Владимир Кожедеев
Изгнанник за любовь

Вместо предисловия.

Это история о великом князе Михаиле Александровиче, младшем сыне императора Александра III, человеке, чья судьба была предопределена рождением, но чье сердце выбрало собственный путь.

Начиная эту историю, я хочу быть с вами откровенным: в ней переплетены реальные события и художественный вымысел. Некоторые персонажи и ситуации вдохновлены жизнью, другие созданы для того, чтобы сделать повествование более живым и захватывающим. Моя цель не документальная точность, а возможность почувствовать эпоху, пережить эмоции героев и задуматься о важных вопросах.

Глава 1. Снег на плечах.

Декабрь 1878 года вступал в свои права с той особенной, петербургской жестокостью, которую знают только те, кто родился на берегах Невы. Свинцовые воды реки ворочались в гранитных берегах, словно огромный зверь, чувствующий приближение холодов. Над городом нависало низкое, тяжёлое небо — не чёрное, не серое, а какое-то промежуточное, цвета старого серебра, которое вот-вот потускнеет окончательно. Ветер с Финского залива дул порывами, хлестал по лицам редких прохожих, заставляя кутаться в воротники, прятать носы в шарфы, ускоряться к домам, где в изразцовых печах потрескивали дрова, где пахло хлебом и топлёным молоком, где было тепло.

Петербург в декабре — город контрастов. На Невском проспекте ещё гремели экипажи, сверкали витрины модных магазинов, офицеры в свежих мундирах прогуливались под руку с дамами в собольих шубах. Но стоило свернуть в переулок, зайти во двор-колодец — и начиналась другая жизнь: обледенелые ступени, запах щей и керосина из коммунальных кухонь, дети в рваных полушубках, играющие в снежки под окнами, старухи, крестящиеся на купол Исаакия, видный даже сквозь снежную пелену.

Город жил своей обычной жизнью, не зная ещё, что в одном из его дворцов, в Аничковом, через несколько часов появится на свет тот, чьё имя будет вписано в историю не золотом, а кровью и любовью.

Но сейчас, в этот декабрьский день, ничего этого не было. Была только зима. Были снежинки, падающие на гранитные набережные. Была Нева, которая скоро встанет, скованная льдом, и по ней пойдут люди, и лошади, и даже сани с дровами. И был Аничков дворец, стоящий на углу Невского и Фонтанки, где ждали рождения шестого ребёнка.

Аничков дворец в те годы не был парадной резиденцией. Зимний — вот где вершилась судьба империи, где гремели балы, где иностранные послы ожидали аудиенции у государя. Аничков был домом. Домом, где жила семья наследника престола — цесаревича Александра Александровича и его супруги Марии Фёдоровны. Здесь пахло не ладаном и воском, как в Зимнем, а кофе и цветами, здесь на подоконниках стояли горшки с геранью, которую поливала сама великая княгиня, здесь в кабинете хозяина лежали не государственные бумаги, а книги по истории и военному делу, которые он читал по ночам, когда не спалось.

Александр Александрович, будущий император Александр III, не был красавцем. Огромный, грузный, с окладистой бородой и тяжелым взглядом из-под насупленных бровей, он производил впечатление медведя, которого разбудили среди зимы. Но те, кто знал его близко, видели другое: необыкновенную доброту, скрытую за внешней суровостью, преданность семье, которая была для него не просто долгом, а смыслом жизни, и ту особенную, русскую основательность, с которой он подходил ко всему — от воспитания детей до управления государством.

Сегодня, в день рождения шестого ребёнка, он был не наследником престола, не будущим императором, а просто мужем, который ждал у двери спальни, слушал приглушённые голоса акушерок, смотрел на маятник часов, который отсчитывал секунды с той же неумолимостью, с какой река Нева текла к заливу.

В приёмной было тихо. Горело несколько свечей в высоких подсвечниках, отбрасывая на стены танцующие тени. Камин пылал, и жар от него был таким сильным, что воротник мундира, который Александр Александрович расстегнул ещё час назад, казался лишним. Он ходил из угла в угол — широкий шаг, тяжелая поступь, — и половицы под его сапогами слегка поскрипывали.

Рядом, на стуле у двери, сидел старый лейб-медик, доктор Густав Иванович Гирш, человек, который принимал уже пятерых детей в этой семье и знал все особенности здоровья великой княгини. Он сидел спокойно, сложив руки на животе, и его лицо, изрезанное морщинами, не выражало ничего, кроме профессионального терпения. Но Александр Александрович, который знал его много лет, заметил, как напряжены его плечи, как пальцы чуть заметно подрагивают.

— Ваше Императорское Высочество, — осмелился подать голос Гирш, когда шаги наследника стали особенно тяжёлыми. — Всё идёт по плану. Великая княгиня сильна. Не стоит волноваться.

— Я не волнуюсь, — ответил Александр Александрович, хотя голос его прозвучал глухо, и в нём слышалось то, что он пытался скрыть.

Он остановился у окна. За толстыми стёклами, покрытыми инеем, едва угадывался Невский проспект — фонари, смутные силуэты прохожих, лошадиные морды в инее. Снег всё падал — крупный, густой, какой бывает только в Петербурге в начале декабря. Он падал на крыши, на мостовые, на шпили Адмиралтейства, на купол Исаакия, и город становился белым, чистым, почти нереальным.

Он думал о том, что этот ребёнок — третий сын. Уже есть Ники, наследник, вдумчивый, ранимый, с глазами матери. Есть Георгий — живой, бойкий, здоровый, который уже сейчас, в двухлетнем возрасте, обещает стать таким же крепким, как отец. А этот… Этот родится в декабре, в самый тёмный месяц года, когда солнце появляется над Петербургом всего на несколько часов, а потом снова прячется за горизонт.

«Может быть, он будет светлым, — подумал Александр Александрович. — Может быть, он принесёт с собой что-то, чего нам всем не хватает».

Из-за двери донесся звук — не крик, а скорее вздох, протяжный, усталый. Потом — голоса, приглушённые, быстрые. Потом — тишина.

И вдруг — крик.

Тонкий, требовательный, звонкий, он прорезал тишину приёмной, заставив доктора Гирша подняться со стула, а Александра Александровича — обернуться к двери. Крик был не мяуканьем, не писком — он был властным, уверенным, как выстрел стартовой пушки, возвещающий о начале гонки, которая продлится всю жизнь.

— Сын, — сказал доктор Гирш, выходя из спальни с улыбкой, которая впервые за весь вечер тронула его сухие, старческие губы. — Здоров, крепок. Просит кушать. Поздравляю, Ваше Высочество.

Александр Александрович не ответил. Он стоял у двери, и его огромные руки, сжимавшие спинку стула, медленно разжались. Потом он шагнул в спальню.

Спальня великой княгини была полутемной. Шторы задернуты, в углу у иконы теплилась лампада, и в её неровном свете лица акушерок казались лицами с древних фресок — строгими, сосредоточенными, почти святыми. В воздухе пахло лавандой и чем-то ещё — металлическим, чуть горьковатым, запахом крови и усилием, которое остаётся после родов, когда тело помнит каждую минуту, каждую схватку, каждое дыхание.

Мария Фёдоровна лежала на постели, бледная, усталая, но её глаза — тёмные, живые, с той особенной датской голубизной, которая проступала только в минуты большого волнения, — светились. Она улыбалась, и в этой улыбке было всё: и облегчение, и гордость, и та нежность, которую испытывает женщина, впервые взявшая на руки своего ребёнка, даже если этот ребёнок у неё шестой.

Рядом с ней, на подушке, туго спеленатый, лежал свёрток. Белый, с голубой лентой, он казался крошечным по сравнению с огромной кроватью, по сравнению с матерью, по сравнению с тем миром, в который он только что вошёл. Но из-под пелёнок виднелось маленькое, красное, сморщенное личико, и на этом личике были закрытые глаза, и крошечный рот, который только что кричал, а теперь притих, словно чувствуя, что в комнату вошёл кто-то важный.

— Подойди, — тихо сказала Мария Фёдоровна, и её русская речь с лёгким датским акцентом прозвучала особенно мягко.

Александр Александрович подошёл. Он навис над кроватью, огромный, неуклюжий в своём расстёгнутом мундире, и на секунду испугался — а вдруг он раздавит? Вдруг его большие, грубые руки, привыкшие к оружию и лошадиной упряжи, не справятся с этой хрупкой, невесомой ношей?

— Возьми, — сказала Мария Фёдоровна, и в её голосе прозвучало то мягкое, но не терпящее возражения повеление, которое он знал с первого дня их брака.

Он взял. Осторожно, как берут в руки что-то очень дорогое и очень хрупкое. Младенец был лёгким — невесомым почти, — и его головка, которую он поддерживал ладонью, казалась меньше его кулака. Мальчик шевельнулся, открыл глаза.

Глаза были тёмными. Ещё не определившими цвета — серыми, карими, голубыми? Не понять. Но в них было что-то, что заставило Александра Александровича замереть. Они смотрели не на него — они смотрели сквозь него, сквозь время, сквозь эту комнату, сквозь всю жизнь, которая ещё только начиналась. И в этом взгляде было что-то такое, отчего у огромного, тяжёлого человека, будущего императора, перехватило дыхание.

— Миша, — тихо произнесла Мария Фёдоровна, и её голос был полон той особенной, материнской нежности, которую она редко показывала при посторонних. — Назовём его Михаилом.

— Михаил Александрович, — тяжело и весомо проговорил Александр Александрович, словно примеряя имя к судьбе, словно пробуя его на вкус. Имя было правильным. Сильным, древним, русским. Имя архангела, имя полководцев, имя царей.

Он склонился над сыном, и его борода коснулась младенческого лба.

— Будет тебе, Миша, нелегко, — сказал он, и в его голосе было не пророчество, а скорее знание, которое даётся отцу, который сам прошёл через многое. — Третий сын царя — это вечный поиск своего места. Ты не наследник, тебе не готовят престол, но ты — Романов. И это значит, что от тебя будут ждать многого. Слишком многого. Но главное, — он помолчал, и его голос стал тише, почти шёпотом, — главное, будь человеком. С душой. Без души всё остальное — прах.

Младенец, словно поняв, моргнул. Или просто от света лампады? Александр Александрович не знал. Но он почувствовал, как маленькие пальцы, невесомые, как снежинки, сжали его мизинец.

Он поцеловал жену в лоб, чувствуя, как она устало улыбнулась ему, и осторожно передал свёрток в руки кормилицы, которая стояла рядом, готовая принять дитя.

— Дай ему грудь, — сказала Мария Фёдоровна, и в её голосе прозвучала та легкая, ревнивая нотка, которая бывает у женщин, которые кормили сами, но после тяжёлых родов не могут этого сделать. — Пусть ест. Пусть растёт. Пусть живёт.

Александр Александрович вышел в приёмную. Доктор Гирш уже ушёл, и в комнате было тихо. Часы на камине пробили половину двенадцатого. На улице уже давно стемнело, и только фонари на Невском проспекте горели тусклыми жёлтыми огнями, едва пробиваясь сквозь густой снег.

Наследник подошёл к окну. Снег всё падал. Он падал на крыши экипажей, на шляпы прохожих, на спины лошадей, на гранитные парапеты набережных. Он падал на Петербург, и город становился другим — тихим, белым, почти нереальным. В этом снеге, в этом декабрьском затишье перед рождественской суетой, было что-то от самого Михаила — тихое, светлое, негромкое, но неизбежное.

Александр Александрович подумал о том, что этот мальчик, третий сын, возможно, будет самым счастливым из всех. Не ему носить корону, не ему стоять на вершине власти, где ветер дует сильнее всего. Он будет свободен. Свободен выбирать, свободен любить, свободен быть собой.

«Но и это, — подумал он, — может быть тяжёлой ношей. Свобода — она ведь тоже требует мужества. Может быть, даже большего, чем власть».

Он отошёл от окна, подошёл к камину, бросил в огонь ещё одно полено. Дрова затрещали, искры взлетели вверх, и на секунду комната осветилась ярче.

В дверях спальни показалась акушерка, пожилая женщина с лицом, изрезанным морщинами, но с добрыми, усталыми глазами.

— Ваше Высочество, — сказала она. — Великая княгиня просит вас вернуться. Младенец уснул. Она хочет, чтобы вы посидели с ними.

Александр Александрович кивнул. Он поправил воротник мундира, хотя никто этого не видел, и шагнул в спальню.

Там было тихо. Мария Фёдоровна лежала с закрытыми глазами, её дыхание было ровным, спокойным. Рядом, в специальной колыбельке, стоявшей у самой кровати, спал Михаил. Он спал, и его крошечное лицо, всё ещё красное, сморщенное, было удивительно мирным.

Александр Александрович сел в кресло у кровати, взял жену за руку, и они сидели так, молча, глядя на сына, который спал, не зная ещё, какая жизнь ему уготована, какие испытания, какая любовь, какая боль.

— Он будет добрым, — сказала Мария Фёдоровна, не открывая глаз. — Я чувствую. Таким, как ты.

— Доброта — это хорошо, — ответил он. — Но мир не любит добрых. Мир любит сильных.

— А ты не веришь, что доброта — это и есть сила?

Он промолчал. Может быть, она была права. Может быть, доброта, та самая, которая заставляет прощать, которая не даёт ненавидеть, которая остаётся с человеком, даже когда у него отняли всё, — это и есть настоящая сила.

За окном продолжал падать снег. Он падал на Петербург, на Невский, на Фонтанку, на крыши Аничкова дворца. Он падал на город, который через много лет станет Ленинградом, который переживёт блокаду, голод, смерть и возродится снова. Но сейчас, в этот декабрьский вечер 1878 года, он падал просто на снег. И где-то в этом снеге, в этом городе, в этом мире, начиналась жизнь маленького Михаила, третьего сына царя.

Ему ещё предстояло узнать, что такое изгнание, что такое любовь, ради которой отказываются от всего, что такое прощение, которое труднее, чем месть. Ему предстояло встретить ту, ради которой он потеряет всё, и обрести то, что дороже любых титулов.

Но сейчас он просто спал. Спал в своей колыбельке, укрытый белыми пелёнками, и снег за окном падал, и мать держала отца за руку, и отец смотрел на сына, и думал о том, что этот мальчик, может быть, станет счастливее всех.

Потому что он будет уметь любить. По-настоящему. Без оглядки. Без страха.

А это, возможно, и есть самое главное.

Глава 2. Тень короны.

Гатчинский лабиринт.

Гатчина встречала их холодом даже летом. Дворец, выстроенный ещё при императоре Павле, был задуман как крепость — и крепостью он оставался. Толстые стены, узкие окна, подземные ходы, о которых знали только посвящённые, и странная, гулкая тишина, которая, казалось, пропитала каждый камень, каждый завиток лепнины, каждый закоулок.

Семья переехала сюда в 1881 году, после убийства деда, императора Александра II. Грянувший на Сенатской площади взрыв разметал не только царскую карету — он разметал покой всей империи. Александр III, человек огромной физической силы и такой же огромной осторожности, решил, что его семья будет жить там, где её легче защитить. Гатчина, с её рвами, бастионами и подземными ходами, казалась безопаснее любого другого места. Но дети, особенно младшие, чувствовали эту безопасность иначе. Для них она была клеткой.

Михаилу было три года, когда они въехали в Гатчинский дворец. Он не помнил Петербурга, не помнил Аничкова, не помнил времени, когда по коридорам можно было ходить, не оглядываясь. Его детство пахло сыростью гатчинских подвалов, воском, которым натирали паркет, и почему-то всегда — яблоками. Яблоки лежали в вазах в столовой, на подоконниках в классной комнате, в карманах гувернёров, которые пытались удержать его на месте, пока он рвался исследовать очередной тайный ход.

Он рос сорванцом. Если старший брат, цесаревич Николай, был тих, задумчив, раним, любил читать и подолгу сидеть у окна, глядя на гатчинские пруды, то Миша — младший, любимый, шумный — не мог усидеть на месте. Он карабкался по лестницам, пролезал в узкие проходы между стенами, которые когда-то были прорублены для охраны, и терялся во внутренних галереях, пугая гувернёров до полусмерти.

— Ваше Высочество, умоляю! — кричал англичанин мистер Карлайл, человек с длинным лицом и вечно взмокшим воротничком, который был нанят, чтобы учить великих князей английскому языку, но проводил больше времени в поисках своего подопечного, чем за уроками. — Прошу вас, выйдите оттуда! Там могут быть крысы!

— Крысы? — голос Миши доносился из-за стены, где-то между бильярдной и бывшей опочивальней императора Павла. — А они большие? Я хочу посмотреть!

Карлайл хватался за сердце. Горничные, пробегавшие по коридору, прятали улыбки в передники. А Миша, весь в пыли, с горящими глазами, выбирался из своего укрытия и смотрел на перепуганного гувернёра с таким видом, будто только что вернулся из дальнего путешествия.

— Там ход, — сообщал он важно. — Идёт вниз, потом направо, потом снова вниз. Я думаю, он ведёт к пруду. А может быть, к конюшням. Я завтра проверю.

Карлайл закатывал глаза к потолку, где лепные ангелы, держащие гирлянды, взирали на эту сцену с вечным, каменным спокойствием.

Александр III, узнавая о проделках младшего сына, только качал головой, но в его глазах, когда он смотрел на Мишу, всегда было тепло. Он не ругал его за эти исследования. Может быть, потому что сам в детстве был таким же. Может быть, потому что понимал: жить в этой крепости, среди этих стен, под постоянной охраной, когда каждый шаг твой отмечен в караульном журнале, — это тяжёлое испытание для мальчишки, который хочет бегать, прыгать, дышать полной грудью.

— Пусть ищет, — говорил он жене, когда Мария Фёдоровна начинала волноваться, что Миша опять потерялся в подземельях. — Найдет и вернётся. У него нюх на свободу.

Мария Фёдоровна вздыхала. Она любила всех своих детей, но Мишу — особенно. Может быть, потому что он был самым младшим из сыновей, родившимся после долгого перерыва, когда она уже думала, что больше детей не будет. Может быть, потому что в его живых, серых глазах, в его вечном движении, в его умении смешить и разряжать любую, самую напряжённую атмосферу, она видела то, чего так не хватало в этом доме — света.

— Он как луч солнца, — говорила она мужу. — В нашей Гатчине, где всегда пасмурно.

— Солнце, которое вечно прячется в подземельях, — усмехался Александр. — Необычное солнце.

Братья

Их было трое: Ники, Георгий и Миша. Три наследника, три судьбы, которые должны были сложиться по-разному.

Николай, старший, был любимцем матери. Светловолосый, с огромными, печальными глазами, он рос вдумчивым не по годам. Уже в детстве в нём было что-то от старика — какая-то тихая, глубокая серьёзность, которая пугала отца и умиляла мать. Он не бегал, не прыгал, не лазал по подземным ходам. Он сидел с книгами, слушал, как учителя рассказывают об истории династии, о законах империи, о том, что когда-нибудь, очень нескоро, он станет императором. Эта мысль не вызывала в нём радости. Она вызывала страх.

— Ники боится, — сказал однажды Георгий, которому тогда было лет десять, а Мише — восемь. Они сидели на подоконнике в коридоре второго этажа, свесив ноги вниз, и наблюдали, как старший брат гуляет по парку один, заложив руки за спину, опустив голову.

— Чего он боится? — спросил Миша.

— Короны, — сказал Георгий. — Он боится, что она упадёт. Или что её снимут. Или что он не сможет её удержать. Я слышал, как папа говорил маме: «Ники слишком мягок для этого дела».

Миша задумался. Корона, о которой говорил брат, казалась ему чем-то далёким, почти нереальным. Она лежала где-то там, в Москве, в Оружейной палате, наверное, или в Зимнем дворце, в застеклённом шкафу, и ждала своего часа. Он никогда не думал, что этот час может наступить для Ники. И что этот час может быть страшным.

— А ты? — спросил он Георгия. — Ты боишься?

Георгий усмехнулся. Он был красивым мальчиком — статным, румяным, с живыми, смеющимися глазами. В нём чувствовалась та порода, которую отец называл «истинно русской». Он был сильным, здоровым, весёлым. И, в отличие от Ники, не боялся, кажется, ничего.

— Я? — он спрыгнул с подоконника, потянулся. — Я буду военным. Буду командовать армией. Буду ездить на лошади, носить мундир, стрелять из пушек. А корона — это для Ники. Пусть он с ней и возится.

Он засмеялся, и Миша засмеялся тоже. Но в этом смехе была какая-то неловкость, какая-то тревога, которую он не мог объяснить. Словно они оба знали, что слова Георгия — это не правда, а попытка сделать вид, что всё просто. Что на самом деле ничего простого в их жизни не будет.

А потом Георгий заболел.

Это случилось, когда Мише было шеснадцать лет. Сначала просто кашель — сухой, надсадный, который не проходил ни после микстур, ни после горчичников, ни после тёплого молока с мёдом. Потом — температура, слабость, бледность, которой раньше никогда не было на его румяном, весёлом лице. Врачи качали головами, говорили о туберкулёзе, о необходимости сменить климат, о том, что Гатчина с её сыростью и туманами убивает великого князя.

Георгия отправили в Аббас-Туман, на Кавказ, где, говорят, лечат даже безнадёжных. Миша помнил, как брат уезжал — бледный, исхудавший, но всё ещё улыбающийся, всё ещё пытающийся шутить.

— Ты присмотри за Ники, — сказал он Мише на прощание. — Он без нас пропадёт.

— Присмотрю, — пообещал Миша.

Он сдержал слово. Но Георгий больше не вернулся. Он умирал медленно, вдали от дома, от семьи, от всего, что любил. И когда Мише было двадцать, он получил известие, что Георгия больше не стало.

Он плакал в тот день. Плакал так, как не плакал никогда — ни до, ни после. А потом вытер слёзы и пошёл к Ники, который сидел в своей комнате, смотрел в окно на гатчинские пруды и тоже плакал.

— Мы справимся, — сказал Миша, хотя сам не верил в это. — Мы справимся без него.

Они обнялись, и в этом объятии было всё: и горе, и страх, и надежда, и то странное, невысказанное чувство, что теперь они только вдвоём.

Отец.

Александр III был для Миши не просто императором — он был главным человеком в жизни. Огромный, бородатый, с голосом, который, казалось, рождался где-то в глубине груди и звучал как дальний гром, он был для младшего сына воплощением силы, надёжности, той самой «русской мощи», о которой говорили в Европе с уважением и страхом.

Но дома, в семейном кругу, этот грозный император превращался в другого человека. Он любил возиться с детьми, сажал их на колени, рассказывал истории о том, как служил во флоте, как плавал на фрегате «Светлана», как учился стрелять из пушек и вязать морские узлы. Он был неловким в своих нежных проявлениях — огромные руки, способные гнуть подковы, дрожали, когда он держал на них маленького Мишу, — но в этой неловкости было что-то трогательное, что дети чувствовали острее, чем любые слова.

— Папа, а ты боишься? — спросил его однажды Миша, когда они сидели на берегу гатчинского озера и смотрели, как лебеди плавают по тёмной воде.

— Чего? — Александр посмотрел на сына с удивлением.

— Того, что может случиться. Как с дедушкой. Бомба, террористы… Все говорят, что ты следующий.

Александр помолчал. Он знал, что об этом говорят. Знал, что на него готовят покушения, что полиция каждый день перехватывает письма с угрозами, что где-то в подпольных типографиях печатают прокламации, в которых его называют «кровавым палачом» и «душителем свободы». Он знал это. Но он не хотел, чтобы его дети знали.

— Бояться — это нормально, — сказал он наконец. — Бояться — это значит понимать, что ты можешь потерять. Я боюсь. Боюсь за вас, за маму, за Россию. Но страх не должен управлять тобой. Ты должен управлять страхом. Иначе он сожрёт тебя.

Миша смотрел на отца, и в его глазах было что-то, чего Александр не видел раньше — понимание. Не детское, не наивное, а какое-то взрослое, глубокое, словно этот пятнадцатилетний мальчик уже знал, что такое страх. И знал, что с ним делать.

— Я не буду бояться, — сказал Миша. — Я буду сильным. Как ты.

— Ты уже сильный, — сказал Александр, обнимая его. — Сильнее, чем думаешь.

Это было за год до смерти отца. Через год Миша стоял у его гроба и вспоминал этот разговор на берегу гатчинского озера. И думал о том, что страх, о котором говорил отец, теперь стал его страхом. Страхом за брата, за семью, за страну, которая медленно, но неумолимо катилась к чему-то страшному, непоправимому.

Смерть императора.

Это случилось в Ливадии, в Крыму, где семья проводила осень. Александр III, который всегда казался Мише воплощением железного здоровья, вдруг стал сдавать. Он быстро уставал, бледнел, задыхался после долгой ходьбы. Врачи говорили о нефрите, о болезни почек, о том, что нужно беречь себя, что нельзя переутомляться. Но император не слушал. Он продолжал работать, продолжал принимать министров, продолжал делать вид, что ничего не происходит.

В последние дни он уже не вставал с постели. Миша сидел рядом с ним, держал его огромную, горячую руку, и смотрел, как отец медленно уходит. Уходит в ту самую бездну, о которой он когда-то говорил, но теперь это была не метафора. Это была смерть.

— Миша, — сказал Александр в один из последних вечеров, когда в комнате было тихо, и только море шумело за окном. — Ты помнишь, что я тебе говорил? О страхе?

— Помню, — сказал Миша, и голос его дрогнул.

— Не бойся, — сказал отец. — Что бы ни случилось, не бойся. Будь человеком. С душой. Остальное — приложится.

Он закрыл глаза, и Миша подумал, что он заснул. Но через минуту рука, которую он держал, стала холодеть. И он понял, что отца больше нет.

Он вышел из комнаты. В коридоре стоял Ники — бледный, растерянный, с красными от слёз глазами.

— Он умер, — сказал Миша. И больше ничего не мог добавить.

Ники кивнул. Он не плакал. Он стоял, глядя на закрытую дверь, и в его глазах было что-то, что Миша видел впервые — не страх даже, а какой-то животный ужас, смешанный с непониманием того, что теперь делать.

— Ники, — сказал Миша, подходя к нему. — Мы справимся. Я буду рядом.

Ники посмотрел на него, и в его взгляде была благодарность. Но была и печаль. Печаль человека, который знает, что никакое «рядом» не поможет, когда на тебя надевают корону, которую ты не просил, и говорят: теперь ты император.

Похороны.

Петропавловский собор был залит светом свечей, но этот свет не согревал. Он падал на золотые иконостасы, на траурные знамёна, на гроб, который стоял посередине собора, огромный, тяжёлый, обитый бархатом, с императорской короной на крышке. Вокруг гроба стояли члены императорской фамилии — в чёрном, с низко опущенными головами.

Михаил стоял в траурном мундире, который был ему великоват, и чувствовал, как ткань натирает шею, но не мог пошевелиться. Рядом с ним, слегка покачиваясь, стоял Георгий. Тот самый Георгий, который должен был быть сильным, здоровым, весёлым, но теперь был бледен, исхудал до прозрачности, и из его груди вырывался тот самый кашель — сухой, зловещий, который Миша научился узнавать ещё в детстве.

— Ты держишься? — тихо спросил он брата.

— Держусь, — прошептал Георгий, но в его голосе не было уверенности.

Миша смотрел на старшего брата, который стоял у самого гроба, прямой, неподвижный, с лицом, на котором не было ни слезинки. Николай, ставший императором в двадцать шесть лет, выглядел сейчас не правителем огромной империи, а мальчиком, которого поставили на край пропасти и сказали: «Иди».

— Ники, — тихо шепнул Миша, когда они остались одни в кабинете отца, после того как гроб унесли, и собор опустел, и все разъехались по домам. В кабинете всё ещё пахло кожей и табаком — запах, который Миша помнил с детства, запах отца.

Ники сидел в кресле, положив руки на колени, и смотрел в окно, за которым кружил первый снег.

— Мы справимся, — сказал Миша. — Я буду рядом.

Николай повернулся к нему. В его глазах была благодарность. Но была и та самая печаль, которую Миша видел в коридоре Ливадии, когда отец умер.

— Знаешь, Миша, — сказал он. — Я всегда думал, что у меня будет время. Время научиться, время привыкнуть, время понять, что делать. А теперь… теперь времени нет. И я не знаю, что делать.

— Будешь делать то, что считаешь правильным, — сказал Миша. — Как отец.

— Отец был сильным, — сказал Николай. — А я… я не знаю, сильный ли я.

Миша подошёл к нему, положил руку на плечо.

— Ты сильный, Ники. Ты просто не знаешь этого. Но мы узнаем. Вместе.

Николай посмотрел на него долгим взглядом. Потом кивнул и, кажется, впервые за этот день, улыбнулся.

Офицер.

Михаил рос. Из того шумного, вечно лазающего по подземным ходам мальчишки он превращался в статного, высокого молодого человека. Гвардейский мундир сидел на нём так, словно был сшит специально для него — широкие плечи, тонкая талия, уверенная осанка. Он был красив — той особенной, романовской красотой, которая была не в правильных чертах лица, а в чём-то неуловимом: во взгляде, в улыбке, в том, как он держался, как двигался, как смотрел на мир.

Служба стала для него не просто обязанностью — она стала страстью. Он любил лошадей, любил маневры, любил запах пороха на стрельбищах, любил ту суровую, мужскую романтику казарменной жизни, где нет места сплетням и интригам, где всё просто: есть приказ — его выполняют, есть командир — ему подчиняются, есть товарищи — на них можно положиться.

Он был своим среди офицеров. Не великим князем, который требует особого обращения, а просто Мишей, который может выпить с ними после учений, может пошутить, может послушать, когда кому-то нужно выговориться. Солдаты его обожали — за то, что он не чурался их, мог запросто сесть на скамейку в казарме и закурить папиросу, спросить, как дела дома, есть ли письма от родных, не нужна ли помощь. Это было редкое качество среди Романовых — умение слушать. И умение быть простым.

Но в этой простоте, в этом умении быть своим таилась и опасность. Потому что в Петербурге, где каждый шаг, каждое слово, каждый взгляд имели значение, простота часто принималась за слабость. А доброта — за неумение держать дистанцию.

— Ты слишком много позволяешь им, — говорил ему старший брат, великий князь Александр Михайлович, известный в семье как Сандро. — Они начинают забывать, кто ты.

— Я не хочу, чтобы они помнили, кто я, — отвечал Михаил. — Я хочу, чтобы они видели во мне офицера. Человека. А не титул.

Сандро качал головой. Он был старше, опытнее, знал, как устроен этот мир. В мире, где ты родился великим князем, ты никогда не будешь просто человеком. Ты всегда будешь символом. И то, что для простого человека — доброта, для великого князя — слабость.

Но Михаил не слушал. Или слушал, но делал по-своему. Он жил так, как хотел. И это было его главным достоинством и главной бедой.

В поисках Грааля.

Балы в Зимнем дворце, приёмы в Аничковом, визиты в Копенгаген к бабушке, королеве Дании, поездки в Дармштадт к сестре Аликс, ставшей уже императрицей, — всё это было частью его жизни, но никогда не было его жизнью.

На балах он был желанным гостем. Холост, красив, великий князь — матери невест смотрели на него с особым прицелом, принцессы из обедневших немецких домов улыбались ему с той особенной, заученной улыбкой, которая должна была означать «я вас ждала». Но Михаил смотрел на них и не видел ни одной, которая заставила бы его сердце биться чаще.

— Ты слишком разборчив, — говорила ему мать, Мария Фёдоровна, которая мечтала увидеть его женатым, остепенившимся, счастливым. — Посмотри на принцессу Александру фон Саксен-Кобург-Готская. Она прекрасна. И умна. И её род…

— Мама, — перебивал её Михаил. — Я не хочу жениться на её роде. Я хочу жениться на женщине.

— Это одно и то же, — говорила мать, но в её голосе звучало сомнение. Она сама вышла замуж по любви. Она знала, что это не одно и то же.

Михаил искал. Он сам не знал, что именно ищет, но чувствовал, что это — где-то рядом. Не в бальных залах, не в королевских дворцах, не в тех местах, где всё пропитано условностями, где каждый жест просчитан, каждое слово взвешено, каждая улыбка — результат долгих тренировок перед зеркалом.

Он хотел настоящего. Живого. Искреннего. Того, чего так не хватало в его жизни, где всё было подчинено правилам, ритуалам, долгу.

— Ты ищешь Грааль, — сказал ему однажды Георгий, когда они сидели в саду Аничкова, и брат, уже больной, уже понимающий, что дни его сочтены, смотрел на младшего с какой-то особенной, просветлённой грустью. — Ты ищешь то, чего нет.

— Есть, — сказал Михаил. — Я знаю, что есть.

— Откуда ты знаешь?

— Чувствую, — сказал он, и в его голосе была та уверенность, которая не нуждается в доказательствах.

Георгий посмотрел на него, улыбнулся и сказал:

— Тогда ищи. И когда найдёшь — держись за неё. Не отпускай. Никогда.

Это был их последний разговор. Через месяц Георгия не стало.

1905 год.

Год, который перевернул Россию.

«Кровавое воскресенье» раскололо империю надвое. Девятое января, когда войска стреляли в толпу, которая шла к Зимнему дворцу с иконами и портретами царя, стало той точкой, после которой уже нельзя было жить как раньше. Забастовки, митинги, баррикады, убийства чиновников, взрывы в ресторанах, где обедали министры, — всё это было фоном, на котором разворачивалась жизнь императорской семьи.

Михаил, которому было двадцать семь, смотрел на происходящее с болью и недоумением. Он не понимал, как можно стрелять в народ, который идёт к царю. Не понимал, как можно не слышать того, что говорят на улицах. Не понимал, почему его брат, император, который был добр, который не хотел зла, который молился каждое утро за Россию, — почему он не может найти общий язык с теми, кто выходит на улицы?

— Это не его вина, — говорила императрица, которая чувствовала каждое колебание мужа и старалась его защитить. — Это враги. Враги России.

— А те, кто выходит на улицы? — спрашивал Михаил. — Они тоже враги?

— Они заблудшие, — отвечала она. — Их сбивают с пути те, кто хочет уничтожить Россию.

Михаил молчал. Он не знал, что думать. Он только чувствовал, что где-то там, за пределами дворцов, за пределами Петербурга, за пределами всей этой блестящей, пустой, истеричной жизни, есть что-то настоящее. Что-то, что ждёт его.

И в один из вечеров 1905 года, когда за окнами кружил снег, такой же, как в день его рождения, судьба постучала в дверь.

Он открыл.

На пороге стояла она.

Снег на плечах.

Она вошла в его жизнь так же, как вошла в тот вечер в гостиную Аничкова — тихо, незаметно, но так, что после этого уже ничего не могло быть по-старому.

Он не знал тогда, что эта встреча изменит всё. Что он откажется от титулов, от родины, от всего, что составляло его жизнь до неё. Что он будет писать письма, которые никто не прочитает, что будет ждать, надеяться, верить, что будет изгнан и прощён, что будет сажать сад в чужой стране и мечтать о возвращении.

Он не знал, что через несколько лет он будет стоять на крыльце своей виллы в Каннах, смотреть на море и чувствовать её руку в своей. Что он будет читать письма брата, который простил его. Что он будет счастлив — по-настоящему, глубоко, без оглядки.

Он не знал ничего из этого.

Он знал только одно: когда она вошла, мир замер. А потом закружился в том самом снеге, который падал за окном, и уже не мог остановиться.

История только начиналась.

Глава 3.Та, что не во сне.

Время, когда рушатся миры.

1905 год вошёл в историю России под кровавым знаком. Девятое января, когда войска стреляли в толпу, шедшую к Зимнему дворцу с иконами и портретами царя, стало той точкой, после которой империя уже никогда не стала прежней. Петербург гудел, как растревоженный улей. Забастовки парализовали заводы и фабрики, баррикады вырастали на окраинах за одну ночь, и по утрам дворники сметали с мостовых не только снег, но и гильзы, и листовки, и иногда — тёмные пятна, которых никто не хотел замечать.

В Петергофе, куда императорская семья перебралась из Зимнего дворца, спасаясь от мятежной столицы, воздух был тяжёлым, как перед грозой. Свинцовое небо нависало над парками, над фонтанами, застывшими до весны, над дворцами, которые казались теперь не резиденциями, а крепостями. Усиленные караулы стояли у каждых ворот. Охрана проверяла документы у всех, кто приближался к императорской резиденции. Вокруг Александровского дворца были установлены пулемёты — их привезли тайно, чтобы не пугать обитателей, но слухи просочились, и все знали.

Великий князь Михаил Александрович, которому в декабре 1904 года исполнилось двадцать шесть, а теперь шёл уже двадцать седьмой, задыхался в этой атмосфере. Он был военным. Он любил армию, любил казармы, любил ту суровую, мужскую простоту, где всё ясно: враг — здесь, свои — там, приказ — закон. Но здесь, в Петергофе, в Зимнем, в любом месте, где собиралась императорская фамилия, всё было иначе. Враги были невидимы. Свои могли оказаться предателями. А приказы менялись каждый день, в зависимости от настроения министров, от слухов, от того, что сказала императрица, что посоветовал Распутин, который только начинал свою тёмную карьеру при дворе.

Служба в Гвардейском экипаже, которую Михаил любил всей душой, теперь казалась ему игрой в солдатики. Парады, разводы караулов, парадные мундиры, блестящие пуговицы — всё это было ширмой, за которой происходило настоящее: забастовки, расстрелы, аресты, ссылки. Он выходил на плац, командовал «смирно!», а в ушах у него звучали другие команды — те, что отдавались на улицах, где солдаты стреляли в своих же, в рабочих, в студентов, в женщин с детьми.

Он искал выхода. Искал живого дела, настоящего чувства, хоть чего-то, что не было бы пропитано казёнщиной и придворным этикетом. Он просил брата — императора — перевести его в эскадрон, расквартированный в Гатчине. Дальше от Зимнего, ближе к простым людям.

Николай II, который сам задыхался в этой атмосфере, но не мог позволить себе даже вздохнуть свободно, посмотрел на брата с тоской.

— Ты уверен? Гатчина — это не Петербург. Там скучно. Там нет балов, нет общества…

— Там есть служба, — сказал Михаил. — Настоящая. А не парадная.

Николай помолчал. Он знал, что младший брат прав. Знал, что Гатчина — это не ссылка, а спасение. Для Миши, который всегда был слишком живым, слишком настоящим для этого блестящего, фальшивого мира.

— Хорошо, — сказал он. — Поезжай. Но будь осторожен. Там… там тоже неспокойно.

— Я всегда осторожен, — улыбнулся Михаил, и в этой улыбке было что-то от того мальчишки, который лазал по подземным ходам Гатчинского дворца, убегая от гувернёров.

Николай не улыбнулся в ответ. Он смотрел на брата, и в его глазах была та печаль, которая, казалось, стала его постоянным спутником с того дня, как он надел корону.

— Береги себя, Миша, — сказал он. — Ты у меня один остался.

Михаил вышел из кабинета, и только там, в коридоре, позволил себе выдохнуть. Один. После смерти Георгия, после того как отец ушёл после того, как все великие князья разбежались по своим углам, они действительно остались вдвоём. Он и Ники. И Ники — император. И Ники — в клетке. И Ники — один.

Он не мог помочь брату. Но он мог хотя бы не добавлять ему хлопот. Мог служить там, где будет полезен. Мог искать своё место — не рядом с троном, а рядом с людьми.

Гатчина ждала его.

Гатчина встречала его знакомым с детства запахом сырости и времени. Дворец, выстроенный ещё при Павле, стоял на холме, окружённый парками и прудами, и казался не столько резиденцией, сколько памятником ушедшей эпохе. Здесь, в отличие от Петербурга, не было суеты, не было истерики, не было того лихорадочного блеска, который предвещает катастрофу. Здесь была тишина. Тяжёлая, свинцовая, как небо над головой.

Эскадрон, в который определили Михаила, располагался в казармах на окраине города, рядом с железнодорожной станцией. Казармы были новыми, построенными всего десять лет назад, но уже успевшими пропитаться запахом казённого сукна, махорки и солдатского пота. Здесь было всё, что он любил: строгий распорядок, учения, лошади, товарищи, которые не спрашивали, кто ты по рождению, а смотрели, как ты держишься в седле, как командуешь взводом, как ведёшь себя в бою.

Он вписался сразу. Офицеры, поначалу настороженные, быстро поняли, что великий князь не будет требовать особого обращения. Он стоял в общей столовой, спал на походной койке, чистил сапоги сам, не позволяя денщику делать за него то, что он мог сделать своими руками. Он был своим. И это ценилось больше любых титулов.

Но были вечера, когда он оставался один. Когда учения заканчивались, офицеры расходились по своим делам, а он, великий князь, брат императора, оставался в своей казённой комнате, глядел в окно на заснеженный плац и думал. Думал о том, что жизнь проходит. Что ему двадцать семь. Что он ещё не сделал ничего по-настоящему важного. Что всё, что он имел, — это титул, который не выбирал, и служба, которая, как он всё чаще чувствовал, была лишь красивой декорацией.

Он думал о том, чего ему не хватает. И не мог ответить себе. Только чувствовал, что где-то там, за этими окнами, за этими казармами, за этим городом, есть что-то, что изменит всё. Что-то, ради чего стоило родиться великим князем, чтобы потом отказаться от всего.

Он не знал, что это «что-то» уже было рядом. И что оно войдёт в его жизнь в один из самых обычных, самых серых, самых гатчинских вечеров.

Декабрьский день угасал быстро. Синие сумерки опустились на плац, превратив белый снег в синий, а тени от казарм — в длинные, чёрные полосы, уходящие к горизонту. Мороз крепчал, превращая дыхание в облачка пара, которые таяли в воздухе, не успев подняться выше пояса.

Михаил Александрович возвращался с офицерского собрания. Он был в настроении, которое сам не мог определить. Не тоска, не злость, не усталость — какое-то смутное, тянущее чувство, когда кажется, что ты забыл что-то важное, но не можешь вспомнить, что именно. Он шёл не спеша, накинув шинель нараспашку, не чувствуя холода. Сапоги скрипели по утоптанному снегу, и этот скрип был единственным звуком, нарушавшим тишину.

Он думал о том, что жизнь проходит. Что он уже двадцать семь. Что скоро будет двадцать восемь, потом тридцать, потом… Потом что? Служба, парады, балы, интриги, вечное «Ваше Императорское Высочество», которое произносят с поклоном, но за спиной шепчутся. Он устал. Не физически — душой.

Он уже почти поравнялся с крыльцом, когда услышал голос:

— Ваше Императорское Высочество, позвольте представиться.

Голос был тихим, но звонким, как ручей, пробившийся сквозь лёд. Он заставил его поднять голову.

У крыльца, придерживая полы длинной юбки, чтобы не замочить в снегу, стояла молодая женщина. На ней было тёмное пальто с меховым воротником — добротное, но недорогое, такое, какие носили жены офицеров средней руки. Из-под воротника выбивались светлые волосы, чуть влажные от растаявшего снега, и от этого казалось, что её голова окружена сиянием — нездешним, почти нереальным. Лицо её было тонким, с высокими скулами и большими, внимательными глазами, которые смотрели на него без той томной манерности, что отличала фрейлин императрицы, без той притворной скромности, что была принята в свете. Она смотрела прямо. Смотрела так, будто хотела сказать: «Я здесь. Я есть. И мне нужно то, что я не могу получить сама».

Михаил Александрович замер. Впервые за долгое время в его душе что-то ёкнуло. Не так, как на балах, когда княжны опускали ресницы и ждали, что он пригласит их на вальс. Иначе. Глубже. Это было похоже на чувство, которое он испытывал в детстве, когда впервые увидел море — огромное, бесконечное, пугающее и манящее.

— Наталья Сергеевна Вульферт, — представилась она, чуть наклонив голову. — Жена поручика Вульферта. Мой муж служит под вашим началом.

— Я знаю вашего мужа, — ответил он, и удивился тому, как ровно прозвучал его голос. Внутри всё кипело, но снаружи — ни следа. Он научился этому за годы при дворе. — Хороший офицер.

— Он простудился, — сказала Наталья, и в её голосе послышалась тревога — живая, неподдельная, не та, что изображают для приличия. — Жар не спадает уже третий день. Доктор прописал лекарства, но в аптеке сказали, что рецепт требует личной подписи полкового командира. Я не знала, к кому обратиться, мне сказали, что вы сегодня здесь…

— Конечно, — быстро сказал он, отступая в сторону и придерживая дверь. — Проходите. Я сейчас распоряжусь.

Она вошла. В вестибюле горели свечи, и в их свете он увидел, как она устала. Под глазами залегли тени — синие, как сумерки за окном. Пальцы, сжимавшие ридикюль, были тонкими и белыми от холода. Она не была красавицей в том смысле, который ценили при дворе. В ней была другая красота — живая, земная, настоящая. Та, которая не требует бриллиантов и горностаев. Та, которая остаётся, когда всё остальное смыто.

От неё пахло морозом, чистотой и чем-то давно забытым, домашним. Тем, чем пахло в детстве в Гатчине, когда они с братьями возвращались с прогулки, замерзшие, раскрасневшиеся, и мать встречала их в прихожей, помогала снять пальто, вела к камину, где уже дымился чай в стаканах.

— Я побеспокоила вас, Ваше Высочество, — сказала она, заметив его пристальный взгляд. В её глазах мелькнуло смущение, но не робость. Она держалась прямо, с тем спокойным достоинством женщины, которая привыкла полагаться только на себя.

— Нисколько, — ответил он и, чтобы скрыть своё волнение, громко позвал денщика.

Пока оформляли бумаги, они стояли в гостиной. Молчание было неловким, но почему-то не тягостным. Он смотрел, как она перебирает пальцами край муфты, и думал о том, что Господь, видимо, всё же услышал его — те самые, никому не сказанные молитвы о чём-то настоящем.

— Вы далеко живёте? — спросил он, когда денщик вернулся с подписанным рецептом.

— На Кирочной, — ответила она, пряча бумагу в ридикюль. — Недалеко.

— Позвольте предложить вам экипаж. Темно, мороз, одной женщине…

— Что вы, Ваше Высочество, — поспешно перебила она, и впервые в её голосе послышалась твёрдость, почти отчуждение. — Я не хочу беспокоить. Я привыкла сама.

Она поклонилась и вышла. Слишком быстро. Словно чувствовала, что если задержится ещё на минуту, случится то, что изменит всё.

Он остался стоять у окна. Видел, как её тёмная фигурка скользнула по заснеженной аллее, как она поправила воротник, как на мгновение обернулась — то ли на свет в окнах, то ли на него, стоящего в проёме. Их взгляды встретились. Одно мгновение. Потом она отвернулась и пошла дальше, и снег замел её следы.

Сердце колотилось так, как не колотилось никогда. Даже в первом бою, когда пули свистели над головой и он думал, что сейчас умрёт, даже тогда пульс был ровнее.

Он не спал всю ночь. Ворочался на жёсткой походной койке, прокручивал в голове каждое её слово, каждый взгляд. Она была замужем. За его подчинённым. Это было безумием. Это было невозможно. Это разрушало всё — карьеру, репутацию, отношения с братом-императором, который и так был на взводе после революционных потрясений.

Но он не мог забыть её глаза. Не мог забыть, как она сказала «я привыкла сама». Не мог забыть, как запахло морозом и домом, когда она вошла.

На следующее утро, натянув мундир, Михаил Александрович первым делом справился о здоровье поручика Вульферта. А через неделю нашёл предлог зайти в их квартиру на Кирочной — якобы проверить, как идёт выздоровление офицера.

Квартира была маленькой — три комнаты на втором этаже старого дома, с окнами во двор, где дети играли в снежки, а старухи выбивали половики. Обстановка была бедной, но чистой: занавески на окнах, вышитые салфетки на комоде, фикус на подоконнике, который, казалось, был главным украшением комнаты. Пахло здесь лекарствами, щами и почему-то яблоками — тем же запахом, который он помнил с детства.

Вульферт, бледный, исхудавший, с лихорадочным блеском в глазах, лежал на диване, укрытый старым пледом. Увидев великого князя, он попытался встать, но Михаил жестом остановил его.

— Лежите, лежите, — сказал он, садясь на стул, который Наталья поставила у дивана. — Я ненадолго. Просто хотел убедиться, что вы идёте на поправку.

— Благодарю вас, Ваше Высочество, — проговорил Вульферт, и в его голосе слышалась искренняя признательность. — Доктор сказал, что самое страшное позади. Если бы не ваше содействие с рецептом…

— Пустое, — сказал Михаил. — Это моя обязанность.

Он чувствовал, как Наталья стоит у него за спиной, как её руки, подающие чай, дрожат, когда она ставит чашку на столик. Он не оборачивался. Боялся, что, если обернётся, не сможет скрыть того, что написано у него на лице.

— У вас очень уютно, — сказал он, оглядывая комнату. Слова были пустыми, но что ещё можно сказать, когда сердце колотится так, что, кажется, это слышно всем?

— Мы люди простые, Ваше Высочество, — ответила Наталья, и он услышал в её голосе ту же дрожь, что чувствовал в себе.

Он наконец обернулся. Она стояла у стола, опустив глаза, и её пальцы перебирали край скатерти. На ней было простое шерстяное платье, тёмное, без украшений, и жемчужная нить на шее — единственная драгоценность, которая, наверное, перешла к ней от матери. Она была бледна, и под глазами залегли те же тени, что в тот вечер у крыльца. Но она была здесь. И он был здесь. И между ними, в этой маленькой, бедной комнате, где пахло лекарствами и щами, протянулась та самая невидимая нить, которую он почувствовал в первый вечер.

Он поднялся, попрощался с Вульфертом, вышел в коридор. Она пошла проводить его.

— Выздоравливайте, — сказал он, надевая шинель. — Если что-то понадобится…

— Всё будет хорошо, — сказала она, и в её голосе прозвучало что-то, что он не смог определить. Благодарность? Страх? Или то же самое, что чувствовал он?

Он вышел на улицу. Снегопад прекратился, и луна светила так ярко, что снег искрился, как россыпь бриллиантов. Он шёл по Кирочной, и в голове у него было пусто и полно одновременно. Пусто от мыслей, которые он не мог сформулировать. Полно от чувства, которое не мог назвать.

Он знал только одно: он вернётся. Обязательно вернётся.

Он возвращался. Каждый день находил предлог — проверить, как идёт выздоровление поручика, принести лекарства, которые выписал новый доктор, передать привет от сослуживцев. Он знал, что это опасно. Знал, что сплетни в Гатчине распространяются быстрее, чем в Петербурге, потому что здесь меньше людей и больше времени, чтобы их перемалывать. Но не мог остановиться.

Вульферт выздоравливал медленно. Он был слаб, капризен, требовал к себе много внимания, и Наталья проводила дни у его постели, подавая лекарства, меняя компрессы, читая вслух газеты, которые он требовал приносить каждый день. Она уставала, но не жаловалась. Только иногда, когда Михаил заходил, она позволяла себе опустить глаза, вздохнуть, на секунду расслабить плечи — и он видел, как тяжела ей эта ноша.

— Вы не спите ночами, — сказал он однажды, когда они остались вдвоём в коридоре, пока Вульферт дремал. — Это заметно.

— Я сплю, — ответила она, но в её голосе не было уверенности.

— Вам нужно отдыхать. Я пришлю сиделку. У нас в полку есть женщины, которые…

— Не надо, — перебила она, и впервые в её голосе прозвучало что-то резкое. — Я справлюсь сама. Я всегда справляюсь сама.

Он посмотрел на неё. Она стояла, прислонившись к косяку, и её руки, опущенные вдоль тела, были бледными, почти прозрачными. Она была похожа на свечу, которая догорает — не от яркого пламени, а от того, что фитиль слишком долго держат в огне.

— Я знаю, что высправляетесь, — сказал он тихо. — Но иногда можно позволить кому-то помочь.

Она подняла на него глаза. В них были слёзы — не те, что текут от боли или обиды, а те, что появляются, когда долго сдерживаешься, а потом кто-то говорит доброе слово, и всё рушится.

— Вы не можете мне помочь, — сказала она. — Никто не может.

— Почему?

— Потому что… — она замолчала, отвернулась. — Потому что я не та, кому помогают. Я та, кто помогает другим. Так было всегда.

Он хотел взять её за руку. Хотел сказать, что понимает, что тоже всегда помогал другим, что тоже устал, что тоже ищет кого-то, кто поможет ему. Но не сказал. Только стоял и смотрел, как она вытирает слёзы уголком платка, и думал о том, что эта женщина — самая сильная из всех, кого он встречал. Сильнее императриц, сильнее великих княгинь, сильнее всех этих дам в бриллиантах, которые не знают, что такое держать умирающего мужа, варить щи и вышивать салфетки, чтобы дом выглядел уютным, когда нет денег на новую мебель.

— Наталья Сергеевна, — сказал он, и впервые назвал её по имени, — я не могу помочь вам с мужем. Но я могу… я могу быть рядом. Если вы позволите.

Она посмотрела на него долгим взглядом. В её глазах, ещё влажных от слёз, он увидел что-то, что заставило его сердце забиться чаще: не страх, не благодарность, а что-то другое. Что-то, что было сильнее всего этого. Надежду.

— Вы не должны этого делать, — сказала она. — Вы — великий князь.

— Я — человек, — сказал он. — Который увидел вас и понял, что всё, что было до этого, — не жизнь.

Она не ответила. Только кивнула, едва заметно, и ушла в комнату к мужу, оставив его стоять в коридоре, где пахло лекарствами и щами, и где в воздухе всё ещё витал её запах — мороза и чистоты, и чего-то давно забытого, домашнего.

С этого дня он стал бывать у них чаще. Не каждый день — это было бы слишком заметно. Но через день, через два. Всегда с предлогом: принести газеты, справиться о здоровье, передать привет от полкового командира. Вульферт, которому льстило внимание великого князя, принимал его с радостью. Наталья подавала чай, и её руки дрожали, когда она ставила чашку перед Михаилом.

Они почти не говорили. Только смотрели друг на друга. И в этих взглядах было всё: и страх, и надежда, и то, что нельзя назвать словами, потому что слова были слишком грубы для этого чувства.

Это случилось в парке. Через месяц после того, как они встретились у крыльца.

Вульферт уже вставал с постели, и Наталья могла позволить себе выходить из дома. Они встретились случайно — или не случайно, но кто мог знать? — на аллее, где старые липы тянули ветви к небу, а снег под ногами скрипел так громко, что казалось, его слышно на другом конце парка.

Она шла одна, без шляпки, в тёмном пальто, и её светлые волосы были распущены — он никогда не видел её с распущенными волосами, и это зрелище заставило его замереть. Она была похожа на девушку с картины Боттичелли — нет, не так. На что-то более живое, более настоящее. На женщину, которая вышла из его снов, чтобы стать явью.

— Наталья Сергеевна, — сказал он, подходя.

— Ваше Высочество, — ответила она, и в её голосе не было удивления. Словно она знала, что он будет здесь. Словно пришла сюда, чтобы встретить его.

Они пошли рядом. Молча. Снег скрипел, деревья шумели, где-то вдалеке лаяла собака. Мир был огромным и маленьким одновременно.

— Вы знаете, что говорят в городе? — спросила она вдруг.

— Что говорят?

— Говорят, что великий князь слишком часто навещает больного офицера. Говорят, что причина не в офицере. Говорят… — она замолчала, не в силах продолжать.

— Пусть говорят, — сказал он.

— Вы не понимаете, — она остановилась, повернулась к нему. — Если узнают… если Владимир узнает… он вызовет вас на дуэль. Или… или он опозорит меня. Выгонит. Скажет всем, что я… что мы…

— Мы ничего не сделали, — сказал он, хотя знал, что это неправда. Они уже сделали. Они уже были вместе, хотя никто не прикасался друг к другу. Они уже были связаны той нитью, которую не разорвать ни сплетням, ни дуэлям, ни императорским указам.

— Мы ничего не сделали, — повторила она, но в её голосе не было уверенности.

Он взял её за руку. Она не отняла. Рука её была ледяной, но она не дрожала.

— Перестань называть меня «Ваше Высочество», — сказал он. — Для тебя я просто Михаил.

Она подняла на него глаза. Серые, как невская вода в пасмурный день, огромные, полные боли и надежды.

— Это ничего не меняет, — сказала она. — Я чужая жена. Ты — великий князь. Нас рассудят. И будут правы.

— Пусть судят, — сказал он. — Я не могу жить без тебя. Я не хочу жить без тебя. Я чувствую себя живым только рядом с тобой.

— Это безумие, — прошептала она.

— Тогда пусть это будет самое прекрасное безумие в моей жизни.

Он привлёк её к себе. Она не сопротивлялась. Она прильнула к нему, как утопающий хватается за последнюю надежду, и он почувствовал, как её плечи вздрагивают от беззвучных рыданий.

Он поцеловал её. Впервые. В заснеженном гатчинском парке, где старые деревья помнили ещё императора Павла, где каждый камень дышал историей, а два сердца бились в унисон, нарушая все законы этого мира.

Она не отстранилась. Она обняла его, прижалась щекой к его груди, и он чувствовал её дыхание, её тепло, её слёзы на своей шинели.

— Что же мы делаем, Миша? — прошептала она. — Что же мы делаем…

Он не ответил. Он только держал её, и снег падал на них, и время остановилось. И в этой остановившейся времени было всё, что было раньше, и всё, что будет потом. Имение Брасово, и Канны, и венчание в Вене, и краденый жемчуг, и письма, и прощение, и возвращение. Всё это было в этом поцелуе, в этом прикосновении, в этом мгновении, когда они перестали быть великим князем и женой офицера и стали просто мужчиной и женщиной, которые нашли друг друга и больше не хотели терять.

С этого дня начался их роман. Тайный, мучительный, полный риска и нежности. Роман, которому суждено было потрясти империю, стать причиной опалы и добровольного изгнания, но главное — стать историей любви, которую ни титулы, ни революции, ни даже смерть не смогли уничтожить.

Они встречались тайно. В парке, где старые аллеи скрывали их от чужих глаз. В пустых комнатах Аничкова, когда Михаил приезжал в Петербург по делам. В маленьких гостиницах на окраине Гатчины, куда можно было проникнуть через чёрный ход, не привлекая внимания.

Каждая встреча была на вес золота. Они знали, что их могут обнаружить, что сплетни уже ползут по городу, что кто-то уже донёс императору, что брат смотрит на Михаила с тревогой, но не говорит ни слова, надеясь, что всё пройдёт само.

Но ничего не проходило. Каждая встреча только укрепляла их чувство. Они не могли насытиться друг другом. Не могли наговориться. Не могли надышаться.

Он рассказывал ей о детстве — о Гатчине, о подземных ходах, об отце, который был так добр к нему, о матери, которая плакала, когда он уезжал в полк. Она рассказывала о Москве, о доме Шереметевских в Замоскворечье, о саде, где росли яблони, о матери, которая умерла, когда ей было восемнадцать, о том, как она вышла замуж за Вульферта, потому что некуда было идти, потому что надо было жить.

— Я не люблю его, — сказала она однажды, когда они сидели на скамейке в дальнем конце парка, где никто не ходил. — Я уважаю его. Я забочусь о нём. Но я не люблю.

— А меня? — спросил он.

Она посмотрела на него. В её глазах было что-то, что он не видел раньше — нежность, благодарность, страх.

— Я боюсь, — сказала она. — Боюсь, что это слишком хорошо, чтобы быть правдой. Боюсь, что это отнимут. Боюсь, что я не достойна.

— Ты достойна всего, — сказал он. — Ты — самое лучшее, что было в моей жизни.

— А Россия? — спросила она. — А твой брат? А твой долг?

— Россия — это ты, — сказал он. — Брат — поймёт. Долг — это быть с тем, кого любишь.

Она не ответила. Только прижалась к

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.