Юлия Михайлова
Инклюзионистка

От автора

Название этой книги нуждается в небольшом пояснении, чтобы не было путаницы.

«Инклюзионист» – термин из мира Википедии. Так называют тех, кто предпочитает сохранять и дорабатывать сложные статьи, а не удалять их. Тех, кто верит: все имеет право на жизнь, даже если эта жизнь требует кропотливого труда.

Но есть и более глубокое понятие – «инклюзивность». Оно шире. Это умение общества включать в себя каждого: с любыми особенностями, мыслями, внешностью. Это право учиться, творить и быть рядом.

Моя дочь – инклюзионистка в обоих смыслах.

Ее не удалили. Ее сберегли. И теперь она сама создает миры, куда всегда открыт вход для других. Без условий, без страха, без границ.

Эта книга – про нее. И про всех, кто верит, что место под солнцем есть у каждого.

Глава первая. Актриса.

В театральном зале всегда пахнет по-особенному. Пылью, кулисами и чужим волнением. Этот запах не перепутаешь ни с чем. Я сижу в двенадцатом ряду, и у меня вспотели ладони. Глупо, конечно. У нее это уже четвертый мюзикл. Четвертый! Можно было бы уже привыкнуть и сидеть спокойно, как все нормальные родители, которые листают программки и поглядывают на часы в ожидании начала. Но я не умею.

Свет приглушен, на сцене собираются артисты. Два мальчика играют на фортепиано и виолончели – талантливо, создавая настроение. Вот на сцену поднялась моя дочь. У нее роль одного из рассказчиков, она сегодня в образе Совы. Мудрая птица, между прочим. Наверное, режиссер знал, что делал. Ей двадцать один год. В этом возрасте обычно заканчивают институты, выходят замуж или уезжают в другие города. А она выходит на сцену. И это ничуть не хуже.

Увертюра закончилась, гаснет свет. Поехали.

На сцене сегодня целая жизнь. Там дети и молодые люди. У них разные диагнозы, разные возможности и одна общая способность – они умеют выходить в свет софитов и не бояться. Им дали возможность. Точнее, они сами взяли. А кто-то помог.

Режиссер.

Не заметить его невозможно. Он как дирижер, который не машет палочкой, а просто дышит в такт со всеми. И они чувствуют.

Он, кажется, волшебник. Поставил мюзикл так профессионально, что забываешь, где ты и зачем. Думаешь просто: «Как красиво танцует та девочка в белой пачке». А то, что у девочки синдром Дауна, – это где-то на втором плане. Филигранно поет хор, чисто интонируя. Два незрячих ребенка – главный герой и героиня, им лет по семь – так двигаются по сцене, что забываешь об их особенностях. Они поют так, что кажется, будто ангелы взмахивают крыльями над рампой. И это правильно. Искусство оно и есть искусство. Оно либо есть, либо нет.

Но искусство само по себе не ходит. Его кто-то создает.

Этот режиссер – с большой буквы. У него большое сердце. Не в медицинском смысле, а в человеческом. Талант раскрывать возможности – отдельный дар, как слух или голос. Не каждому дано. Он умеет видеть сердцем. Когда ставит мизансцены, смотрит не в медицинские карты, а в глаза. И находит там то, чего другие не видят. Кому-то дает слово, кому-то – паузу. Кому-то – сольный выход. И они светятся. Все до одного.

Рядом со мной сидит мужчина в очках. Он сжимает программу так, что бумага вот-вот порвется. Наверное, у него тоже там кто-то есть. Мы все тут немного заложники любви. Сидим, ждем, верим.

Заиграла музыка. Громко, почти оглушительно. У меня ёкнуло сердце и уехало куда-то вниз, к самому креслу. Сейчас. Сейчас она выйдет.

Выходит. Сова. Мудрая, чуть неловкая, с огромными глазами. Говорит свой текст. Не глотает слова, как раньше, а выговаривает. Четко. Уверенно. Я знаю, сколько раз она повторяла эти фразы дома, на кухне, пока я варила суп. Сколько раз режиссер терпеливо поправлял ее на репетициях – мягко, без нажима, будто лепил из глины. И слепил.

Я смотрю на сцену и думаю: как же хорошо, что я здесь. Что мы все здесь. Что не надо никому ничего доказывать, не надо бороться и пробивать головой стены. Можно просто сидеть и смотреть. И гордиться. Тихо, по-дурацки, до слез, которые я, конечно же, не позволю себе вытереть, чтобы не размазать тушь.

Потому что впереди еще поклоны. И цветы. И ее счастливое лицо.

И режиссер, который выйдет в конце – уставший, счастливый, с мокрой спиной от пота. Ему достанутся самые большие букеты. Потому что он видел сердцем. И научил этому всех остальных.

А это, знаете ли, дороже всяких институтов.

Глава вторая. Художник

Когда она начала рисовать, она еще не умела ходить.

Лежала на животе, подперев голову рукой, и водила шариковой ручкой по листу А4. Часами. Я подкладывала ей новые листы, а старые складывала в стопку на подоконнике. Ручек уходило немерено. Простых, синих, самых дешевых. Они заканчивались в доме со скоростью хлеба и молока. А на бумаге появлялись головоногие.

Головоногие – это такие человечки, у которых два кружочка: голова и туловище. И от туловища сразу растут руки и ноги. Пальцы – веером, глаза – блюдцами. Они жили своей жизнью, я только подглядывала. Ходили в гости, держались за руки, плавали на лодке, сражались на шпагах. Целые миры. Города головоногих. Семьи головоногих. Войны и мир головоногих.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.