А.В. Манин-Уралец
"Три кашалота". В столпах ожившей купины. Детектив-фэнтези. Книга 61

I

Да, генерал, как всегда, на своем месте! Да, как и всегда, вовремя! Да, молод, силен, строен и одет с иголочки! Правда, почти всегда в гражданском костюме и неизменно сверкающих, как зеркала, лакированных туфлях. Да, то есть имеет свои страсти, а, значит, и свои грехи. Но такой и в царствии небесном, несомненно, будет выглядеть превосходно, и предел получит, вероятно, тот, где тоже не сидят без дела: трудятся, как говорят в миру, денно и нощно. Впрочем, ему туда незачем торопиться, поскольку не может быть, чтобы он не был любим и сам не любил жизнь так, как завещает всем смертным господь бог, то есть в трудах и заботясь о других. Он думает о стране, о пополнении запасами драгоценностей ее гохрана, и в то же время заботлив и о подчиненных. Да, его должность высока и ответственна: как-никак шеф ведомства по розыску драгметаллов и иных сокровищ с гордым брендом «Три кашалота». И в имени его звучание «победителя» – Георгий… Георгий Иванович Бреев… Да, все в нем замечательно, как и для всех парящих в небесах! Он глядит сейчас на башни Кремля из высоченного окна, одного из нескольких, занимающих почти всю стену его кабинета; и периферический обзор великолепен! Позади него, в двух десятках тихих, неслышных, размеренных шагов замерли за общим столом его подчиненные, только что занявшие свои места и выложившие перед собой кто папку, кто гаджет. Всего их у него не один десяток в своих отделах и службах в трехэтажном здании, где имеется и четвертый ниже уровня земли… Ему, генералу Брееву, не раз приходила шальная мысль копнуть даже под самим фундаментом! Ведь золото распространено всюду: и под тем же Кремлем с его храмами, и под высотками Москвы, где строители не раз находили очень крупные самородки. Удивительно, но добычей его весьма вяло интересовались в старину, до официального открытия его на Урале, вскоре после кончины императора Петра, хотя он приложил столько старания, обследуя недра империи, недра древних курганов… Но так и не получил того золота, которое, по-видимому, завещалось ему перед уходом в царствие небесное святым Борисоглебского монастыря молчальником Корнилием. Скорее всего, теперь оно перекочует из переяславль-залесских земель в золотую казну государства!.. Да, план по розыску драгметаллов он, генерал Бреев, выполняет ежедневно, чаще всего начав и завершив открытое дело в течение дня или пары рабочих дней. Вчера кому-то поручит ознакомиться с проблемой, сегодня – отчитайся о предварительных результатах розыска и доложи о выполнении производственного плана.

Единственно, чего бы он еще желал в жизни, это, как генералу, участвовать в каких-нибудь грандиозных учениях, и в штабе, и на передовой. Военные решили провести масштабное специальное учение, начав с ряда локальных, испытывая новые системы вооружений, новые формы экипировки и методы подготовки особых десантных подразделений, в том числе с использованием снаряжения экзоскелетов, а также с добавками в пищу идущим в бой каких-то важных лекарственных препаратов. Сегодня они трижды одобрены медициной, но то, что способ накачки солдат психотропными препаратами долгие годы лоббировал бывший депутат Государственной думы, оказавшийся отъявленным мошенником олигарх Лев Профозов, до сих пор не позволяет полностью доверять этому методу поддержания физического и морально-психологического состояния армии!..

«Ну вот!.. Ты опять! – сказал себе генерал, ловя лучики от позлащенных маковок храмов и поглядывая на рубиновые звезды, – ты опять начал думать за тех, кому это положено согласно их предназначению. – А твоя забота – начать расследование нового дела!..»

Да, удивительным образом оно совпало с подготовкой к этим учениям, что способно было утешить самолюбивую душу генерала, как, впрочем, и постоянное ощущение в результате найденных его ведомством в разных обстоятельствах драгоценностей, что он на передовой своего тоже очень важного фронта!..

Генерал на несколько секунд прикрыл глаза, затем повернулся и, охватив взором всю картину предстоящего совещания, направился к столу.

– Все в сборе? Отлично! – начал он. – Как всем уже известно, нашими вооруженными силами начата серия локальных учений, главным лозунгом которых является «Отсечение головы», за которым, несомненно, стоит библейское «Кто к нам с мечом придет, тот от меча и погибнет». Неслучайно учения носят название «Бремя Сысоя» – в честь святого, воскресившего мертвого, словно бы, помимо своей воли, но, несомненно, обремененного этим волею божией. Россия не желала себе участи спасителя мира, но господь бог ставит перед ней эту задачу. При этом каждый из нас остается на своем посту… Михаил Александрович, прошу вас, вам первое слово! Можете доложить не вставая! – позволил Бреев, сделав уважительный жест рукой.

– Благодарю, Георгий Иванович! – ответил, на мгновение встав и вновь присев, руководитель следственно-оперативной розыскной аналитической службы «Сократ» полковник Халтурин. – Из военно-морского ведомства к нам поступил запрос прояснить ситуацию с открывшемся в нем делом о бывшем мужском Борисоглебском Песковском монастыре в Переяславле-Залесском, в котором был найден документ со свидетельством его настоятеля, архимандрита, о возможном наличии в его землях клада. Речь идет о личной записи настоятеля, провожавшего в последний путь умирающего монаха, ныне известного под именем святого Корнилия Молчальника, который на исповеди указал на найденное им сокровище и просил настоятеля передать его молодым царевичам Петру и Ивану Романовым, в то время, как регентшей была их старшая сестра царевна Софья. Согласно нашему запросу на территории бывшей слободы Песковского монастыря были пробурены скважины и заложено несколько шурфов на пробы драгоценных металлов. И это, товарищ генерал, – продолжал Халтурин, – оказалось не зря. За несколько часов специальному подразделению удалось обнаружить и составить черновую карту достаточно обширного золоторудного участка, но локализованного посторонними песчаниками, а также иными породами с частично ярко выраженными кислотно-щелочными включениями. Предварительные данные позволяют считать, что насыщенные кислотами подземные ручьи, растворяя руду, позволили образовать на относительно неглубоком горизонте целый золотоносный пласт. Вероятно также, что этот малый участок – осколок какого-то более обширного золотоносного интрузива, как будто синего оттенка, осколки которого обнаружены в нескольких местах.

Халтурин, отчитавшись, повернул голову в сторону начальника отдела «Русь! капитана Громова.

– Прошу вас, Вениамин Владиславович, продолжайте! – обратился к нему Бреев.

II

– Слушаюсь, – сказал Громов и, расправляя в стойке «вольно» свою коренастую фигуру, упер взор в раскрытую перед собой папку:

– В связи с этими данными, можно предположить, что и упомянутый в древних сказаниях «синий камень», которому здесь поклонялись язычники, а при основании монастыря он был закопан в этих местах, того же происхождения. Не исключено, что синий оттенок руда приобрела из-за включения гидратированного железосодержащего фосфатного минерала вивианита, от чего на участке может появляться синяя земля, синяя болотная руда, синяя охра. В результате ржавления и смыва железа и других включений, в принципе, могло образоваться указанное локализованное месторождение в особых песках. Неслучайно монастырь с самого начала называли «Песоцким». Основанный в первой половине тринадцатого века, он находился южнее ныне известного Никольского монастыря, сохранившегося до наших дней, который, видимо, должен был служить дополнительной защитой от врага с уязвимой стороны Переяславльского кремля. Песоцкий, или Песковский монастырь, как сообщается в источниках, «много лет стоял пуст и не огорожен», а в роковом для всех русских монастырей тысяча семьсот шестьдесят четвертом году, во время реформ Никона, его попросту упразднили. Дальнейшая его судьба, то есть судьба того, что от него тогда оставалось, – продолжал Громов, глядя в папку и все более склоняя над столом спину, – такова: Смоленскую его церковь превратили в приходскую, а после смерти царевича Ивана, сводного брата царя Петра его сестра Наталья Алексеевна на свои средства построила здесь новую церковь , куда и перевезла мощи Корнилия Молчальника… На чердаке придела Смоленской церкви располагался архив Переяславского духовного управления. Сама же она действовала вплоть до сороковых годов двадцатого века, а точнее, до начала Великой отечественной войны, после чего использовалась под склад и жилые помещения заселенных сюда семей, пока совсем не обветшала. Во время перестройки нависла угроза разрушения и колокольни. Сегодня сверху упали большой кусок штукатурки с несколькими кирпичами, за которыми в тайном схроне и обнаружили связку документов бывшего архимандрита, с указанием на исповедь Корнилия Молчальника. В ней говорилось, что Корнилий пожелал молодым царям хранить землю русскую и благословлял юного Петра на его дело строительства военных кораблей, мечтая, будто бы, чтобы один из них нарекли именем святого Сысоя чудотворца. Именно этот документ, в котором настоятель покаялся, что не доставил откровение Молчальника до царей, «дабы не разорять покоя монашеского», и направило сегодня в морское военное ведомство переяславльское духовное управление, приложив к нему просьбу об оказании помощи для реставрационных работ. Таким образом, – подводил черту Громов, – мы имеем два чудесных совпадения: то, что старец просил царей дать имя кораблю «Святой Сысой», и то, что сегодня морские учения получили название «Бремя Сысоя». В заключение хочу добавить, что мощи святого Корнилия переданы Никольскому женскому монастырю. Доклад Окончен.

– Что-то тут слишком даже сходится, а что-то совсем нет! – незамедлительно высказался Халтурин. – Судите сами, товарищ генерал. С одной стороны, архимандрит так и не сообщил Петру о найденном им золоте, когда, живя за стенами монастыря, мог прятать его глубоко в яме, в которой образовались пещерные пустоты, куда закатывали такие вот языческие «синие камни». А, с другой стороны, почему к монастырю был проявлен столь великий интерес семьи Романовых после смерти царевича Ивана, с постройкой новой церкви, с дальнейшим переносом туда мощей святого Молчальника, причем, именно сестрой Петра. И вот монастырь, претерпев столько невзгод, практически исчезнувший, находит преемника в виде вновь организованного женского монастыря!.. Это уже третье, я бы сказал, чудесное совпадение!

– Тут пришло сообщение, – в небольшом замешательстве сказал Бреев, заглянув в свой монитор, – что кусок штукатурки с кусками кирпичей мог свалиться сверху неслучайно. Потому что при поиске одного из пропавших иноков нашли его тело с разбитой головой и сломанной ключицей, а при осмотре обломков нашли на них и его кровь. До этого у инока был конфликт с одним из местных сектантов, который поставлял свою заболевшую паству в подмосковный монастырь «Кома» у реки Новый Иордан.

– Понятно, товарищ генерал. Если необходимо, мы и раскрытие этого дела поставим в ряд первоочередных.! – бодро и чеканно отрапортовал майор Сбарский, невольно сжав два больших кулака и сосредотачиваясь. Нужен был новый приказ генерала, но вместо него последовал спокойный и рассудительный ответ:

– Да, хорошо бы, Борислав Юрьевич. У всех у нас чешутся кулаки. Но мы поступим как и всегда: не будем делить дела на главные и неглавные. Первоочередность выполнения задач выбирайте сами, но к концу смены нам нужен положительный итог по выполнению плана по драгоценностям. Если ничего не выясним по убитому, делом продолжит заниматься полиция.

– Так точно!

– И вот еще что!.. – Бреев тоже слегка склонился над столом, глядя на поступившую новую информацию. – Спешу довести до сведения всего состава собравшихся также и то, – объявил он, – что в деле идет речь еще об одном чудесном совпадении… – Он взял пульт, направил на большой экран метра в три по диагонали, свисающий с потолка и держась на одном мощном кронштейне. На нем возникли пришвартованные к причалу на каком-то огромном судостроительном заводе, словно бы, выкрашенные в бронзовый цвет, небольшое спасательное судно, а также небольшая подводная лодка. Первое имело название «Путь Сысоя», а вторая – «Молчальник Корнилий». – Объявленные учения, – разъяснял Бреев, – включают в себя парад с участием отдельных образцов боевых единиц советских времен. Названия этих двух, – кивнул он на экран, – свидетельствуют, что наименование учений имеет под собой не только символическую окраску, но и то, что судам флота давались названия православных святых.

– Но главное, разумеется, не в этом? – спросил Халтурин.

– Не в этом! А в том, – сказал Бреев, – что при расконсервации этих судов для подготовки к параду и последующей очистки их от морских раковин и прочих наростов за краской была обнаружена странная желтоватая грунтовка, и как уже зафиксировано документально, это оказалось ничто иное, как чистое золочение корпусов. Где была нанесена на них эта позолота, пока неизвестно. Но последнюю обработку до консервации они проходили на опытном подмосковном резервуаре водно-пескоструйной очистки корпусов перед их окрашиванием, которого уже не существует. Теперь это земли слободского хозяйства одной из двух станиц нашего старого фигуранта и, можно сказать, нашего старого знакомого, в какой-то степени и нашего коллеги-благодетеля Евсея Смеяновича Еркашина.

– Невероятно! По его наводкам мы получили уже несколько кладов драгоценностей, в том числе и золотых руд, а теперь выходит, что, покупая эти земли для станиц в районе Нового Иордана, всего в считанных верстах от Нового Иерусалима, он заранее мог знать, что там имеются золотые пески?!

– Похоже на правду! – сказал Сбарский. – Но пока мы этого точно не знаем, поэтому заранее ожидать от него нового гарантированного подарка, чтобы он объяснил нам, каким образом на советском предприятии, еще до перестройки, два судна покрыли сусальным золотом, которым золотят купола церквей – мы не можем. Я прав, товарищ генерал?

– Вижу, вам хотелось бы другого: то есть этого самого гарантированного подарка. Признаюсь, мне тоже. Я даже склонен думать, что дело обстоит именно так.

– Так точно! Слишком уж все складно для простых совпадений! – подала голос начальник отдела «Опофиз» старший лейтенант Беседнина.

– Я согласен с Олесей Аркадьевной! – заявил начальник отдела «Смерч» майор Агрофенков.

– И я тоже! – сказал, чтобы не молчать, начальник отдела «Русь» капитан Громов.

Бреев сел за стол, поискал информацию. – Вот что… Наш герой, который, как мы помним, в свое время должен был быть выписан из лечебницы для больных с психическими расстройствами, на самом деле был выписан, а спустя некоторое время вновь оказался в своей же больничной палате.

– Так что дело может быть вовсе не в нем, а в простых совпадениях! – сказал Сбарский. – На самом деле, трудно представить, чтобы в этом своем болезненном состоянии он опять провернул какую-то хитрую комбинацию и подал сигнал в ведомство вооруженных сил.

– Так можно докатиться и до версии, что падающий с высоты на голову инока кусок стены старой церкви, требующей ремонта, чтобы убить насмерть, тоже дело рук нашего Евсея Еркашина!..

– Как бы там ни было, а за ним вновь нужно установить контроль. И, разумеется, обеспечить меры по его защите. Пусть и на всякий случай, так будет спокойней.

– Да, конечно, Георгий Иванович, все сделаем! – отвечал Халтурин, искоса взглянув на майора.

«Могли бы и не напоминать, товарищ генерал! – не без торжества в душе подумал Сбарский. – Еркашин и не переставал быть под нашим личным наблюдением. Думаю, что и сам Евсей Смеянович об этом всегда был прекрасно осведомлен!..»

III

Попав в очередной раз в лечебный центр, правда, теперь уже новый, организованный в стенах бывшего монастыря, и куда он сам пожелал лечь на реабилитацию, Евсей чувствовал себя по-новому, оторванным от родимых мест, от совсем уже старой матери. Но слишком много им было пережито в столице, чтобы теперь не пожелать именно здесь подвести многим своим делам какие-то итоги. Здесь он острее чувствовал, что это ему сейчас очень и очень важно.

Впервые он поехал в Подмосковье «на Новый Иордан», – а именно так назывался один из наиболее мелких и запущенных в социальном плане районов, – уже вскоре после того, как, покинув родные места, прибыл в Москву. Его, некогда имевшего опыт управления станичным хозяйством тоже не в слишком благополучном Верходонье, не оставляла идея восстановить какую-либо из старинных, то есть исторически здесь располагавшихся станиц. Он был организатор, добытчик, и он был смел в достижении поставленной цели, переступая своим, пусть и «черепашьим» шагом, – а он имел очень неспешную походку от рождения, – через все встающие на пути преграды.

В те годы он поначалу не раз возвращался мыслью ко всему утерянному: родной донской станице Танаисинской, совхозу, жене Марине, бросившей его и уехавшей в Москву к своему отцу академику Шалфею, чтобы здесь продолжить свои научные опыты. Может, и по этой причине часто мыслями возвращался он к родным пенатам, не столько чтобы проститься с ними на время, тоскуя о них, а, наоборот, чтобы их покинуть на столько дней, месяцев, лет, на сколько потребуется. Может, и навсегда. Он уверял себя, что и без него дела на родимой земле будут вестись так, как это требуется в слободах и их жилых куренях-хозяйствах с присутствием в их хозяевах исконного духа свободоволия и родовой чести, парадоксально включающих в себя необходимость компонента антагонизма – требования исключительно пристального внимания к своим нуждам со стороны власти, какой бы она ни была.

Да, он тогда еще верил в местную, районную власть, которая, казалось ему, должна была бы быть очень заинтересована в том, чтобы слободские земли превратились в отдельную благополучную и счастливую автономную ипостась. Без власти, тогда казалось ему, нет гаранта служилой чести, а без нее нет и казака. То есть, нет того русского, в душе своей вечно служилого на своей российской земле человека. Ведь без этого ощущения, с уклонением от священных заповедей сохранения ценностей родового кода, вольный слободчанин, почти как древний степной бродник: с силой, хитростью, жаждой разбоя. И это, должно быть, – размышлял Евсей, – есть естественная криминальная стезя каждого из тех, у кого нет его места в общем царском строю, оплачиваемого царской же казной. И если эти сила, хитрость и неприятие интересов соседей где-то кого-то вели к разъединению народов и этносов, населяющих пространства империи, то возникающая в общем строю честь воина с ощущением на плечах погон, она, эта честь, не должна была позволить ни одному этносу общего казачьего народа предать и общую на всех священную цель: сохранить в своем генном коде то, что имелось у всех общих предков.

Именно убежденность в сохранении всего этого в крови казаков, – думал о себе Евсей, – и позволило ему еще в начале постперестроечных лет оставить, можно даже сказать, бросить на произвол судьбы свое станичное хозяйство, когда пришло ощущение, что начинать надо отныне только с самой головы – с Кремля. Причем здесь же и доказать, что административно-социальные единицы «станица», «слобода», их составляющие «юрты» и «курени» – все это может и должно быть распространено по всей русской земле, как признак, как доказательство присутствия в них не только «российского», а истинно «русского» духа, что в современных условиях представлялось уже очень важным… «Да, да, именно здесь ко мне вдруг пришла эта важная мысль!..» – думал Евсей. Главным становилось не требование от Кремля чего-то для казачьего этноса, а то, чтобы Кремль увидел именно в нем спасительную силу всего русского духа, терпящего нужду в чьей-то кровной поддержке. Пока русские молодые влюбленные люди не начнут ходить «под венец» в заранее шитом национальном наряде, а будут подражать Западу, их города уподобятся западным, и по ним, рано или поздно, начнут ходить люди в других национальных одеждах или же, не дай бог, сплошь и рядом говорить на европейских языках и вывешивать над магазинами и офисами, корежащие самолюбие и самоуважение, ранящие национальную душу вывески с латинскими буквами. Причем, даже не имеющие в себе русских корней: «Макдональдс», «Леруа-Мерлен»… Нет, все должно быть внятно, по-русски смачно, вкусно и точка!.. Ведь до чего дошло!.. Даже стоящий в Иорданском районе старый монастырь, стены которого с приходом рыночных реформ восстанавливали разные хозяева, там были и автобаза, и лечебница для душевнобольных, и склад какого-то корабельного порта, так он имел название «Стипендиум». Это название дал третий хозяин-настоятель монастыря, хотя и второй удивлял не меньше, назвав свою обитель с открывшейся лечебницей для душевнобольных «Кома», с намерением, видно, отпугнуть от монастырских стен любого, кто бы к нему ни приближался.

Но он, Евсей, не испугался. Когда потребовалась реабилитация его слегка подорванному здоровью, он сам пожелал, чтобы его направили именно сюда. Настоятель, а при нем и лечащий врач, не смогли отказать ему, сославшемуся на то, что у них с монастырем до сих пор не решены все пограничные земельные вопросы. Так оно на данный момент пока и было. «Кто знает, – задавал себе вопрос Евсей, – не для того ли я пожелал пройти курс лечения именно здесь?! Надо было решить: отказаться от своих претензий раз и на всегда, или подождать?..»

Второму хозяину, архимандриту Егорию Свирскому, ведущему затянувшуюся переписку с патриархией и тяжбу с местными властями, имевшему в миру имя Григория Саввича Свирядского, в наследство от первого хозяина монастырской недвижимости осталось несколько лечебных келий, в том числе для детей-сирот. Правда, детей, вместе со всеми остальными душевно нездоровыми, числом до трех десятков душ, забрала, будто бы, какая-то государственная клиника, оставив среди больных, страдавших душевным недугом, только нескольких авв – духовных учителей – и даже одного святого. При монастырской кухне для нуждающихся бездомных была открыта достаточно большая столовая, – о чем долго трубили в прессе, однако очень скудная, так что сюда приходили совсем уж голодные нищие. В монастыре это объясняли тем, что хозяин, то есть архимандрит Егорий, помимо того, что бдит за строгим соблюдением всех постов, так еще ввел для всех режим особой «мирской диеты», не сделав исключения и для бездомных, печалясь о выздоровлении их грешных душ.

Как выяснил Евсей, тоже здесь почти голодая на больничной диете, все трое из выкупавших недвижимость друг у друга хозяев старых монастырских стен, то повышая, то понижая ее в цене из-за безумств на валютных биржах, когда столовые для бездомных стали распространенной практикой, могли бы послужить героями самых невероятных произведений. Первый хозяин, например, отец Клеопа, всего лет тридцати на вид, тоже был фигурой весьма загадочной, зарегистрировавший свое общественное учреждение, как «Киновье». Он произвел здесь капитальный дорогой ремонт, словно, собирался основать какой-то элитный кинозал, потом организовал здесь духовное лечебное учреждение. Как выяснилось, «киновье» означало монастырь. Сам он, похожий на старца, ходил в черной рясе, как Антоний Великий – первый яркий распространитель идей «пустынного жительства», с посохом, имеющим форму креста и с колокольчиком, чем не только отпугивал бесов, но и пугал тех, кто нашел в стенах киновья приют, рассчитывая на долгую, может, и постоянную защиту в стенах выделяемых им келий-палат. Разводил свиней, и так же как и Антоний, порой выходил во двор прогуляться вместе со свиньей.

Как стало понятно, он во многом старался подражать древнему учителю, и это можно было отчасти списать на схожесть их биографий. После окончания ремонта заведения, он продал все свое имущество уже умерших богатых родителей, в частности, большой старинный особняк, доставшийся организовавшему станицу на базе одного из бедных сел Евсею Еркашину.

IV

Сейчас Евсей вспоминал и этот свой подвиг купца, совершенный ради внуков два года тому назад, когда, подлечившись, путешествовал с женой Валерией, еще довольно моложавой красавицей, рядом с ним до сих пор выглядевшей как его дочь. Правда, особняк отец Клеопа продал не весь, а оставив в нем часть для своей младшей сестры, как и часть прилегавшего к нему земельного участка. Но что удивительно, оставшиеся после продажи особняка деньги Клеопа роздал станичникам, пройдясь по домам. Постучавшись в окно наиболее нуждавшихся, он и подавал мешочек с деньгами, каковых сестра нашила ему много. Клеопа пришел и к Евсею и попросил его проследить за судьбой сестры Лидии, бывшей еще не замужем, но имевшей жениха где-то в Переяславле-Залесском, и как он попросит ее руки, согласиться отдать Лидию за него.

– Я не могу быть рядом с нею! – сказал он Евсею напоследок, когда Евсей, уже на правах хозяина дома его предков, наливал ему чай из его же, Клеопы, старого заварного чайника и в его же посуду, поскольку они с Валерией только-только собрались съездить в магазин за посудой и всеми кухонными принадлежностями. – Я не могу даже войти в ее комнату, потому что все время искушаем дьяволом, и сейчас беру на себя трудные обеты. У меня есть старый фамильный охотничий домик в лесничестве у Плещеева озера, буду жить там. Возьму запас зерна и, как святой Антоний, в постничестве буду вести общение только через малое отверстие, а если пропаду, пусть сестра знает, что я нашел себе приют в гробовой пещере воинского погоста у одного памятника воинской славы так же, как жил в развалинах воинского укрепления и святой Антоний.

Однажды Лидия, не найдя брата в охотничьей сторожке, пришла к Евсею и в слезах пожаловалась на его исчезновение.

– В последний раз, – говорила она, – он поведал мне, что ему явился Иисус Христос и велел собирать таких, как он, отшельников в общину, поскольку у него было уже несколько учеников, живших в своих уединенных пещерах и скитах.

Евсей рассказал ей, где его можно найти. Но она нашла его уже на каком-то жертвенном алтаре, куда ее привели какие-то бездомные пустынники, похожие на бомжей, обезглавленного… С помощью станичников и его, Евсея, брата похоронили, и он, Евсей, отвез ее в Переяславль-Залесский к ее жениху, который, как оказалось, был иноком при храме святого Молчальника и в то время тоже вдруг взял обет молчания. Свадьбу сыграли скромную, жених на ней так и не проронил ни единого слова. Лилия стала попадьей и в своей части дома, бывшего особняка родителей и брата, была всего несколько раз.

Евсей, хотя и отошел от станичных дел в Новом Иордане, долго поддерживал своих станичников зарплатами и пенсионами, хотел внести в их жизнь некий код на дельнейшее самостоятельное благополучие. Когда-то он верил, что сделает все для того, чтобы однажды острая потребность бывать здесь вовсе прекратится. Ему казалось, что достаточно того, чтобы место его, атамана, занял любой другой достойный человек: чтобы он был честен и справедлив и не попал в сети дьявола, от которого сломя голову бежал несчастный отец Клеопа не позавидовал, не пожадничал, не проворовался и ни в чем другом не дал бы себе слабины. Чтобы он не пожалел жизни для защиты сельчан, когда в их дома вдруг нагрянут разбойники. Чтобы нашел себе хороших помощников, защитников земли. Чтобы здесь, по на редкость глубокому чернозему, – тогда он еще не знал причины этого чудесного богатства, – не прошелся ковш чужого экскаватора, когда кому-то покажется, что выгоднее распродать плодородный слой полей, чем выращивать урожаи, даже и с помощью взятых зажиточными станичниками себе в услужение нуждающихся в куске хлеба батраков из числа близлежащих русских подмосковных сел и деревень; из числа всех их, когда-то живших за счет колхозов и совхозов, животноводческих хозяйств и птицеферм, теплиц, садов и огородов, теперь исчезнувших из региона, как говорится, будто их все «корова слизнула языком».

«Причем здесь ковш экскаватора? – спросил себя Евсей. – Да, в общем, не причем, – отвечал он, размышляя. – Однако, в истории его юности однажды при расчистке участка пахотной земли возле торчащего из земли старинного плуга при его извлечении был обнаружен двухтонный ковш экскаватора. Не насмешка ли судьба потерять в одном и том же месте столь удивительные признаки древней старины и современной железной мощи?! Евсей помнил историю, как приехавший с женой на заработки экскаваторщик Фома Фомич Еременко, потерявший ковш, уверял, что его оторвали бесы. С тех пор ни его, ни его жены, – а она была воспитателем детского сада, – никто в слободах не видал. Ковш тогда так и не нашли. А когда обнаружили, то и впрямь крестились, чураясь нечистой силы; ну, спрашивается, как мог бесследно исчезнуть такой огромный ковш, когда все вокруг было словно забороновано, да еще чуть ли не подметено?!..

Сколько же поколений его близких и друзей старательно кормила та земля, и приход на нее любого мощного трактора или экскаватора должен был, по мнению новой власти, упразднившей земельную частную собственность, сделать обработку ее не только эффективной и самоокупаемой, но и легкой, как сходить в магазин.

Но кто сказал, что все вокруг обязательно должно быть только рентабельным и приносить прибыль?! – возмущалась теперь суть его, Евсея, поневоле окончившего, как стал он директором совхоза, дополнительно второй вуз, где экономика стояла на первом месте, и видевшего, что обилие машин уравнивает в сословности каждый этнос. Прежде казак сеял хлеб для себя, тогда как крепостной крестьянин – для хозяина; а теперь, как казаку возвыситься над ним?!.. Разве планета для прокорма станиц требует прежде всего наполнения их машинами? Нет! Что нужно казаку? Его земля и его руки, его вера в свое «дикое» поле, в то, что оно дано ему милостью божьей за его трудолюбие и награды, за веру в себя и в особое предназначение всего казачьего рода земли.

Все эти размышления, вся эта, в прошлом то и дело посещавшая голову, мешанина мыслей давно приобрели свои новые оттенки и свое новое звучание. Как, собственно, и легкомысленные мечтания и серьезные поступки, такие, как создание новых станичных, слободских поселений. При том, что хотя все это базировалось на старине, то есть на том, что уже было пройдено, все это могло быть объяснено, оправдано и служить образцом для подражания. Ведь, в конце концов, пока не был ущемлен в сословных правах, каким красивым в итоге сделался русский казачий народ! И это все ярче проявлялось в нем теперь! Значит, – позволял себе поразмышлять Евсей, балуя свое этническое самолюбие, – возрождение его стало жизненно неизбежно! Ну, конечно! – убеждал он себя в тысячный раз. – А куда еще идти казаку, когда власти ради возрождения этой красоты не придумали ничего более оригинального, как заставить регистрировать и считать казачьи сообщества малыми предприятиями, акционерными анклавами, общественными организациями, самодеятельными театрами ряженых, иными словами, принять правила игры тех, кто от тех же вольных степных бродников?!..

Евсей самодовольно, во всю грудь вздохнул, будто открыл, наконец, для земляков малой родины элексир всеобщего счастья, который им требовалось теперь начать продавать в аптеках. Первой из организованных станиц, названной им Нижнеправобережно-Иорданской, было старым, почти заброшенным властями селом, едва ли с электричеством; и газ-то был проведен по километровой трубе лишь в один каменный старый особняк, позже им у Клеопы и Лидии приобретенный. Следом после покупки земель садового товарищества, выставленных на аукцион, раздачи всем хозяевам участков документов без всякого выкупа, но с преобразованием населенного пункта в «станицу», название ей дал уже сам созванный сход, то есть, по-новому, казачий круг! Все, после разъяснений, проголосовали за «Оземейно-Иорданскую».

V

В петровские времена на Дону оземейными называли как не способных к военной службе донцов, так и «новопришлых» казаков, не подлежащих, в отличие от «беглых», обратной высылке в ряды царских полков и строителей, как говорили «в Россию». Так же, – подумал Евсей, – до сих пор называют «материком» Россию те, кто живет отнюдь не на острове, а на ее северной окраине, например, в самом северном городе страны Норильске; да и на Дальнем Востоке о том, что западнее, говорят, «это в России». Ни те, ни другие, – думал в те годы он о неспособных к службе и «новопришлых», – не зачислялись на казачью службу и не имели царского жалования, но… однако же, они получали право пользоваться станичной юртовой землей, были производителями продуктов питания и несли натурально-трудовую повинность со всеми остальными. А вот когда к власти пришла молодая царица Екатерина, они стали выплачивать подушную подать и в казну войска и стали считать себя содержателями казачьей «войски». С тех пор, в той или иной степени, казаками стали считать и плательщиков данных налогов из неказачьего рода. Неудивительно, что в тот не богатый, но более привилегированный, чем просто крестьянский слой земледельцев, уже стали проситься со стороны. Он видел документ, где черным по белому значилось: «Мы, пришлые люди, многими семьями желаем с протчими иностранцами приписатца в станицу в оземейные, а проку много, ибо много бесхозных мужчин». Да, возможно, многое решало и то, что станичное общество позволяло, разумеется, после обсуждения «стариками» и на станичных кругах, жениться оземейным на казачьих вдовах и даже на незамужних девушках, а уж их дети затем легко приобретали казачьи права. С другой стороны, те казаки, которые имели физические недостатки, в том числе недуг «тихохода», каким страдал и Евсей, или глухонемые и незрячие, наоборот, переходили в разряд оземейных и неслужилых.

Но, что особенно поражало Евсея, в них поголовно переводили всех детей даже с подозрением на их физические недостатки. Да, казачество воспитывалось, как воины с детства в древней Спарте. Тогда Евсей решил создать детский приют для детей-инвалидов и снабжать калек необходимыми экзоскелетами. Он предложил открыть такой приют человек на десять в лечебнице монастыря отца Клеопы, и тот согласился. Однако вскоре настоятель отправился в пустынную жизнь, продал монастырскую недвижимость, раздал деньги селянам, где, возможно, его предки держали крепостных крестьян, и теперь своим подаянием просил у всех прощения за все грехи перед ними его богатого рода. Но и Евсей, не позволив в другой своей станице выселять садоводов из их дачных домиков, тоже, словно бы, искупал грех казачества, долго считавшего крестьян низшим сословием и относившегося к нему свысока. Теперь в его обоих хозяйствах создавались казачьи слободы, где «оземейщина» удовлетворяла одновременно и слишком амбициозных, кто был от роду казаком, и прочих садоводов, которые имели все шансы очень быстро получить статус настоящего казака. Евсей записал в это свое сословие и отца Клеопу с его сестрой Лидией. Клеопа лично освятил поставленные Евсеем две часовни, а Лидия, потомственная травница, умевшая лечить и даже вправлять кости после вывихов, какими-то заговорами ставить на ноги лежачих, успела продемонстрировать свое умение, излечив от разных недугов нескольких детей.

Евсея согревало то, что на свои средства осуществляя попечительство за детьми-инвалидами детского приюта, как центра реабилитации брошенных детей, он и в этом продолжил старую казачью традицию. Об этом Евсей мечтал всегда, с детства, и, имея диплом первого вуза по специальности ветеринара-экзохирурга – по реабилитации и восстановлению опорно-двигательного аппарата у животных после родовых травм и несчастных случаев, в том числе, являясь последователем школы Елизарова, сращивающего кости и удлиняющего конечности с помощью, словно бы, зафиксированных экзоскелетов, он никогда не расставался с мыслью применить свои знания на практике. Может, еще и поэтому, что его вездесущая племянница, предприниматель и адвокат, защищавшая права угнетенного работного населения, предложила ему выкупить одно из разоренных рейдерами садовых товариществ, где, к тому же, один из участков использовался для содержания цыганским бароном детей-инвалидов с целью попрошайничества. Тогда он действовал незамедлительно и решительно. Барону пришлось заплатить. Землю, недвижимость и сердца людей еще требовалось завоевать, а также и доверие к тому, что он планировал из них всех сделать. Что касалось села, то и эта территориально-административная единица сама просилась в руки. Его он застал в плачевном виде, его жителей – в угнетенном состоянии. Многие из них здесь проживали с детства, в домах отцов и дедов, тем не менее свет в их дома подавали в размере остатка от мощностей, обслуживавших новые строящиеся особняки по соседству.

Поставленную в обоих своих жилых массивах дирекцию в первое время атаковали рэкетиры, мародеры и рейдеры, порой, искусно отрезая куски площадей, а также грубо шантажируя тех, кто был из числа переселенцев со всех концов бывшего Союза, не имея зарегистрированной «прописки» ни здесь и нигде на родине предков.

– Начни с малого, – сказала тогда племянница Инна, когда они, подъехав к товариществу, остановили свою машину у забора, поскольку перед глазами лежали давно обрушившиеся и перегородившие путь покореженные и неизвестно по какой причине не утащенные в сдачу на металлолом железные ворота. – Ограничьтесь пока этой сотней дворов. – Я только что была под Петербургом, там в одном товариществе числится до тридцати тысяч членов! Придет время, может, и вы сподобитесь размахнуться до таких масштабов и создадите первую автономную область своей цивилизации Казакии!..

VI

Не знал он тогда, что мечта его так и останется мечтой. И за всю жизнь не тридцать, а лишь три тысячи душ здесь, в Подмосковье и на родном Дону, составят всю его «казачью войску»: ту, на которую хватит сил контролировать ее, поддерживать порядок, обеспечивать пенсионом тогда, когда деятельность этой «войски», или же «Казакии», по разным причинам не покрывала свои самые насущные расходы.

Перед собравшимся народом товарищества, где люди делились на группы и с места высказывали каждый свою правду, сетуя на безвластие и беспредельщину бандитов всех мастей, не исключая налоговых и инспектирующих, Евсей с громко стучащим сердцем, волнуясь, как вновь назначенный генерал перед армией, озвучил свою идею защитить их дома, обеспечить энергией, пробурить артезианские скважины, провести водопроводы и помочь с регистрацией имущества на новых условиях продажной рейдерской администрации, если они согласятся преобразоваться в станичников казачьего юрта и вооружиться против врагов. В том числе, закупить охотничьи ружья, чтобы было все по закону, создать конный охранный отряд, облачиться в казачью форму и надеть амуницию с холодным оружием.

– И это только начало! – говорил тогда он. А затем под всеобщее удивление и ликование, преодолевая принимавшее хронические черты недоверие ко всему нахрапистому и деловому, долго объяснял, что это возможно, что есть новый закон, и что на этих землях в старину при разных царях целыми династиями проживали служилые казачьи полки.

Председателем огородников-садоводов был еще довольно энергичный и крепкий пятидесятилетний человек, внешностью и повадками похожий на инженера, который давно соскучился по творческой работе, Вадим Николаевич Емельянов. Поддерживая нового хозяина, имеющего два высших образования, в том числе, по ведению хозяйства в сельской местности, он говорил:

– Скорее всего, друзья, с таким человеком, как бизнесмен Еркашин, это дело у нас выгорит! Удивительно, как мы не додумались до всего этого прежде! Ведь это так просто! Нам лишь нужно расшириться настолько, чтобы нас нельзя было, как только что сказал Евсей Смеянович, обратать уздой, как послушных лошадей. Да у нас, товарищ Еркашин, – обратился он к нему от имени всех, – в ближних селах снимают квартиры бывшие граждане стран СНГ: армяне, украинцы, узбеки, таджики и другие. И у нас из таких скупили несколько участков, но не участвуют в нашей общей жизни. Но они подвергаются давлению, а случается, и разбою со стороны криминальных структур своих диаспор, да и наших бандитов, того же цыганского барона, что купил домик и содержит там приют для детей инвалидов-попрошаек! Увидев нашу силу, все они также, не сомневаюсь, присоединятся к нам. А это свыше двухсот человек! Иные – с семьями! С малолетними детьми! Они должны встать на их защиту!

– Да, теперь, когда они станут казаками, понятие чести уравняет всех! – взялась было выступить в защиту дяди и Инна. – Истинными русскими казаками, по общему представлению, могут быть только люди православные, это так. Но в нашей новой цивилизации казаком становиться каждый, кто только сам пожелает им стать!..

Вот тогда-то он и поведал людям об «оземельных», приходящих в станицы, и каким таким образом они становились истинными казаками.

– А что до разных народностей, то и их у нас целая плеяда разных казачеств. Пусть только наденут на праздники казачью форму да сядут на коней, а так… какое нам дело, на каком языке они талалают между собой. Главное, чтобы в душах становились служилыми людьми России! Все принципиально обсуждаемое будет иметь окончательное решение на общем собрании, то есть, круге. А как построим церковь и призовем батюшку, так последнее слово будет за ним: таковы традиции станичников. Ну, так что, согласны?

– Согласны! – И был поднят лес рук. Кто-то из толпы закричал:

– Любо!

Это тогда, вспоминал сейчас Евсей, вызвало смех, неловкость и свои шутки-прибаутки. Смеялись вместе с ними и он, и радующаяся, что все так благополучно закончилось, племянница Инна. Пожимал им руки и подошедший тридцатилетний, но весь седой и с покалеченной на войне в Афганистане рукой, Кирилл Капитонович Ваньшин; он сразу оговорился, что ударение в его фамилии ставится на «шин», Евсей без колебаний согласился, и через минуту они беседовали уже как старые друзья.

Выслушав фразу председателя товарищества: «Как мы не додумались до этого прежде», Ваньшин теперь со стыдом обращал этот вопрос к себе: почему он сам не додумался до этого, тогда как целая армия спасения угнетенных селян, получившая закалку на войне, давно могла бы смести вокруг всю мешающую нормально людям жить нечисть.

– Надо бы поскорее решить дело с местным цыганским бароном, чтобы освободить бездомных калек ребятишек! – посетовал он, и они тут же отправились к этому участку…

– Вскоре они с Ваньшиным, – докладывал полковнику Халтурину, изучив обстоятельства тех событий почти тридцатилетней давности, майор Агрофенков, – встретились в московском клубе афганцев, куда подтянулись и бывшие воины, работавшие в милиции. Там сообща был составлен план действий, и вскоре товарищество, а заодно и село, зачисленные в станицы, были значительно очищены от тех, кто незаконно, путем шантажа и угроз, завладел землей и властью и намеревался здесь верховодить и впредь. Правда, с некоторыми темными лицами, как выяснилось, Еркашину все же пришлось пойти на компромисс: им он оставил законно оформленные на них многие сотки земель, но под условие, что они должны будут «крышевать» станицы, не допуская сюда чужаков. Условия он им предъявил, по-видимому, для них выгодные, и на первом организационном этапе они помогли ему. Но позже случилось несколько криминальных разборок, был убит один из воров, соседей отца Клеопы в селе, и в его дом въехал Григорий Свирядский, тот, кто после отбытия в «пустынную монашескую жизнь» отца Клеопы, продавшего монастырские строения, с именем Егория Свирского тоже стал настоятелем до двух десятков монашествующих, продолжавших там проживать. Оставив в монастырской лечебнице всего нескольких душевно больных пациентов, остальных Свирский передал представителям другой клиники, предъявившим ему документы и аргументацию, против которых он, как объяснял затем Еркашину, искавшему пропавших детей-инвалидов, оказался, якобы, бессилен.

– Дети были найдены? – спросил Халтурин.

– Так точно. То есть, не совсем, поскольку отыскались лишь частично: с синдромом тихоходства, с плохим зрением и глухонемые. Позже эту часть он отыскал совершенно случайно. Отчет я подготовлю и направлю вам отдельно…

– Хорошо, Игорь Богданович. Продолжайте!

– С испытательным сроком на работу из числа пришедших к нему из клуба афганцев Еркашин взял восьмерых, сержантов и офицеров, в том числе одного подполковника в запасе, с особо крупным окладом. Сразу докладываю, что подполковника спецслужб предложил внедрить в окружение Еркашина наш генерал Бреев, сразу после того как накануне, в связи с трагическими событиями на Дону, где Еркашин убил несколько человек из местных банд, впервые обнаружилось, что он является потомственным хранителем царских и прочих сокровищ, что-то вроде «золота партии».

– Да, да, я припоминаю… Что еще?

– Так вот, вскоре из этого отряда бойцов осталась, как он и ожидал, половина; и это устраивало его. Деньгами, как известно, Еркашин никогда не сорил, пока сам их не заработал… Спустя несколько лет окрестные деревни уже не сотрясали войны за передел влияния; во всяком случае, станицу Авсея-Черепахи, как именовали его в округе, уже никто, кроме налоговых служб и инспекторов по экологии и безопасности не беспокоил. Более того, сюда из окрестных сел и деревень шли проситься в «оземельные казаки» многие молодые люди. К тому времени в общую слободу влились земли «иностранцев» – земледельцев из Средней Азии, кто навсегда осел на московской земле; мусульман, правда, оставили в покое жить особняком, но с ними была завязана братская дружба. С теми, кто по-прежнему, как и в Российской империи, и в Союзе тянулся к русским, к казакам, с теми наладить такие отношения не составило большого труда… У меня пока все.

– Прошу вас, Олеся Аркадьевна!.. – Мягким кивком головы и с улыбкой на лице, легким поднятием и опусканием на стол тяжелого кулака, Халтурин предложил сказать свое слово старшему лейтенанту Беседниной.

VII

– Благодарю! – ответила та и приступила к докладу. – На первом же собрании станичных «стариков», избранных от каждых десяти дворов, – стала зачитывать она, – обсудили принцип помощи казачьим семьям. За его основу, чтобы избежать недоразумений и споров в первый же день взяли некий старый «казачий пай». Начали с поддержки прежде всего семей с детьми и придания каждому ребенку статуса кормильца-казака при достижении им совершеннолетия. Этот акт сразу же проник в сознание людей… ну, что в станице главным является воспитание настоящих мужчин!

– Да, да, это понятно!

– Все это должно было иметь свое воздействие на всех тех, кто прежде считал, что общество садоводов или разоренное село можно взять голыми руками. Тут что?.. Прежде величину пая с шестнадцатилетнего возраста казаку устанавливало собрание – станичный сбор в лице неких «десятидворных» представителей, с расчетом по тридцать десятин, но это, как и прежде, было в идеале. При учете роста населения допускалось его шестикратное уменьшение.

– Это бы все да в уши кое-каких властей! – проворчал Сбарский.

– Я бы не возражала!.. Ну, так вот, иду дальше!.. – продолжала Беседнина. – Важнее всего здесь то, что можно было ограничиваться пока даже малой помощью, главное, чтобы она была твердо обоснована! Конечно! Народ должен был видеть, что все до копейки вкладывается в общее дело по справедливости. Я верно сужу, товарищ полковник?..

– Старший лейтенант! Не зарывайся! – с усмешкой урезонил ее Сбарский.

– Верно, верно, Олеся Аркадьевна! – подзадорил докладчицу Халтурин.

– Далее… Вот тут указано, – вела по гаджету пальцем Беседнина, – что по обычному праву вдовы, например, – а в товариществе и в селе, как вы, товарищ полковник, конечно, понимаете, не могло не быть таковых, – получали половину пая, а вдовы, что с сиротами, уже полный пай.

– В общем, Еркашин со «стариками» учел и это! – констатировал Халтурин.

– Так точно!.. Все это было удивительно! Даже кому-то из самих новоявленных станичников показалось неуместным, ну, так разбазаривать деньги общей кассы.

– Зуб даю, что у кого-то все это вызвало только лютую зависть и злобу! – сказал Громов.

– Вы правы, Вениамин Владиславович! – воодушевленно продолжила Беседнина. – Слух о чудесах в многонациональной станице «Новооземельной», какой она стала, прошелся по всей округе, по району и области. Евсей привез из кантона базовых калмыков пять лошадей, предоставленных его партнером и другом Едигеем, как говорится «на развод конюшен юртов», но не за деньги, а взамен племенного жеребца из спасенного и тайно вывезенного Еркашиным совхозного табуна, отданного, когда он сам бежал в Москву, станице базовых калмыков на сохранение.

– Его бы опыт тогда да на все Подмосковье! – опять сказал Сбарский. – Сейчас снялись бы на выходные, Михаил Александрович, и в такую станицу, поездить на лошадях! Вы впереди, мы за вами. А?! Каково?!

– Что зря воду в ступе толочь! Послушаем дальше, пользы больше!.. – проворчал, Халтурин. – Несомненно, – тут добавил он, – все это у меня вызывает интерес. Ведь с участием фигуранта Евсея Еркашина нами рассмотрено отнюдь не одно любопытное дело! Только бы не пролить воду на мельницу впустую. Все-таки мы ищем следы к драгоценным кладам. Не будем этого забывать! – указал он и Беседниной, глянув на наручные золотые часы.

– Несомненно, никто из нас не отказался бы от сокровищ! – сказала Беседнина. – План, товарищ полковник, есть план. Но нельзя не отметить, что фигурант оказался героем! Дела в станицах Еркашина на самом деле пошли столь успешно, что вскоре ряд московских семей продали свои жилища в городе, чтобы расширить свои хозяйства в станицах. Оповещенные ими горожане один за другим потянулись к земле. Появилась касса добровольных взносов, и все, кому помогли здесь с участком, строительством дома и пропиской, каждый в своей мере пополнил кассу предприятия. Между тем, земли между садовыми участками и теми, что арендовали под хозяйство в соседнем заброшенном поселке – убежище армян, украинцев и таджиков, – были приобретены клубом «Афганец». В станицах же открылись клубы по интересам, устраивались состязания на лошадях, на мотоциклах, появился тренажерный зал для здоровых и инвалидов. Затраты стали окупаться… И тот важный момент, когда требовалось объявить о создании своего «реестрового юрта», чтобы причислить всех мужчин казаков, хотя бы и формально, к «казачьей войске», настал довольно быстро. У Еркашина на это ушло, примерно, полгода…

Если бы Евсей мог слышать, что в эту минуту рассказывалось о его жизни в ведомстве по розыску драгоценностей «Три кашалота» в кабинете начальника отдела «Сократ» полковника Халтурина, он усмехнулся бы и дал ему совет почитать его, Евсея Еркашина, пусть все еще неопубликованные, но вполне себе пространные мемуары. Хотя… каждому известно, что в письменных воспоминаниях много всякого домысла, и с учетом этого, кто дал бы гарантию ему самому, автору, что он остался во всем объективен?

– Нужно окормление всей нашей жизни церковью! – услышал он то ли свои слова, то ли Ваньшина, однако мысленно увидев себя вместе с ним за столом, за чаем, обсуждающих очередной хозяйственный вопрос. – Необходимо привить каждому чувство потребности в присутствии священника на каждом собрании, как прежде было у казаков! – Да, да объяснял тогда именно он, Евсей, и, как помнится, выходя в тот день через широкую калитку плетня на дорогу, тут же увязая в пыли. Было в то лето очень жарко и сухо. – Апч-хи! – кажется, чихнул громко он. – Ну, да, ну, да… Так все и было!

– Будьте здоровы, Евсей Смеяныч! – точно долетел издалека голос Ваньшина.

– Спасибо. И вам не хворать! – отвечал он ему тогда, в те далекие, далекие годы.

– Ну, и что там казачий поп на ваших собраниях решал? – заинтересованно спрашивал афганец, не сразу набросив покалеченной рукой обруч на столб и торчащую рейку калитки.

– А вот что! – задерживаясь, объяснял он. – Как становился спор на круге слишком горячим и не оставалось меж людей доброго согласия, священник вставал, и все замолкали, ожидая его пастырского слова. Если пастырю не удавалось примирить горячие стороны, он, вздыхая и благословляя, не одобрив ничьих решений, уходил с круга. Это означало, что выводы любых спорщиков считались ошибочными и оставались нелегитимными!

– А-а-а?! Здорово! Оказывается, на белом свете есть хорошие рецепты жития. Нет, правда, то, о чем вы рассказываете – просто чудо!

– Я того же мнения, – отвечал он, ощущая на своем лице широкую улыбку, весьма довольный, что все казачье довольно быстро приживается в русском сознании.

– А ведь вы тут и настоящую церковь обещали построить, каменную! Если что, наши афганцы в стороне не усидят! И не верующие тоже!

– А сам-то веруешь?

– На войне верил, потом как-то забылось!.. Но теперь думаю, что как соберем всех, смогу и я сказать свое слово. У нас есть и протестанты, и те, кто наши храмы – в штыки!.. Слышал я, что и наш новый настоятель монастыря, вроде как, тоже протестант. Или такого не может быть?

«В нашем мире может быть все!» – думал уже тогда он, Евсей, успев познать некие сущности нового соседа своих внуков, к которым заходил, бывая в слободе…

VIII

О том же сейчас подумал и сидящий за своим столом полковник Халтурин, слушая капитана Громова, аргументирующего гнусную породу Егория Свирского.

– Чего только стоила отправка этим самозваным архимандритом неизвестно в какие руки пристроенных в монастырскую лечебницу детей инвалидов! – возмущенно констатировал, получив свои минуты для доклада Громов. – Кстати, довольно быстро пошли слухи, что он начал выживать из обители уважаемого в округе монаха, дальнего родственника отца Клеопы и его сестры Лидии, тоже со способностями целителя, называемого иными даже чудотворцем, батюшку Григентия Омиряева, в миру Григория Филимоновича Фисташкова. Удалось установить, что был он архитектором, строителем, знатоком древних способов возведения культовых сооружений, и был приглашен в монастырь на его восстановление отцом Клеопой, где получил келью, да так там и остался. Фигура эта, товарищ полковник, надо сказать, тоже весьма необычная и загадочная! Лидия сама поведала, как однажды по пути к мосту на реке Новая Иорданка, чтобы пойти в церковь, – а та стояла за территорией какого-то технологического водоема судостроительного ведомства, – она увидела его там, парящего над палубой небольшого судна, словно, в огненном столбе. А однажды ночью – возле своего дома, левитирующего в воздухе, проплывая мимо и приложив палец к губам. Но тут свидетели путают. Может, палец он прикладывал ко рту как раз когда парил над судном. Но это мелочи. Жил он когда-то на окраине села и уверял, что слышал откровение, что быть ему архимандритом монастыря, как только на каком-то тайном собрании, где начнут спор протестанты и православные, он одержит верх, как одержал верх над еврейским старейшиной Ерваной приглашенный императором на съезд спорщиков-евреев, отрицавших Христа, некий диакон Григорий, он же, кстати, именуемый и Григентием!.. Ага!.. Думается, наш батюшка Фисташков взял себе церковное имя в его честь… Да нет, не наверное, а точно!.. – решил уточнить Громов. – Вот тут о Григентии святом сказано, что его тоже видели «в огненном столпе», что сам он общался с Петром и Павлом. Причем, последний подавал ему чашу с елеем… Тоже, кстати, левитировал… Но не в этом дело… Спор дошел до того, что на помощь Ервану явился сам пророк Моисей, поклонявшийся господу Иисусу Христу, и тогда Ерван в злобе потребовал представить ему самого Иисуса!

– И что, показал? – спросил Сбарский.

– Нет, сначала сказал: мол, великого ты просишь! Не с человеком, мол, споришь, а с богом! И стал молиться…

– Ну, и вдруг?! – спросила Беседнина.

– И вдруг земля сотряслась, на востоке отверзлось небо, и в светлом облаке в пламени и огненных лучах сходил на землю господь, и слышался глас его: «Ради молитвы епископа Григория исцелит вас распятый отцами вашими!»

– Ну?

– Чего ну, тут написано, что все спорщики ослепли от небесного света, просили исцелить их от слепоты и, только приняв крещение, исцелились.

– А-а!.. А чего еще он сотворил?

– Что, что… Поскольку на христиан были гонения, разрушались их святыни, то после того, как абиссинский царь восстановил христианство, он исцелял пострадавших людей и по поручению царя восстанавливал христианские святыни!

– А теперь вернемся к нашим баранам! – сказал Халтурин. – Что из всего сказанного приблизило нас к поиску драгоценностей?

– А давайте, товарищ полковник, – всплеснув руками, как на общем собрании, сказала Беседнина, – представим, что Лидия, якобы видевшая Фисташкова в огненном столбе, на самом деле видела его, скажем, сама ослепленная драгоценным сиянием золота или самоцветов?!

– Не знаю, не знаю! Версию, конечно, отработать надо, но!.. Постойте-ка!.. Где она видела его в таком виде?

– На каком-то технологическом участке судостроительного предприятия, это как раз чуть ли не на окраине села, преобразованного Еркашиным под станицу, и где с самого начала им был куплен дом.

– Да, у одной из работниц этой самой верфи… Ну, или там, ремонтной базы.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.