Виктория Шарус
Рябиновый свет в сумерках Севера

Глава 1. Тень над золотом

Полдень был невыносимо жарким. Воздух застыл, пропитавшись запахом сухой земли и пряных трав. Марийка шла по узкой тропинке, почти исчезая в бесконечном золотом поле пшеницы. Тяжелые колосья ласково задевали её руки, будто здороваясь. В охапке полевых цветов, которую девушка прижимала к груди, яркими искрами вспыхивали синие васильки и белые ромашки – они казались крошечными сокровищами на фоне её простого светлого платья.

Марийка зажмурилась, подставляя лицо солнцу, и невольно улыбнулась. Мысли её уже были дома: там, в прохладе погреба, ждал холодный квас, а на крыльце наверняка ворчала мама, поминутно поглядывая на дорогу. Девушка начала напевать – тихо, почти шепотом:

«Пшеничный дух – память веков,

Шелест колосьев – голос богов…

Матушка шепчет: „Храни заве…»

Внезапно песня оборвалась на полуслове.

Мир изменился в секунду.

Свет, заливавший поле, внезапно погас. Словно на солнце набросили плотное черное покрывало. Пшеница, мгновение назад шумевшая от ветра, замерла в жуткой тишине. Птицы смолкли, и стало так тихо, что Марийка отчетливо услышала, как бешено колотится её собственное сердце.

– Что происходит?.. – прошептала она, оборачиваясь и все еще крепко сжимая в руках букет.

В этот миг раздался глухой грохот, будто сама земля под ногами пошла трещинами. Марийка в испуге отпрянула назад, и цветы веером посыпались из её рук. Прямо перед ней из разлома вырвался живой столб черных воронов. С диким криком они взмыли вверх, но не разлетелись, а начали кружить в безумном вихре, на глазах сплетаясь в единый силуэт.

Мгновение – и перед ней, преграждая путь к деревне, соткался из этого пернатого хаоса и морозного сумрака всадник. Его вороной конь стоял неподвижно, не шевеля ушами. Его копыта даже не приминали стебли – он будто не имел веса. Сам незнакомец был закован в темную чешуйчатую броню, а из-под глубокого капюшона на девушку смотрели два ледяных огонька. От него веяло таким лютым холодом, что золотые колосья вокруг начали покрываться инеем и с хрустом ломаться, превращая лето в зиму.

Марийка хотела закричать, броситься прочь, но ноги словно приросли к земле. Всадник медленно поднял руку в железной перчатке и указал прямо на неё.

– Нашел… – прозвучал голос, от которого по коже пробежала ледяная волна. – Древнюю искру рябинового огня не спрятать под обычной холстиной.

– Что… Что ты такое? – выдохнула Марийка.

Голос подвел её, превратившись в едва слышный шепот. Она начала пятиться, не сводя глаз с пугающей фигуры. Всадник слегка подтолкнул коня ногой, заставляя зверя идти вперед, сокращая расстояние. Каждый его шаг приносил с собой могильный холод.

Марийка отступала всё быстрее, сердце колотилось где-то в горле. Внезапно её нога запуталась в густых стеблях пшеницы. Земля будто сама не пускала её прочь. Девушка охнула, потеряла равновесие и повалилась на спину, больно ударившись о сухую почву.

Всадник замер в паре шагов, его темный силуэт четко выделялся на фоне золотого океана пшеницы. Его огромный вороной конь, чья шерсть отливала пугающей синевой, стоял неподвижно. Из ноздрей зверя вырывались облачка морозного пара, а под его копытами спелые колосья мгновенно покрывались инеем. Всадник медленно склонился к Марийке, и в этот миг сама реальность, казалось, вздрогнула.

Земля под ногами девушки издала глубокий, почти человеческий стон. С глухим треском из-под мягкого дерна вырвался исполинский корявый корень. Он рос с невероятной скоростью, изгибаясь и сплетаясь в живой, узловатый щит прямо перед лицом Марийки. Прежде чем всадник успел что-то предпринять, эта древняя мощь земли мягко, но неоспоримо преградила ему путь, толкнув прямо в грудь.

Раздался тяжелый скрежет доспехов. Фигура незнакомца покачнулась, и, потеряв равновесие, он вылетел из седла. Грохот упавшего на замерзшую траву тела прозвучал в наступившей тишине как эхо уходящей бури.

– Оставьте меня в покое!.. – почти крикнула Марийка.

Она тяжело дышала, инстинктивно прижав ладонь к оберегу на шее – подарку матери. Девушка чувствовала, как амулет буквально обжигает кожу, пульсируя в такт её испуганному сердцу.

Вороньё, всполошённое силой земли, закружило над павшим всадником, тревожно хлопая крыльями. Корень, выполнив свою задачу, начал медленно сохнуть. Его кора тускнела, превращаясь в пепел, который мягко оседал на жёлтые колосья, словно первый снег.

Яростный жар амулета на груди Марийки стал утихать, оставляя после себя лишь странное, необъяснимое тепло. Девушка с суеверным ужасом отдернула руку от старого украшения, будто оно могло укусить её. Сердце продолжало бешено бить. Она смотрела на безобидную с виду деревяшку и не понимала: как? Простой оберег, который матушка когда-то надела ей на шею, не мог так обжигать. В голове теснились пугающие мысли о лесных духах и черном колдовстве. Марийка никогда не верила в сказки, но сейчас её била дрожь – она не знала, что пугает её больше: всадник в черной броне или эта внезапная, чужая сила, проснувшаяся у неё на груди.

И только неясное, тревожное предчувствие – будто сама нить её судьбы только что натянулась до предела – удержало её на месте, не давая сбежать.

Всадник пошевелился. Его движения были тяжелыми, полными скрытой боли. Он поднялся, но не спешил, хвататься за меч – вместо этого он медленно, почти неуверенно, потянулся к капюшону. Марийка замерла, не в силах отвести взгляд, и воздух застрял у неё в груди.

Перед ней был не монстр и не старик. Под капюшоном скрывалось лицо молодого мужчины: бледное, как иней на рассвете, с резкими, словно высеченными из камня чертами. Пряди светлых, пепельных волос упали на лоб, почти сливаясь с его мертвенной бледностью. Даже сейчас, раненый, он казался воплощением опасной силы – плотное, мощное телосложение воина выдавало в нём того, кто привык побеждать, а не проигрывать стихии.

Его глаза – те самые ледяные огоньки – теперь смотрели на неё без ярости, с какой-то запредельной, вековой усталостью. По его виску стекала струйка темной крови, моментально замерзая на холоде, который он принес с собой. В этом ледяном взгляде Марийка увидела не угрозу, а глубокое, звенящее одиночество.

– Теперь я точно уверен, что это ты, – выдохнул он. – Ты и правда та самая Древняя Искра Рябинового Огня. А я думал, это лишь сказки старых жрецов, чтобы пугать непослушных детей.

– Кто ты? – голос Марийки дрогнул, но она не отвела взгляда.

В деревне всегда шептались: «Бойся того, кто дышит морозом, у него сердца из льда». Марийка судорожно сжала кулак, чувствуя, как лихорадочно колотится её собственное сердце. «Они приходят за живыми сердцами, чтобы согреть свою черную кровь» – вспомнила она слова бабки и похолодела.

– Зачем ты пришел? – выдохнула она, пятясь. – Хочешь забрать моё сердце? Вырвать его, чтобы согреться?

Всадник горько усмехнулся, и в этой усмешке было больше боли, чем угрозы. Он держался отстраненно, почти официально, и эта холодная вежливость сбивала Марийку с толку.

– Твое сердце мне ни к чему, девчонка. В нем слишком много страха, оно мне руки обожжет, – он отвел взгляд. – Мне нужна твоя сила. Мой мир… он умирает от великой стужи. И только тот, в ком течет живое пламя, может разжечь Огонь Жизни снова.

Он посмотрел на свои руки в железных перчатках, которые уже начали покрываться изморозью.

– Я пришел не убивать. Я пришел просить… хоть и забыл, как это делается. Меня зовут Ингвар, и я – последний из Хранителей Севера. Если ты не пойдешь со мной, завтра и твое золотое поле превратится в ледяную пустыню.

Марийка посмотрела на оберег. Тот уже не обжигал, а лишь тихонько вибрировал, словно соглашаясь со словами чужака. Суеверия кричали: «Не верь ему!», но необъяснимое притяжение к этому человеку было сильнее страха.

– Я не знаю тебя, Ингвар, – тихо сказала она, делая осторожный шаг назад. – И я не знаю, что это за сила во мне.

Марийка замерла в нерешительности. Она до боли боялась сделать этот шаг, понимая, что он навсегда сожжет за ней мосты.

Глава 2. Холод под полуденным солнцем

– Нам нужно торопиться! – голос всадника прозвучал сухо, с трудом прорываясь сквозь тяжелое, свистящее дыхание.

– Но я не пойду с тобой! – Девушка снова отшатнулась, пугливо подхватив подол своего льняного платья, будто оно могло защитить её от этого чужака. – Уходи туда, откуда пришел, демон!

Ингвар медленно, с видимым трудом, выпрямился. Пряди пепельных волос выбились из-под капюшона, оттеняя мертвенную бледность лица, а в глазах мелькнула горькая ухмылка.

– Меня предупреждали, что мой путь не будет легким, – пророкотал он, и в этом голосе была мощь, которую не могла сломить даже агония. – Говорили, что я не смогу найти искру…

– Но я не искра! – выкрикнула она, и её голос сорвался на шепот, полный суеверного ужаса. – Я просто Марийка… обычная крестьянка. Ты ошибся, слышишь?

На фоне раскалённого полуденного неба Ингвар казался чужеродным пятном на золоте пшеницы. Марийка замерла, когда увидела, как он тяжело качнулся, заваливаясь в седле своего огромного вороного коня. Всадник навалился вперёд, судорожно вцепившись в гриву синеватого зверя. Пальцы в стальной перчатке сжали жёсткий мех до скрежета металла – только эта железная хватка и удерживала воина от падения.

Он слабел буквально на глазах. То ли бесконечная дорога выпила из него жизнь, то ли столкновение с исполинским корнем обошлось слишком дорого, но силы уходили. И в этот момент, под безжалостными, раскалёнными лучами солнца, Ингвар начал покрываться хрупкой, сизо-белой коркой инея, который с тихим, колючим звоном расползался по металлу. Из-под капюшона вырвалось облако густого морозного пара, словно мощный воин превращался в глыбу мёртвого льда в самый разгар жаркого дня.

Марийка замерла, боясь даже вздохнуть. Суеверный ужас в её душе внезапно столкнулся с простой, земной жалостью, которой её учила мать.

– Ты… ты же совсем застыл, – прошептала она, делая осторожный шаг к вороному коню. – Иди за мной. В деревне есть знахарка… бабка Степанида. Она любые хвори заговаривает, даже те, что не от людей пришли.

Девушка не стала ждать ответа. Развернувшись, она побрела по пыльной дороге в сторону деревни, стараясь не оборачиваться. За спиной почти сразу раздался тяжелый, размеренный стук копыт. Каждый шаг к родным плетням отзывался в её сердце глухим набатом. Марийка чувствовала себя предательницей, ведущей волка в овчарню.

Пыль под её босыми ногами всё еще была по-полуденному горячей, но по спине безостановочно скользил ледяной сквозняк.

Вскоре море золотой пшеницы закончилось, и показалась деревня. Дом знахарки был ближе к лесу, но нужно было пройти почти через всё село. Марийка с детства жила здесь и знала каждого жителя. Многие боялись неизведанного, поэтому, когда они появились на улице, большинство попряталось в домах. Девушка кожей чувствовала на себе взгляды: колючие, тяжёлые, они следили за ней из-за каждой занавески. Деревня, которая ещё утром была её единственным домом, внезапно ощетинилась невидимыми иглами. Даже сторожевые собаки замолкли, а коты провожали чужака немигающими, настороженными глазами, в которых отражался синий блеск лошадиной шкуры.

– Марийка! – голос старосты Панкрата разрезал тишину.

Он вышел на середину улицы, тяжело опираясь на свой дубовый посох. За его спиной, в тени изб, уже теснились мужики – напуганные, сжимающие в руках кто вилы, кто топоры. В их глазах читался тот самый суеверный страх, который сейчас выжигал и саму Марийку изнутри.

– Кого ты притащила в нашу деревню? Глянь на него – за ним же смерть идет!

Ингвар не шелохнулся. Он сидел в седле прямо, как изваяние, но Марийка своими глазами видела, насколько он напряжен. Даже сквозь ледяное оцепенение его мощное, плотное телосложение воина внушало трепет. Он медленно повернул голову к Панкрату, и в его глазах, похожих на застывшую реку, мелькнула такая холодная мощь, что староста невольно отступил, сильнее сжав свой посох.

– Дядька Панкрат, ему нужно к Степаниде! – громко ответила Марийка, стараясь, чтобы голос не дрожал.

Имя знахарки подействовало как заклинание. Степаниду в деревне не просто уважали – её побаивались. Мужики не были злыми людьми, просто первобытный ужас перед неведомым застилал им разум. Почуяв имя ведуньи, они нехотя расступились, пропуская всадника, но провожали его тяжёлыми, настороженными взглядами.

– Почему ты их пропускаешь, Панкрат?! – возмущенно рявкнул кузнец, выступая вперед. Тяжелый топор в его руке дрожал. – Пусть убирается прочь и Марийку оставит в покое! Не ровен час, навлечет беду!

Староста прищурился, переводя взгляд с ледяного чужака на бледную девушку. Солнце уже миновало зенит, и вязкий послеполуденный зной, казалось, только сильнее прижал деревню к земле, делая воздух над пыльной дорогой почти осязаемым.

– Слушай меня, Марийка, – глухо произнёс Панкрат. – К бабке идите. Но чтобы до заката солнца этого холодного в деревне не было. Иначе я сам за вилы возьмусь.

– Я не ищу вашей крови, – прохрипел Ингвар, и Марийка уловила в его голосе странную, расчетливую твердость сильного человека, который даже на грани обморока контролирует ситуацию. – Мне нужен лишь кров на одну ночь. Мой зверь измотан.

Он намеренно произнес это громко, принимая на себя весь удар деревенской тревоги. Всадник видел, некоторые как мужики сжимают топоры, и понимал: если сейчас не дать им надежду на его скорый уход, страх окончательно ослепит их. Ему нужно было время. Чтобы Искра перестала его бояться и они смогли как можно быстрее отправиться в поход.

В этот момент из калитки крайнего дома выбежала женщина в пестром платке – матушка Марийки, Дарья. Она не слушала мужиков и не боялась Панкрата. Она видела только мертвенную бледность дочери и её странного, леденеющего спутника.

– Марийка! – Дарья подбежала и, игнорируя продирающий до костей холод, обняла дочь. – Господи, руки-то ледяные… Заходите! Быстро в дом!

Панкрат хотел было возразить, напоминая про свой приказ уйти до заката, но Дарья обернулась к нему с такой яростью в глазах, что старик невольно отступил.

– У кого из вас, ироды, поднимется рука на раненого гостя? Забыли законы дедов? Пока гость за порогом – он под защитой очага. Кто тронет – прокляну!

Толпа окончательно расступилась, пропуская их к подворью. Марийка взяла вороного коня под уздцы и повела его к своему двору, чувствуя спиной тяжёлые, полные немого вопроса и страха взгляды. Она понимала: эта ночь в деревне будет последней спокойной ночью в её жизни.

Вскоре девушка подвела зверя к коновязи, стараясь не касаться его покрытой инеем шкуры. Когда Ингвар начал медленно, с видимым трудом сползать из седла, девушка инстинктивно подставила плечо, чтобы он не рухнул на землю.

В мгновение прикосновения её ладони к ледяному доспеху Марийка замерла. Она ждала, что холод вонзится в кожу, но вместо этого по её руке пробежал странный, томительный разряд, от которого перехватило дыхание. В груди, прямо под амулетом, словно натянулась и негромко зазвенела невидимая струна. Ей внезапно стало жарко – не от солнца, а от какого-то внутреннего, пробуждающегося тепла, которое волной разлилось по венам, достигая самых кончиков пальцев.

Марийка испуганно взглянула на свою руку: иней на стальном наплечнике Ингвара там, где она его коснулась, не просто растаял – он исчез, оставив после себя лишь чистое, блестящее пятно, от которого исходил едва заметный пар. Она быстро отстранилась, не зная, как назвать это пугающее чувство, похожее на предчувствие бури.

Ингвар судорожно выдохнул, и облако морозного пара коснулось её лица. Его взгляд на мгновение встретился с её глазами – и Марийке показалось, что в этой ледяной синеве она увидела отражение собственного смятения. Он смотрел на неё так, словно наконец нашел то, что искал всю жизнь, но боялся к этому прикоснуться.

– Марийка! – голос матери из сеней заставил её вздрогнуть. – Я заведу его в дом, а ты беги к лесу, к бабке Степаниде! Скажи – срочно!

Девушка быстро, дрожащими руками закрепила поводья, чувствуя, как внутри неё всё ещё дрожит та самая невидимая струна.

– Беги же! – прикрикнула Дарья, уже накидывая на плечи чистую шаль. – Только Степанида знает, как такую стужу унять, пока он наш очаг в ледяную могилу не превратил.

Марийка бросила последний, полный неясной тревоги взгляд на всадника, который, тяжело опираясь на косяк, переступал порог их избы. Она выбежала за калитку, но на миг замерла: на самом краю поля, там, где только что догорало солнце, внезапно замолкли птицы.

А по золотой пшенице, вопреки послеполуденной жаре, поползла странная, угольно-чёрная изморозь. И шла она вовсе не от всадника. Она ползла из леса – мёртвая, сосущая свет тьма, идущая прямо навстречу девушке.

Глава 3. Тень за стеклом

Марийка неслась к лесу, захлёбываясь воздухом, который на глазах превращался из жаркого марева в колючий холод. В голове у неё царила ещё большая неразбериха. Она всё никак не могла осознать, кто этот чужак Ингвар на самом деле. Можно ли доверять тому, кто дышит стужей? И не совершила ли она роковую ошибку, когда сама, видя его полное бессилие, решилась привести его в деревню и оставить наедине с матерью?

Она помнила тот миг на поле: как его ледяная броня покрылась инеем, как он едва не соскользнул в золотое море пшеницы. В тот момент её страх проиграл совести. Но теперь, в тишине леса, этот выбор казался безумием.

Но больше всего её пугал непостижимый жар в груди. Старый амулет, который она привыкла считать просто семейным украшением, вдруг раскалился, точно в него плеснули расплавленным металлом. Это случилось там, в золотом море пшеницы, когда она впервые встретилась взглядом с всадником на его вороном, отливающем синевой коне. Почему деревянная оправа стала жечь кожу? Был ли это знак близкой смерти или камень в сердце амулета пытался кричать о чём-то, чего она не понимала?

Девушка судорожно прижала ладонь к холстине рубахи. Камень под пальцами пульсировал, словно живое сердце, а дерево вокруг него вибрировало, едва сдерживая этот яростный жар. Перед глазами на миг всплыло утро её шестнадцатилетия: золотистый свет в окнах и спокойный голос матери. Дарья тогда просто надела плетённый шнурок ей на шею и сказала, что это их семейный оберег, переходящий по женской линии. Тогда это казалось просто красивым обычаем. Марийка и представить не могла, что наступит день, когда этот подарок начнёт обжигать её.

Пыль под её ступнями, ещё недавно обжигавшая полуденным жаром, теперь ощетинилась ледяными иглами. Мир стремительно терял краски, и сумерки сгущались гораздо быстрее, чем это бывало обычно.

Девушка едва не вынесла дверь плечом. Она влетела в избу, задыхаясь, с расширенными от ужаса глазами. В горнице пахло сушёной полынью, древесной смолой и чем-то приторно-сладким, похожим на запах свежего мёда.

Деревенская знахарка даже не обернулась. Она стояла у печи, мерно помешивая в небольшом чугунке тёмное, густое варево. В тусклом свете лучины её седые волосы, заплетённые в тугую косу, казались серебряными нитями.

– Баб Степанида! – выдохнула Марийка, хватаясь за косяк, чтобы не упасть. – Там… всадник! Он совсем леденеет, матушка велела сказать…

– Присядь, – негромко, но властно перебила её знахарка. Она даже не вздрогнула от резкого стука двери. – Дыши ровнее. От твоей суеты отвар горчит.

– Какое «присядь»?! – Марийка едва не задохнулась от возмущения. – Это срочно! Нам нужно поспешить в нашу избу!

– Я знаю.... – Степанида наконец повернула голову. Её глаза, глубокие и мутные, как лесное озеро, смотрели не на Марийку, а куда-то сквозь неё. – И знаю, кто у тебя в доме. Но если я сейчас не доварю этот настой, твоему «срочно» цена будет – грош в базарный день.

Она сделала знак рукой, подзывая Марийку ближе.

– Не стой столбом. Достань с верхней полки синюю банку. Ту, что за пучками зверобоя припрятана. В ней растёртый корень белоголовника.

Марийка замерла в нерешительности, но тяжёлый взгляд знахарки заставил её подчиниться. Она потянулась к верхней полке, и в этот миг её пальцы снова обожгло тем самым странным, томительным жаром. Стоило ей коснуться холодного стекла банки, как по ладони пробежала знакомая звенящая струна. Она быстро схватила сосуд и передала его Степаниде, стараясь не выдать дрожи в руках.

Знахарка высыпала щепотку серого порошка в котёл. Варево мгновенно вспыхнуло голубоватым пламенем и тут же остыло, превратившись в прозрачную, как слеза, жидкость.

– Готово, – Степанида резким движением сняла чугунок с огня и подхватила заранее приготовленную котомку. – Пошли. Холодный гость не любит ждать.

Марийка даже не удивилась тому, что Степанида прознала о чужаке, не переступая порога их избы. В деревне давно знали: знахарка – человек не здешнего мира, и видит то, что скрыто от глаз обычных смертных.

Они вышли на крыльцо, и Марийка невольно прижала ладонь к губам. Лес, который она знала с пелёнок, изменился до неузнаваемости. Наступила мертвая, ватная тишина – такая бывает только в самый лютый мороз, когда даже воздух боится шелохнуться. Собаки в деревне, обычно брехавшие на каждый шорох, разом замолкли. Птицы не летали, не чирикали – их словно вычеркнули из этого мира, оставив лишь пустые, внезапно заиндевевшие ветви.

Всё вокруг: трава, широкие листья лопухов у порога, низкие лапы елей – покрылось тонким, прозрачным инеем. Он не сверкал на свету, а казался серой, пыльной дымкой, высасывающей из земли последние краски жизни.

Степанида замерла, вглядываясь в сизые сумерки. Её лицо, обычно суровое, сейчас казалось высеченным из камня.

– Не думала я, что всё так быстро будет, – негромко, почти про себя произнесла знахарка.

Марийка почувствовала, как по спине поползли ледяные мурашки. Она невольно схватилась за свой оберег, сжимая его так крепко, что дерево больно врезалось в ладонь.

– Неужели это всё правда, бабушка Степанида? – прошептала она, глядя на белизну под ногами. Голос её дрожал, отказываясь принимать очевидное. – Всё, что он говорил… про холод, про Искру… Всадник, этот Ингвар… он ведь предупреждал, что на нас идёт великая напасть. Сказал, что его собственный мир уже умирает от вечной стужи. – Марийка запнулась, само слово казалось ей чужим. – Что я какая-то «Искра»…

Знахарка наконец повернула голову. Её глаза смотрели куда-то сквозь девушку.

– Правда или нет, а иней под твоими ногами не лжёт. Судьба постучала в твои ворота, Марийка, и ей всё равно, готова ты или нет.

Степанида быстрым шагом пошла к дому Марийки. Её сапоги сухо, со скрежетом хрустели по обледенелой траве. Девушка едва поспевала за ней, чувствуя, как амулет на груди вибрирует всё яростнее.

Дверь избы захлопнулась, отсекая мёртвую тишину леса, но внутри было немногим теплее. Иней уже пробрался в горницу, расцветая на бревенчатых стенах причудливыми, колючими цветами. Ингвар сидел на лавке, тяжело уронив голову на грудь. Его дыхание было редким и тяжёлым, а от доспехов валил густой морозный пар.

– Не получилось его уложить! – выпалила Дарья. – Сопротивляется.

– Оставь, Дарья. Не ложе ему сейчас надобно, а огонь в жилы, – почти приказала знахарка.

Она не теряла ни секунды. Степанида достала из котомки дымящийся чугунок, и по избе разлился резкий, горький аромат трав, перемешанный с запахом талого льда.

– Пей, – властно произнесла знахарка, поднося ковш к губам всадника. – Ты выжег свою силу до самой золы, пока рвал завесу, пробиваясь из истинного Севера в наш мир. Тебе не хватило всего шага, и Вечная Стужа успела оставить в тебе свой укол. Этот лёд теперь не снаружи на броне, он внутри, в самой твоей крови.

Ингвар сделал глоток, превозмогая боль. Марийка видела, как по его шее пробежала судорога, а иней на его плечах начал медленно осыпаться серой пылью.

– Ему нужно время, – Степанида обернулась к Марийке, и взгляд её был суров. – Отвару нужно подействовать, чтобы этот «укол» перестал рвать жилы. А тебе, девка, нужно спать. Завтра солнце встанет над другим миром, и путь твой будет долгим. Если не наберёшься сил сейчас, Стужа заберёт тебя на первом же перекрёстке.

Марийка хотела возразить, но навалившаяся внезапно усталость была такой тяжёлой, словно ей на плечи накинули меховой тулуп, набитый камнями. Она доплелась до своей лежанки и опустилась на солому, не снимая сарафана. В избе стало тихо. Мать и знахарка думали, что девушка уже спит, и их шёпот у догорающей лучины казался Марийке частью наплывающего сна.

– Степанида, скажи… неужто это из-за камня всё? – голос Дарьи дрожал. – Матушка мне подарила его в шестнадцать лет, а ей ее мама. И когда Марийке исполнилось столько же, я выполнила наш обычай. Я думала – он просто помогает удачно выйти замуж. А оно вон как…Навлек беду....

– Нет, Дарья, не камень беду прикликнул, а время её подоспело, – сухо отозвалась знахарка, и Марийка услышала тихий звон металла о глину. – Бабка моя, царствие ей небесное, сказывала: когда Великая Стужа проснётся, она пошлёт за Искрой своих самых верных псов. Собирателей – призрачных слуг Древнего Холода. У них нет плоти, только вечный голод по чужому теплу.

Степанида хмуро взглянула на всадника, чьи глаза в полумраке светились неживым блеском.

– Всадник этот, Ингвар… он ведь из самого Истинного Севера шёл, силы свои в пепел сжёг, лишь бы её найти. Видишь, как его «укол» Стужи ест? Это он за переход заплатил, чтобы вашу «напасть» предупредить. И спасти нас сможет только Источник Жизни, что там, на его родине, в самом сердце Истинного Севера сокрыт. Если не дойдут – Стужа выпьет мир до самого дна.

Марийка приоткрыла веки и посмотрела на всадника. Ингвар не ложился. Он застыл на лавке у самого окна, прямой и неподвижный, словно каменное изваяние. Его рука в латной перчатке намертво сжала рукоять меча, а пальцы побелели от напряжения. Несмотря на отвар, иней на его плечах продолжал нарастать, медленно сползая на пол. Он не спал – он нёс караул, и в полумраке его глаза изредка вспыхивали холодным, нечеловеческим сиянием, устремлённым в темноту двора.

– Я чувствую, Собиратели уже близко, – продолжал голос Степаниды, становясь всё тише. – Чуют амулет, чуют Искру в твоей дочке.

Она встала и начала быстро ходить по избе, раскидывая обережный порошок – Помогай, Дарья. Это поможет спокойно пережить ночь.

Марийка хотела вскинуться, спросить, но ее снова усталость придавила её к соломе. Сознание гасло.

Последним, что она услышала, был тихий, вкрадчивый звук за окном. Словно кто-то снаружи, за тонкой стеной избы, медленно вёл длинным когтем по дереву. Скрежет был осторожным, почти ласковым.

«Ма-ри-йка…» – прошелестел лишённый тепла голос.

Она увидела в окне высокую, неестественно тонкую тень.

«Сон… просто липкий сон», – была её последняя мысль, прежде чем тьма окончательно сомкнулась над ней.

Глава 4. Иней на пороге

Марийку разбудили первые лучи рассвета. Они были странными – не тёплыми и золотистыми, как обычно в августе, а какими-то бледными, почти серебряными, словно процеженными сквозь ледяное сито. На мгновение ей показалось, что всё произошедшее вчера: и израненный всадник в поле, и жуткий холод, и призрачная тень за стеклом – было лишь затянувшимся, странным сном.

Она покрепче зажмурилась, надеясь проснуться в своём обычном утре, пахнущем парным молоком и согретой солнцем пылью. Но в груди, прямо под деревянным амулетом, теплилось то самое необъяснимое чувство. Это не был просто страх, хотя сердце колотилось где-то в самом горле. Это было томительное, тягучее притяжение к тому, кто принёс в их дом этот небывалый холод. Марийка сама не понимала, почему её так тянет обернуться и проверить – здесь ли он? Словно внутри неё горел крошечный фитилёк, который вопреки воле тянулся к ледяному дыханию чужака, ища его в предрассветных сумерках, как единственный ориентир в тумане.

Но, открыв глаза, она поняла – сон не кончился.

За окном всё было подозрительно белым для августа. Вместо сочной зелени двора Марийка увидела мертвенный, застывший пейзаж. Иней толстым слоем лежал на всём: на покосившемся заборе, на согбенных ветках старой яблони, на поникшей траве. Лето исчезло, уступив место безжалостной зиме, пришедшей в одну-единственную ночь.

Марийка медленно перевела взгляд на подоконник – туда, где ночью ей виделось длинное, когтистое нечто. Сердце предательски ухнуло вниз. На потемневшем дереве рамы, прямо поверх свежей изморози, отчётливо белели три глубокие, рваные борозды. Щепа была вывернута так, словно саму плоть дома кромсали чем-то ледяным и острым. Это не был сон. Ночной шёпот, звавший её по имени, был так же реален, как этот внезапный холод, сковавший деревню в середине августа. Марийка невольно коснулась амулета на груди – тот был холодным, как обычный камень, словно тоже затаился перед большой бедой, экономя остатки внутреннего жара.

Девушка резко обернулась и тут же замерла, встретившись взглядом с Ингваром. Всадник не просто не спал – он выглядел невероятно живым, полным пугающей, ледяной силы. Он сидел на лавке, расправив широкие плечи, и в его осанке больше не было вчерашней обречённости. Отвар Степаниды сотворил чудо: безжизненная бледность ушла, уступив место суровой уверенности. Тёмные вены на его шее, след того самого «укола», всё ещё были видны, но теперь они казались не раной, а частью его грозной, иномирной брони.

Его холодный взгляд пронзил Марийку насквозь, и то самое необъяснимое чувство в груди отозвалось резким, горячим толчком. Он смотрел на неё как охотник, который наконец дождался рассвета.

– Марийка, ты проснулась? Вставай быстрее! – голос матери прозвучал резко, сорвавшись на высокой ноте.

Дарья не на шутку была напугана. Она металась от печи к столу, и её движения, обычно плавные и уверенные, стали рваными, суетливыми. Мать кутала в плотную холстину ещё горячий хлеб и куски подсоленного сала, словно пытаясь передать им тепло родного очага, которое им больше не принадлежало. Руки её дрожали так сильно, что она дважды роняла завязки холщового мешка. В дорожную суму матушка с какой-то отчаянной поспешностью запихивала сменные рубахи, шерстяные носки и старый отцовский нож в кожаных ножнах – всё, что могло хоть как-то защитить её единственное дитя в пути, в который она сама её и отправляла.

Степанида же была воплощением сурового спокойствия. Она занимала край стола, методично расставляя глиняные флаконы, и от её фигуры веяло древней, незыблемой силой. Её длинные узловатые пальцы уверенно затягивали горловины кожаных мешочков с обережным порошком. Она не суетилась, но каждое её движение было наполнено смыслом: вот она вложила в руку Марийке тяжёлый флакон с горьким отваром, вот спрятала в складки её одежды заговорённую кость.

Марийка все ещё чувствовала на себе взгляд Ингвара. Всадник не шевелился, но его присутствие заполняло собой всю избу, вытесняя привычный уют. То самое необъяснимое притяжение снова отозвалось в её груди томительной дрожью. Она боялась смотреть на него, зная, что в его глазах увидит отражение того самого холода, который теперь стал их общим будущим.

– Пей, когда почувствуешь, что холод подступает к самому сердцу, – приказала Степанида, кивнув на склянку. – И не снимай плетёный шнурок, даже если он начнёт жечь кожу.

Когда они наконец распахнули тяжёлую дверь, Марийка зажмурилась от резкого, серебряного света. Мир за порогом онемел. Трава, ещё вчера сочно-зелёная, теперь стояла хрупким белым строем, закованная в алмазный панцирь инея.

Марийка зябко поёжилась, кутаясь в тяжёлую шерстяную душегрею, отороченную густым мехом, которую мать в последний момент набросила ей на плечи. Поверх сарафана на ней был надет плотный тканный пояс, а на ногах – мягкие сапожки из чесаной шерсти. Эта одежда, пахнущая родным домом и сушёной мятой, казалась сейчас единственной преградой между ней и наступающей вечной зимой.

Перед самым выходом Степанида придержала девушку за локоть и прошептала на ухо:

– Слушай и запоминай, Марийка. Ингвар пришёл сюда, пробив брешь в Завесе, но назад тем же путём вам не вернуться, врата захлопнулись навсегда.

Знахарка сжала её руку так сильно, что косточки хрустнули.

– Вам придётся пройти весь путь до Истинного Севера по земле, шаг за шагом. Держитесь закатного солнца, пока не увидите Железный Кряж. Там, среди скал, пролегла Белая Межа – единственное место, где наш мир и его холодные чертоги соприкасаются краями. Только там, где земля треснула под весом Стужи, вы сможете нащупать тайную тропу в иной мир.

Степанида придвинулась еще ближе, её дыхание пахло горькой полынью:

– Не верь глазам в тумане, верь только сердцу. Когда шнурок на шее станет тяжелее камня – значит, Межа близко и реальность истончилась. Помни: за этим рубежом законы людей больше не властны. Там воздух станет ядом, а тени – судьями.

В это время у калитки начал собираться народ. Мужики в наспех накинутых тулупах и бабы с перепуганными глазами сгрудились в плотную, гудящую толпу.

– Ишь, вышли! – выкрикнул кто-то из толпы, и этот голос, полный злобы, разрезал морозный воздух. – Поглядите на него! Чужак беду накликал! Панкрат, это ты разрешил ему остаться! И вот что вышло!

– Гляньте на поля! Пшеница почернела! – запричитала старая Марфа, тыча заскорузлым пальцем в сторону заиндевевших лугов. – Это он, всадник проклятый, зиму среди лета привёл! Смерть на хвосте притащил!

– А я говорил! – недовольно рявкнул кузнец, потрясая тяжёлым молотом.

Панкрат вышел вперёд, поправляя облезлую шапку. Его лицо, изборождённое морщинами, как старая кора, сейчас казалось серым от страха.

– Тише вы! – осадил он толпу, а потом повернулся к крыльцу. – Марийка, Дарья… Мы вас не гнали, разрешили остаться до утра. Но поглядите кругом! Август мёртв! Пшеница почернела в одну ночь! Как нам жить дальше?! Уводи своего гостя, девка, пока мужики за вилы, да камни не взялись. Его холод нас всех в землю заколотит!

– Как вам не совестно! – Дарья рванулась вперёд, заслоняя собой Марийку. Она, всегда тихая и покорная, сейчас стояла с высоко поднятой головой, и в её глазах сверкала сталь. – Моя дочь спасла жизнь человеку, а вы на неё, как волки на ягнёнка, ополчились! Не она зиму привела, не она поля губила! Марийка – кость от вашей кости, а вы её камнями попрекаете?

– Будет вам! – голос Степаниды ударил, точно плеть. Она вышла на крыльцо вслед за остальными, и толпа мгновенно притихла. – Глупцы. Вы думаете, уйдёт всадник – и солнце вернётся? Стужа уже здесь, она за порогом ждала, а он лишь первым её дыхание на доспехах принёс. Не его вините, а свои закрытые сердца. Расступитесь, если жизнь дорога!

Ингвар шагнул с крыльца первым. Каждый его шаг по обледенелым ступеням отдавался тяжёлым, уверенным стуком, от которого у Марийки внутри всё замирало.

Всадник не удостоил толпу ни взглядом, ни словом. Он просто шёл сквозь расступающихся в ужасе людей к коновязи, где застоялся его вороной конь, отливающий синевой. Животное вскинуло голову, выбивая копытом искры из мёрзлой земли, и встретило хозяина звуком, похожим на треск ломающегося льда.

Марийка, чувствуя на себе сотни ненавидящих взглядов, инстинктивно прижалась к плечу всадника. Её обдало таким холодом, что перехватило дыхание – доспехи Ингвара были ледяными, как дно проруби. Но стоило ей коснуться его лат, как деревянный амулет на её груди под меховой одеждой яростно толкнулся в рёбра. Сквозь слои шерсти пробилось яркое рыжее сияние, и Марийка почувствовала, как по её рукам к всаднику перетекает живое, пульсирующее тепло. Ингвар на мгновение замер, его взгляд встретился с её глазами, и в этом столкновении льда и пламени Марийка ощутила томительное, пугающее притяжение, от которого сердце пропустило удар.

– В седло, – коротко бросил он. Его голос, сухой и ломкий, как старый лёд, мгновенно заставил толпу замолчать.

Ингвар легко, словно пушинку, подхватил Марийку и усадил впереди себя. Синий конь сорвался в галоп, высекая из мёрзлой земли серебристую крошку. Они неслись прочь из деревни, оставляя позади крики, проклятия и мёртвые поля, уходя в белую мглу, которая теперь стала их единственным дом.