещё не было, но она уже жила в нём – паразит, питающийся кровью. Лёжа, глядя в трещину потолка, он представлял: если бы гитара – сыграл бы так громко, что отец проснулся бы, послушал, заплакал, обнял, сказал: «Сын, прости».

Гитары не было.

На следующий день после школы – на свалку за заводами. Запах гнили, ржавчины, сладковатой смерти. Павел лазил по кучам – ботинки в дерьме, руки в мазуте – и увидел.

Гитару.

Корпус треснут, деку вырвало, струны отсутствовали, гриф выгнут, будто сломать пытались и не смогли. Лежала в чёрной луже среди банок и проводов. Сердце стучало так, что вот-вот выскочит.

Вытащил двумя пальцами – осторожно, как живое. Тяжёлая, мокрая, холодная. На обороте деку – корявая надпись, выжженная: «Non degno». Недостоин.

Прижал к груди. Пахла плесенью, мазутом, старой болью. Не плакал. Просто стоял посреди свалки, обнимая кусок дерева, и впервые почувствовал: внутри есть что-то своё. Не отца. Не матери. Не Бога. Живое.

Дома спрятал под кровать – в дальний угол, куда даже пьяный отец не полезет. Ночью вытащил. Пальцы дрожали. Провёл по отсутствующим струнам – ржавые обрывки резали кожу. Кровь выступила – яркая, тонкая. Не отдёрнул руку. Смотрел, как капли впитываются в трещины.

«Если недостоин играть – пусть болит по-настоящему».

Взял леску из отцовской коробки – тонкую, прочную. Натянул вместо струн. Пальцы кровоточили, леска резала до мяса. Первая струна готова – тронул. Звук тонкий, жалобный, как плач в подворотне. Но его.

Играл тихо – чтобы не разбудить. Пальцы скользили по леске, кровь текла по грифу, капала на пол. И почувствовал: кто-то слушает.

Не мать. Не отец. Не Бог.

В углу, где свет фонаря не доставал, сгустилась тьма – густая, как мазут. Из неё шёпот – низкий, ласковый, почти материнский:

«Ты недостоин даже этого. Украл чужую боль и назвал музыкой. Лжец, Павел. Лжец».

Пальцы застыли. Кровь – кап-кап-кап – как метроном.

Шёпот внутри уха, черепа, сердца:

«Брось. Разбей. Или она сломает тебя».

Павел сжал гитару сильнее. Кровь стекала под рукав. Посмотрел в угол – тьма шевелилась.

«Нет. Если недостоин – пусть сломает. Но я сыграю».

Ударил по струнам – резче, чем хотел. Звук рваный, как крик. Отец заворочался. Мать вздохнула. Тьма дрогнула – отступила глубже, под кровать, в тень. Ждала.

Играл до утра. Пальцы – месиво, леска красная от крови. Когда рассвело – спрятал. Лёг рядом с матерью – дрожащий комок. Она не проснулась. Только положила руку на лоб – тёплую, израненную, пахнущую нитками и потом.

Впервые за девять лет он не чувствовал себя недостойным.

Он чувствовал себя живым.

Но тьма под кроватью знала: кровь на струнах – не конец. Начало.

Музыка, которая стала молитвой

Рим, 1983 год. Павлу десять. Отец третий день не появлялся – значит, либо в канаве с бутылкой, либо с новой женщиной, которая ещё верит, что его кулаки – это любовь. Мать не спрашивала. Она шила – день и ночь. Игла входила в ткань с тихим чавканьем, как нож в мясо. Пальцы в вечных ранках: проколы, кровь на белом, мать быстро вытирала тряпкой, чтобы заказчик не увидел. «Кровь – это жизнь, – говорила она. – А жизнь дешёвая». В голосе – трещина, тонкая, как нитка, которую она рвала зубами, когда руки отказывали.

Павел не спал. Лежал на полу в старом пальто отца – перегар, пот, кислая смерть внутри. Смотрел в потолок: чёрная вена-трещина ползла. Слушал, как мать дышит во сне – коротко, с присвистом, будто каждый вдох – бой. Тишина давила, как мокрый матрас. В ней рождался звук: гул в ушах, как далёкий поезд. Потом ритм. Низкий. Тяжёлый. Бил молотом по рёбрам изнутри. Павел сжимал кулаки – ногти в ладонях, красные полумесяцы, – но звук рос, жрал его. Знал: если не выпустить – разорвёт, как разорвало мать, плачущую по ночам тихо, чтобы никто не услышал.

На следующий день после школы – на свалку за заводами. Запах гнили, ржавчины, сладковатой смерти. Лазил по кучам – ботинки в дерьме, руки в мазуте, колени в саже, въевшейся как татуировка нищеты. И увидел.

Пластинку.

Чёрный винил, потрескавшийся, этикетка облуплена. Только «Sabbath» читалось – жирными кроваво-красными буквами, будто пальцем в ране. Вытащил двумя пальцами – осторожно, как живое. Холодная, мокрая, тяжёлая как грех. На обороте – корявая надпись: «Для тех, кто не боится грома».

Прижал к груди. Сердце стучало – вот-вот вырвется. Пальцы оставили мазутные следы. «Теперь моя. С грязью и всем».

Дома спрятал под матрас – в дальний угол, куда пьяный отец не полезет. Ночью, когда мать уснула, вытащил старый проигрыватель – с помойки, работал только если давить всем весом. Поставил пластинку. Пальцы дрожали, ладони вспотели. Игла коснулась дорожки – хруст, как ломающаяся кость не сразу. Звук царапнул нервы, Павел затаил дыхание.

И началось.

Низкий гул – земля дышит под полом. Вибрация через доски, ноги, живот, грудь – сердце сбилось. Удар барабанов – тяжёлый, как кулак отца по столу, каждый бил в рёбра, боль почти приятная – чужая, но своя. Бас – глубокий, давящий в живот, как холодный нож, не режет, а показывает пустоту. Гитара. Рифф. Медленный, злой – рвут струны из груди, кричат от боли, не останавливаются.

«War Pigs».

Павел сидел на полу, обхватив колени. Голос Оззи – хриплый, надрывный, горло разодрано гвоздями, кровь и виски – пел о генералах, войнах, проданных душах. Но Павел слышал гром. Не наказание с Синая. Крик. Боль. Ярость. «Я ещё жив».

Музыка прошла через него разрядом: бас бил в живот – тошнота, почти оргазм; гитара резала уши ножом; барабаны молотили по черепу, мигрень сладкая, заглушала тишину.

Вкус крови во рту – прикусил губу. Солёный, металлический, смешался с пылью пластинки. Пот холодный по спине, рубашка – вторая кожа. Жар внутри – лихорадка от музыки.

Закрыл глаза – увидел: отец бьёт мать, но вместо криков – рифф; игла матери – удар барабана; он крадёт хлеб – бас в животе делает голод силой.

Это была молитва. Но не тихая. Орёт. Бьёт кулаком по небу. «Я здесь. Я болит. Услышь или ударь молнией, но не молчи».

Слёзы горячие по щекам – не плакал, рыдал без всхлипов. Боль лопнула гнойником – облегчение с отчаянием.

Пластинка доиграла. Тишина вернулась – пустая, как выжженное поле.

Павел открыл окно. Ночной Рим – холод, выхлопы. Сирена вдалеке. Вдох – воздух острый, лёгкие очистились.

Посмотрел на пластинку – чёрную, потрескавшуюся, кроваво-красные буквы. Это не музыка. Молитва с привкусом боли. Гром стал его молитвой – крик в ночи, который слышит только тот, кто готов слушать боль.

Спрятал обратно. Лёг рядом с матерью. Она вздохнула во сне – устало, воздуха не хватало даже там.

В углу, где свет не доставал, тьма шевельнулась. Шёпот – тихий, ласковый, почти материнский:

«Ты думаешь, это Бог? Это я. Я всегда был в тебе. Гром – не молитва. Это моя песня. И она сломает тебя».

Павел закрыл глаза. Кровь капала с губы – кап-кап-кап. Метроном судьбы.

Не ответил.

Но улыбнулся – слабо, кроваво, впервые по-настоящему.

Потому что теперь у него был грохот.

И он знал: этот грохот не умолкнет. Даже если истечь кровью до последней капли.

Кровь на игле и грохот с пластинки

Рим, 1984 год. Павлу одиннадцать. Нищета была воздухом – густым от плесени, дыма дешёвых сигарет и мокрого кашля отца, будто лёгкие его сгнили изнутри. Дом – щель между обшарпанными многоэтажками – пропитан ею: стены сочились сыростью, как открытые раны, пол скрипел, как кости на изломе, потолок капал в ржавые тазы, вода становилась коричневой от грязи и крови с материнских рук. Мебель пахла потом и отчаянием – кровать, стол из обломков, стул без спинки.

Отец – тень, оживающая ночами. Когда-то сильный, теперь согнутый, руки в венах-корнях, всегда пахли перегаром и маслом. Бил не всегда – только когда пил. Кулак в плечо, ремень по спине, пинок в живот. Спина Павла – рубцы старые белые и новые красные, сочащиеся сукровицей, трескалась при движении. «Музыка дьявола, – рычал отец, слыша тихие струны под кроватью. – Притащил сатану в дом!» Ремень свистел, впиваясь в кожу, оставляя полосы огня, кровь стекала горячая, липкая.

Мать – хрупкая, как птичка с перебитыми крыльями. Сидела в углу, шила. Игла чавкала в ткань, пальцы – карта боли: порезы, волдыри, гной жёлтый, сладковато-гнилостный. Шила для богатых – платья, костюмы, – каждый стежок молитва: «Господи, дай хлеб, дай пережить день». Кровь капала на белое, она вытирала тряпкой: «Не заметят». Раны гноились, краснели, распухали – она морщилась, но игла входила снова.

Павел прятался в музыке. Пластинка Black Sabbath – ночами, давя на проигрыватель всем телом. Бас Тони Айомми бил в грудь, как молния, сердце в унисон с барабанами Билла Уорда. Голос Оззи – хриплый, надрывный – кричал из другого мира: не шептать молитвы, а орать их в лицо Богу. «War Pigs» разрывал тишину: рифф входил в уши, спускался в живот кислотой, выходил через пальцы, дёргающиеся в воздухе. Вкус металла во рту – кровь от прикушенной губы. Пот холодный по спине. Грохот показывал: боль – не слабость, сила. Оззи пел о генералах и войнах – Павел слышал об отце.

Отец услышал. Ночью, когда Павел поставил громче – грохот заполнил щель. Дверь распахнулась. Отец в проёме – глаза красные, перегар хлестнул. «Музыка дьявола!» Проигрыватель полетел, пластинка покатилась по полу. Кулак в плечо – кость хрустнула. Ремень свистел – разрывал рубашку, кожу, кровь хлестала. Павел не кричал – кусал губу до крови, слёзы жгли. Мать шептала: «Не надо», но отец бил, пока спина не стала месивом, лужа красная блестела в свете фонаря.

Отец упал на кровать, храпел. «Чтобы больше этой херни не было. Или сломаю тебя, как пластинку».

Павел лежал на полу – спина горела, кровь стекала по ногам. Мать подошла тихо, села, положила руку на голову – пальцы дрожали, изрезанные. «Прости, сынок. Он не злой. Жизнь такая». Перевязала тряпками – пропитанными её кровью. Боль стала тупой, ноющей.

Пластинка лежала рядом – треснутая, но целая. Павел прижал к груди – кровь с пальцев капнула на винил, смешалась с «Sabbath».

Прошли недели. Раны гноились, чесались. Мать мазала дешёвой мазью – воняла тухлым маслом. «Инфекция. Нужно лекарство посильнее». Денег не было. Отец забрал последние на выпивку. Мать шила быстрее – раны открывались, гной сочился.

Павел знал: нужно украсть. Аптека на углу – антибиотики за прилавком. Сердце стучало, как барабаны «War Pigs». Зашёл, сделал вид – смотрит витамины. Фармацевт отвернулся. Рука потянулась к шкафу – холод стекла. Шёпот внутри: «Ты недостоин. Вор. Как отец». Рука дрогнула. «Эй, мальчик!» Павел убежал – слёзы текли, спина болела.

Дома мать ждала – лицо бледное, глаза лихорадочные. «Не смог. Прости». Она обняла – руки горячие, пахнущие гноем. «Ничего. Завтра…»

Завтра не пришло. Ночью – кашель мокрый, с кровью на подушку. Павел держал руку – пальцы холодели, раны трескались. «Мама… не уходи». Улыбнулась слабо, кроваво: «Я устала. Но ты… пой. Громко. Чтобы услышали». Затихла. Глаза закрылись. Тело обмякло.

Павел сидел до утра – слёзы на её руку, смешиваясь с гноем. Отец пришёл утром – пьяный. Увидел тело. Заплакал – кулаками по столу: «Почему она, а не я?!» Бил Павла особенно сильно – ремень открывал старые рубцы, кровь хлестала. Павел не кричал. Думал о грохоте. О голосе Оззи.

Ночью, когда отец уснул, Павел поставил пластинку. Грохот заполнил комнату – бас в грудь, гитара в уши, барабаны в голову. Боль в спине стала частью ритма. Слёзы текли, но он улыбнулся – кроваво, надрывно.

Гром стал молитвой. Горькой, как кровь на языке, но настоящей. Оззи дал голос тем, кто молчит. Павел знал: он будет кричать. Громко. Чтобы услышали. Даже если истечь кровью до последней капли.

Мать, которая шила до последнего вздоха

Рим, 1985 год. Павлу двенадцать. Мать умерла в ночь на 17 марта – тихо, почти незаметно, как будто просто устала дышать и решила отдохнуть. Не кричала, не звала врача, не просила бежать за помощью. Лежала маленькая, сгорбленная, руки вдоль тела – изрезанные, в гное, чёрные прожилки ползли по венам, как яд. Пальцы – те, что кормили их троих, гладили по голове, когда отец бил, вытирали кровь с его спины – теперь холодные, жёсткие, как старые нитки, которые она не успела дошить.

Павел сидел на полу всю ночь. Слёзы кончились днём, когда она закашлялась кровью, а он побежал в аптеку. Фармацевт: «Антибиотики? Дорого. Рецепт нужен». Вернулся с пустыми руками – пальцы дрожали, в горле ком: «Я мог украсть. Должен был украсть». Но послушал шёпот внутри: «Ты недостоин. Всё испортишь». И не украл.

Держал её руку – холодную, липкую от гноя, пахнущую железом и плесенью. Она открыла глаза – мутные, жёлтые, как воск свечи, – улыбнулась слабо, кроваво. «Не вини себя, сынок. Ты… хороший. Ты… громкий. Пой громко. Чтобы услышали». Слово утонуло в кашле – кровь брызнула на подушку, алая на сером. Затихла. Глаза остались открытыми. Павел смотрел в них, пока не стали стеклянными, пустыми, как окна заброшенного дома.

Не звал отца. Тот пришёл утром – пьяный, воняющий перегаром и чужими духами. Увидел тело. Заплакал громко, кулаками по столу: «Почему она?! Почему не я?!» Ударил Павла – не сильно, но больно. Павел упал на колени, кровь из носа капнула на пол, смешалась с кровью матери на простыне. Не сопротивлялся. Подумал: «Ты её убил. Не кулаками. Просто тем, что был». Закрыл матери глаза дрожащими пальцами.

Похороны дешёвые. Гроб фанерный, краска облупилась в машине. Священник читал быстро, как опаздывает на обед. Мать опустили в мелкую яму – земля сырая, пахла глиной и дождём. Павел стоял у края в старом пальто отца – мешок на нём. Не плакал. Слёзы кончились. Вместо них – вина, острая, как игла, которой она шила до конца. «Я мог украсть. Должен был. Она умерла из-за меня. Единственная, кто любил. И я её убил трусостью».

Стоял у могилы после всех – после отца, ушедшего в бар, после священника. Дождь пошёл – мелкий, холодный. Капли стекали по лицу, смешивались с соплями, грязью, кровью из губы – отец ударил ещё раз утром: «Не плачешь, как мужик». Павел не чувствовал холода. Только боль внутри – жгла, как раскалённый уголь.

Опустился на колени в грязь. Вцепился в комья земли – ногти ломались, кровь текла по ладоням, капала на могилу. «Прости, мама. Прости, что слабый. Прости, что не спас». Бил кулаками по земле – пока кожа не лопнула, кровь не смешалась с грязью в красную кашу.

И услышал – не ушами, в костях: грохот Black Sabbath. Бас бил в живот, барабаны по вискам, гитара резала душу. Голос Оззи: «They’re only coming to get you…» Павел закрыл глаза. Слёзы пришли – горячие, солёные, смешанные с дождём и кровью. Рыдал громко, надрывно – выплёвывал вину, боль, любовь, которую не успел отдать.

Боль не ушла. Стала другой. Закалила – как сталь в огне и воде. Мать умерла не из-за его трусости. Мир такой – жестокий, равнодушный, пропитанный кровью. Но она любила его. Даже когда он был трусом. Даже когда не спас. Эта любовь – единственное чистое в нём.

Встал – грязный, мокрый, кровь на руках и лице. Дождь смывал грязь, не боль. Посмотрел на могилу – холмик без креста, один жёлтый увядший цветок.

«Я буду петь громко, мама. Чтобы ты услышала. Даже там. Если Бог не услышит – услышит дьявол. Но спою. За тебя. За нас».

Развернулся и пошёл прочь – через кладбище, дождь, боль, которая теперь жила в нём второй душой. Боль не сломала. Сделала сильнее. Сделала тем, кем он станет: Лжепавлом, рвущим струны до крови, кричащим псалмы под дисторшн, стоящим на краю ада и поющим, пока голос не сорвётся.

Потому что мать любила его. И он любил её. И эта любовь сильнее смерти.

Год после был вечностью боли. Просыпался с её именем на губах – «мама» в подушку, пропахшую гноем. Воспоминание накрывало: холодные пальцы в ладони, мутные глаза, последний вздох. Вина жгла в груди, душила горло. Кашлял – слышал её хрип с кровью.

Бродил по Риму – улицы как вены, воздух тяжёлый от сажи. Каждый шаг напоминал: булочная, где хлеб в кредит; фабрика, где эхо иглы; аптека, где не украл. Стоял у витрины часами – кулаки сжимались, ногти в ладони, кровь. «Почему не разбил? Почему не схватил? Она бы жила».

Отец пил больше – бил реже, но злобнее: «Ты её убил!» Павел не сопротивлялся. Лежал после ударов, кровь стекала, думал: «Да. Убил. Недостоин жить». Но боль ковала – делала душу твёрже, острее.

Играл на улице – гитара с леской-струнами, резала до мяса. Сидел на ящике – щепки в кожу. Риффы тяжёлые, свои – каждый аккорд за мать, каждый удар за вину. Кровь капала на гриф, звук гуще. Люди бросали копейки – ржавые, липкие. Еда: хлеб, сыр, яблоко – ел медленно, вкус вины в каждом куске.

Воровал – сначала яблоко, хлеб, потом кошелёк, лекарства – разбил витрину ночью, стекло резало руки, кровь текла, но схватил бутылку. Вина жгла сильнее: «Теперь вор. Как отец».

Попрошайничал – шляпа в руках, глаза в землю: «Подайте, Христа ради». Монеты звенели как насмешка, плевки – как нож. Стоял часами – ноги мёрзли, спина чесалась от рубцов. Но монеты давали еду. Унижение закаляло – кожа толще, душа твёрже.

Год прошёл – цепь дней боли. Но боль ковала сталь. Вина стала частью – паразитом, которого он кормил своей болью. «Ты умерла из-за меня, мама. Но я выживу. Стану громким. Спою так, чтобы услышали. За тебя».

Панк-удар судьбы

Рим, 1986 год. Павлу тринадцать. Улицы – единственный алтарь: узкие, как вены старого города, пропитанные дождём, выхлопами, запахом чужих сгнивших жизней. Асфальт трескался под ногами, фонари мигали тускло, как глаза умирающего. Каждый вечер Павел выходил с гитарой – пропитанной кровью и потом, леска-струны резали пальцы до мяса. Он играл не для Бога – Бога в его мире не осталось. Играл, чтобы заглушить тишину после матери: холодные руки, последняя кровавая улыбка, нитка, соскользнувшая с катушки.

Грохот Black Sabbath жил в нём – низкий, ржавый, с привкусом боли. Оззи пел войны внутри, генералов-отцов, посылающих на смерть. Павел отдавал риффам ярость: каждый аккорд – удар, который не смог нанести отцу; каждый дисторшен – крик у могилы. Кровь стекала по грифу, капала на асфальт, смешивалась с дождём и грязью. Звук густел, тяжёлел – гитара пила боль и выплевывала её в воздух: рваную, надрывную, без надежды на ответ.

Люди останавливались – не все. Те, кто останавливался, бросали копейки: ржавые, липкие, звенели в шляпе отца. Монеты – дешёвые, как жизнь. Давали хлеб, сыр, яблоко – ел медленно, вкус вины в каждом куске: «Мама бы съела. Но её нет. Из-за меня». Играл часами – пальцы немели, кровь застывала коркой, голос срывался в хрип, неотличимый от ветра в подворотнях. Каждая монета – плата за то, что он ещё дышит, хотя не должен.

Друг появился в дождливый вечер – Марко, тощий, ирокез красный, как свежая кровь, глаза полные той же ярости. Встретились год назад на свалке: Марко крал провода, Павел искал обломки. Марко услышал рифф «War Pigs» в крови на струнах и сказал: «Это не музыка. Это удар в морду миру». С тех пор делились сигаретой, хлебом. Павел думал: «Первый настоящий друг».

Марко встал в тени, слушал. Павел играл – рифф низкий, сжатый до боли. Закончил – Марко бросил монету, звякнула громко. «Хорошо орёшь. Но мало народу. Приведу панков. Они любят грохот. Завтра здесь. Будет толпа. И деньги».

Павел кивнул – сердце стукнуло, как барабан Sabbath. «Спасибо, брат». Марко улыбнулся криво: «Мы же свои».

На следующий день пришёл рано – асфальт мокрый, лужи отражали серое небо. Сел на ящик, гитара на коленях. Толпа собралась быстро: панки в косухах, ирокезы, цепи, татуировки, лица жёсткие. Стояли полукругом, курили, глаза блестели. Павел подумал: «Пришли слушать».

Начал – «Paranoid» с собственной яростью: низкий, злой, струны из груди. Кровь капала на гриф, аккорды густели. Звук разорвал воздух – гитара стонала, резала до кости. Это оно. Грохот. Сила.

Увидел Марко в заднем ряду – улыбка кривая, глаза холодные. Марко кивнул – панки шагнули.

Удар сзади – кулак в затылок, мир качнулся, гитара выскользнула, треснула об асфальт. Павел на коленях – асфальт впивается в кожу. Второй удар – пинок в рёбра, хруст, воздух вышибло. Шестеро – кулаки градом: лицо, живот, спина. Кровь из носа – горячая, солёная, залила рот. Зуб вылетел – упал в лужу.

Грабили – руки в карманах, монеты звенели насмешкой. «Мало. Но гитара хороша». Схватили её – Павел рванулся, пинок в живот согнул. Рвали: треск дерева, как крик матери в агонии, струны лопнули жалобно, леска резанула пальцы. Корпус треснул, осколки в кожу.

Павел в луже – крови, дождя, грязи. Тело корчилось, рёбра жгли, глаз заплыл, зубы скрипели. Панков окружили – смеялись, плевали, пнули напоследок. Марко стоял в стороне – улыбка кривая.

Павел поднял голову – кровь по лицу, слёзы жгли. Посмотрел в глаза Марко – пустота, насмешка, жадность. Марко засмеялся: «Ты думал, друзья? Ты – нищий с гитарой. Мы – панки. Берём, что хотим».

Вина и ярость лопнули. Павел собрал кровь во рту – солёную, с разбитыми зубами – плюнул. Плевок в глаза Марко – кровь брызнула, зуб ударил в щёку красным следом. Марко завыл – панки потащили его прочь.

Павел один – полз к обломкам: корпус треснутый, гриф сломанный, струны разорваны. Собрал дрожащими руками, слёзы смешивались с дождём и кровью. «Не сломаюсь. За тебя, мама. За грохот».

Дома восстанавливал ночами – в темноте, чтобы отец не увидел. Пальцы опухшие, в ранах – склеивал клеем из хлеба, укреплял проволокой со свалки, натягивал леску, пропитанную кровью. Каждый шов – как игла матери. Боль в теле – фон. Настоящая боль – предательство Марко жгло ножом в сердце. «Почему даже друг – предатель?» Шёпот отвечал: «Ты недостоин. Приносишь боль».

Но боль закалила сильнее – сталь под молотом. Воспоминание глаз Марко – каждый день. Учился помнить, не прощать. Гитара ожила – в шрамах, звук глубже, тяжелее, пропитанный кровью и яростью. Играл громче – риффы рвали тишину, как крик в ночи.

В грохоте нашёл силу – горькую, как кровь на языке, но настоящую. Силу не сломаться. Потому что мать любила его. И он любил её. И эта любовь сильнее предательства.

Сломанная рука и закрытый счёт

Рим, 1988 год. Павлу пятнадцать. Отец вернулся той ночью зверем, которого уже не держали цепи алкоголя и стыда. Дверь распахнулась с треском. Перегар ударил в лицо – густой, сладковато-кислый, смешанный с потом и чужими духами. Отец стоял в проёме: глаза красные, как угли в забытой печке, кулаки сжаты до белых костяшек, вены на шее вздулись верёвками.

Павел сидел на полу – гитара в руках, пальцы липкие от свежей крови после улицы. Не успел встать. Кулак обрушился на плечо – кость хрустнула тихо, интимно, как сухая ветка в тишине. Боль взорвалась белая, ослепляющая, прошла по нервам до позвоночника. Павел упал на бок, гитара выскользнула, струны звякнули жалобно.

«Ты всё ещё играешь эту херню?! – заорал отец, голос хриплый, ржавый. – Музыка дьявола! Из-за тебя мать сдохла! Из-за тебя я пью!» Схватил за волосы – рванул вверх. Павел закричал коротко, но крик утонул в ударе в лицо: нос хрустнул, кровь хлынула горячей волной, залила рот, горло, подбородок. Упал на спину – рука висела плетью, кость торчала под кожей углом, белая, острая.

«Я сломаю тебя, щенок, – прохрипел отец, поднимая ногу. – Как сломал её жизнь». Каблук опустился на сломанную руку – хруст, боль взорвалась снова, Павел завыл по-звериному, гортанно. Кровь текла по руке, капала на пол, смешиваясь с пылью в красные пятна.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.