Евгения Бурдина
Иди туда не знаю куда

Пролог

Девушка стояла по колено в прозрачной воде. Волны накатывали и возвращались в глубь. Чувствуя, как Дажьбог окутывает ее золотым коконом. Невесомые пряди покрывали ее слой за слоем. Она знала, что сейчас Керженец шептал, щекоча кожу, отправляя мурашки по всему телу, чтобы помочь принять эту силу, опутывающую ее и дающую свободу одновременно.

Солнечные лучи скользили по водной не спокойной глади. Девушка начала двигаться вместе со светом, который ее обволакивал. Она почувствовала мужские руки, сжалась, начала сопротивляться.

“Расслабься. От тебя не просят, не требуют, не ждут. Тебе дают. Ты не жертва, не спасительница, не найдёныш. Ты дочь славного рода, тебя привела сюда дорога, которую прокладывали твои предки. Они складывали ее словами, шагами, поступками. Они выбирали камни, обтесывали, вбивали клинья. Они создавали историю каждой минутой и каждым вздохом.”

Мужское тело обняло ее крепче и потянуло на себя. Она наконец расслабилась. Это был танец, всего лишь танец. Танец – это игра. Я делаю шаг к тебе на встречу, ты делаешь шаг ко мне на встречу.

“Это жизнь. Ты думаешь, что за жизнь нужно сражаться. Но жизнь – это движение воды, которая идёт навстречу неведомому, отказываясь от битвы. Ключ бьет из-под земли. Ручеек прокладывает свой путь по лугу, щенком тычась в кочки. Река подхватывает его и стремится слиться с подругами. Море ждет у устья реки. Океан создает эту планету живой. Жизнь – это ритм, а не удар, шаг, а не забег. И ты не должна делать ничего больше и ничего меньше, чем делать вдох за выдохом. Вдох-выдох и больше ничего.”

Солнечные нити касались ее лица, шеи, тыкались в подбородок, пах, ключицы, колени. Она сама напоминала себе веретено, вокруг которого свит золотой невесомый кокон.

Мужские руки раскачивали ее, мягко управляя плечами, нажимали на ладони, притягивали, заставляли двигаться в ладу с мягкой мелодией, изгибающей ее тело. Её развернули, медленно закрутили вокруг своей оси.

“Отдайся потоку. Сдаваясь, ты становишься частью окружающего. Ты не предаешь себя, ты не прогибаешься под структуру, не путай смешные человечьи правила с этим миром, где всё естественно вытекает из всего. Ты – часть этого мира. Мы – часть тебя. Ты – одна из нас. Мы – часть твоего сознания.”

Мелодия журчала ручейком. Мужское тело прижималось и отдалялось, девушка расслаблялась, становясь частью потока, частью мелодии, частью общего ритма движения.

“Позволь напитать тебя. Позволь поделиться с тобой моей силой, истинное, без примеси тяжб, невзгод, горечи. Бери всё, что тебе необходимо, чтобы жить”.

Девушка чувствовала касание мужских ладоней, их жар, который проникал под ее кожу, будто оставляя следы там, где ладони касались ее тела, тянули к себе, отталкивали в ритме с музыкой. А затем утянули на дно.

За день до

Керженец тек спокойно, пришептывая и бормоча про себя, скорее всего проклятия. Так по крайней мере казалось девушке на берегу. Яна сидела на берегу, слушала лес, смотрела на любимую реку с берега и думала, думала, думала.

Она чувствовала, что что-то подкрадывается к сердцу, что-то важное, требующее внимания и действий. В городе легко было сбросить это нечто и отвести глаза в сторону. В лесу так никогда не выходило, поэтому именно в лес Яна отправлялась каждые майские праздники. В лес каждый август, в лес – каждые выходные, как только выпадал снег.

В лес, в лес, в лес.

Кто-то тащил ее, тянул, медленно, неумолимо. Яна всегда чувствовала себя маленькой щучкой в такие моменты, которую отец ловко подсаживал много раз на ее глазах – рыбешкой, которая вроде может сопротивляться и перекусить треклятую леску, но зацепиться не получается.

В некоторые года она сопротивлялась и уезжала на море. В Крым, дальше от темных Керженских лесов, дальше от глухих изб, немо раззевающих пасти окон. Дальше, дальше от этих сосен, которые сейчас глядели на нее сверху вниз.

В Крыму ее обнимали первоцветы. Ластились как щенки к ладоням, там она взбиралась, скользила по глине, вбирала в себя соленый морской воздух. Её бултыхало от этого, будто тряпку в тазу, смывало сумрак города, мыслемешалку рабочих чатов, сомнения, разочарования. Ослабевала и леска.

В Турции она будто пьянела от запахов, от солнца, ее будто пропекало и отсекало от притяжения.

В любом городе ее обнимал кокон города, который нашептывал свои истории, и леска будто истончалась, ссыхалась, переставала тянуть, а только иногда больно колола где-то в районе солнечного сплетения.

Яна возвращалась домой, в Нижний Новгород.

Затем на каждом созвоне, на каждой встрече, на каждой автобусной остановке, на любой прогулке в городе, как только она возвращалась в Нижний, она чувствовала, как леска натягивалась – вначале проклёвываясь будто лук по весне, острыми зелеными точками. Затем вытягиваясь и направляясь, как стрелка магнита, если бы магнит знал, где находится Керженец, а не север.

И Яна сдавалась. Сдавалась, писала любезным друзьям, которые не заморачивались и ездили на любую интересную реку, как только сходил снег. Ездили каждые выходные, возили туристов, ездили сами, пока снег снова не падал на землю.

А в прошлом году ездили и зимой, зазвав и Яну.

– Керженец зимой? – удивилась она.

– Есть и другие реки, – услышала она обычную шутку. – Нет, конечно.

Над преданностью Яны Керженцу шутки ходили уже несколько лет. Тогда они отправились на Ключик – тоненький ручеек, мурлыкающий, как котёнок. Снежные шапки на кустах по краям ручейка радовали Яну, заставляли фотографировать и на телефон, и на фотоаппарат, когда телефон сел. Красивая была поездка. Тоненькие кинжалы после нее тоже притупились, леска ослабла. Яна почувствовала свободу, но и ощущение лески не пропало до конца.

Она и сама подшучивала над своей привязанностью к Керженцу. Особенно когда друзья год назад покатили сюда, а она – будто лосось против течения на нерест – в Стамбул. Ухмылки друзей на фото раздражали, она почти плакала, глядя на родной берег, сидя в аэропорту в ожидании самолета.

Даже Витька покачал головой и сказал “Это твои демоны, борись с ними сама, я поеду на Керженец” и укатил в самые холодные майские праздники, где они просыпались под снегом, не снимали шапок весь поход. Только морж-Костик стойко остался верен купанию в майские тогда. Остальные крутили пальцем у виска и топили походную баню каждый день.

Девушка грелась на море и с тоской ждала фотографий каждое утро, полных улыбок друзей и снега. К снегу она была равнодушна, хотя холод не любила. Но Керженец с фотографий с укором смотрел на нее и качал головой.

“Бросай, бросай, бросай” – шептал кто-то угрюмый, бестелесный, злой от ее выбора, кто-то, кто надеялся, что она, будто мама дяди Фёдора, бросит оплаченный номер, встанет на водные лыжи и вынырнет на Керженском берегу.

Она измучилась год назад, три дня без сил провалявшись на лежаке, не зайди ни разу в море, лениво плавая в бассейне.

И вот она здесь. Леска в груди ослабла, растворилась в воздухе, грудь легко ходила, вбирая запахи родного мира.

Земля, листва, сосны, запах костра, речная вода, что-то цветочное носилась мимо, не будучи пойманным. Влага и свежесть опьяняли. Яна легла на спину. Её даже слегка качало, будто она уже лежала на рафте, щурясь, но поглядывая на небо. Она была на своём месте. Ничто не кололо в груди, ничто не тянуло, не звало, не манило.

От нее никто сейчас ничего не ждал, не просил, не требовал, не тянул. Место силы в буквальном смысле.

Хотя Яна задумалась: она здесь сейчас получала силу, потому что у нее перестали утекать силы на борьбу с этой леской? Или действительно она здесь получала подпитку?

Ребята готовили обед. Ветер нежно касался лица. Не нужно было спешить, проверять, контролировать, общаться, говорить, учитывать чьи-то планы и особенности. И никакой лески, натягивающей солнечное сплетение и колющее, если Яна сопротивлялась. Иногда Яна так уставала бороться, что хотела обсудить эту свою особенность, хотя бы с Витькой или может быть, сходить к психологу. Но каждый раз, открывая рот, чувствовала такое сильное беспокойство, что не могла сформулировать, что на самом деле с ней происходит.

– Да здравствует свобода, – прошептала Яна. Три дня свободы. Глаза закрылись. Земля начала шептать что-то нежное, напоминая о чем-то теплом, детском, полузабытом… Яна провалилась в мягкую перину дремоты.

– С добрым утром, любимая, милая… – любимый баритон нежно вывел ее из дремы. Витька поглаживал ее плечи, мягко выводя из сна.

– Вы приготовили уху? – улыбаясь, спросила девушка.

– Коська приготовил уху, – улыбнулся и поправил Витька.

Коська действительно не готовил, он вёл кулинарное шоу. В ограниченных условиях, где большей частью зрителей выступали благодарные березы, россыпь ромашек и посмеивающиеся друзья, Костик проявлял незаурядный талант шеф-повара, соблазнителя и фаната природы.

– Главный секрет – рыбу трех видов закладывают тремя порциями. Конечно, в идеале нам был тут был нужен настоящий туристический котелок, желательно чугунный. Но я без обид к забывчивым друзьям использую ведро, это слегка ставит великолепную бесподобную уху на один уровень с обычным супом. Но, возможно, именно этот момент поможет увидеть нам истинное превосходство ухи как блюда перед любым другим…

– Скажите, почему мы его не снимаем? – поинтересовался Вить, с интересом слушая ежегодную лекцию, как сварить настоящую уху. Именно он забыл в коридоре своей квартиры туристический котелок и в течение 6 часов дороги предлагал за ним вернуться, слушая стенания Коськи о том, что всё пропало.

– Осталось совсем немного, даем ухе настояться. У нас есть минут 15, – сказал вместо ответа Костик, закрывая ведро крышкой. Ксюша уже расставляла миски на столе, щедро кидая в каждую горсть зелени.

Костик в это время достал сковороду. Она улыбнулась. Как же прекрасно быть здесь. Костик – белобрысый увалень, в котором легко угадывался человек, близко и хорошо знакомый с троеборьем, выше любого присутствующего на полторы головы, кроме Васьки, улыбнулся ей в ответ.

– Выспалась, Ясик? – девушка смущенно кивнула.

– Ееее! – Витька потряс руками в воздухе. Васька сплюнул и вынул сотку из кармана, передал ему.

– М? – обняла Витьку Яна. Витька, худощавый парень метра семидесяти, даже на природе выглядящий будто только что вставший из-за офисного стола, хотя, как и все, был в спортивной одежде и клетчатой рубашке с закатанными рукавами, рассмеялся.

– Лучший товарищ и идеальные спутники ухи – хорошая горбушка бабушкиного каравая, – продолжил Костик, игнорируя дружеские подначки Васи, – или на худой конец, ржаные гренки. У нас, как вы понимаете, будет худой конец.

Ксюша прыснула.

– Я поспорил, что сковорода появится на этой холостяцкой ярмарке тщеславия в первый же день. Васька мечтает о блинах и поспорил, что на она появится на утро.

– А прженики будут? – в один голос спросили девчонки.

– Не надо мечтать, нужно ожидать и вкушать, – наставительно сказал Коська. – Все ингредиенты блинов в холодильнике, поэтому надеюсь, природные катаклизмы не помешают нам вкусить блинчиков с утра и возможно, метафорически говоря, даже помочь солнышку светить ещё ярче.

Лица вытянулись.

– Солнышку?

– Ребят, ну кам он. – Коська поднял голову от сковороды, – никто не знает? – все помотали головой, и Коська поднял оче горе, – никто не знает легенду о масленице и о том, как блины пекли не просто по традиции. Это был ритуал, где первый блин относился комам – типа духам леса.

– Про комов впервые слышу. А почему тогда им плохой блин относили? – поднял голову Васька. Он сидел на коврике и чинил воздуходувку, которая оказалась сломана в последнем походе прошлой осенью и благополучно пролежала зиму без починки.

– Потому что это изменившаяся трактовка со временем, значение поменялось. – Пожал плечами Костя.

Васька, вроде бы того же роста, что и Коська, был пловцом и каякером, а потому увальнем не выглядел от слова совсем. Сидя он всегда умудрялся выглядеть компактным, и Яне всегда приходило в голову, что это какое-то тайное знание каякеров. Васька был двоюродным братом ее Витьки, их объединяла богатая шевелюра, работа в одной компании и даже команде. Волнистые волосы художественной копной как обычно у Васьки разлетались во все стороны, а у Витьки кудри умудрялись выглядеть как отглаженная рубашка. Яне думалось, что Витька управляет кудрями, как и всем вокруг себя, из какого-то внутреннего пульта управления, без давления, а доброжелательно предлагая самый лучший вектор развития событий, где всем будет хорошо.

– Поздравляю. Наше кулинарное шоу несет в мир не только радость для нёба и крепкое здоровье, но и знания, без пополнения которых, как все мы знаем, светоч ума гаснет, – поклонился Костик Васе.

В воздухе что-то пропело.

– Что это было? – Яна повертела головой.

– Что?

– Какое-то пение, как от стрелы или какого-то стремительного жука, вы не слышали?

Друзья помотали головой.

– Наверное, мне ещё поспать нужно.

– Займешься в рафте, – поцеловал ее в щёчку Витька.

Некоторое время раздавалось только довольное жевание. Коська превзошел себя, как это случалось каждую первую уху в каждый последний апрельский день года. Ксюша вздыхала, Яна уже не могла справиться с порцией.

– Вот это была уха, – вздохнул Васька. – Надеюсь, добавка верна себе?

– Чувствуете тело какое ухи? – Костик кивнул и пододвинул Ваське ведро.

– Чувствуем, чувствуем. Хорошее тело, – пробурчал довольным голосом Васька.

– Костик, возьми меня в жёны, – жалобно сказала Ксюша, быстро орудуя ложкой.

– Возьмите меня в дети, – цокая языком, сказал Васька.

Все замолчали. Яна никогда не понимала, как можно из обычной ухи сделать этот пир души. Гренки пахли чесноком, бабушкиным домом, утром у мамы в гостях. Над ухом что-то снова прожужжало. Она подскочила.

– Ребят, серьезно, вы слышите? Огромный шмель!

Ребята, уже тревожно переглянувшись, помотали головой. Ксюша потянулась и положила ладонь на лоб, пожала плечами, возвращаясь на место.

– Не слышим и не видим. – озабоченным голосом ответил Витя. – Слушай, ну ты не могла так быстро получить солнечный или тем более тепловой удар.

– Это ее Керженец пугает, за то, что год его избегала, – Яна вздрогнула от шутки Васи, но вида не подала.

– Наверное, апрель оказался тяжелее, чем я думала, – предположила она. – Я подремлю, может быть, правда, от усталости.

Все кивнули растерянно.

– На самом деле, мы все можем вздремнуть, – Костя пожал руками, – мы же решили завтра отправиться в путь, сегодня валяемся здесь, рано ужинаем, рано ложимся спать, рано выходим, чтобы не прозевать стоянки завтра наши любимые. На ужин у нас запеченная курочка и глинтвейн с простеньким салатом. Мне даже помощь не нужна… Уха, конечно, же останется страждующим, возможно, даже на завтрак останется. – Вася послал другу воздушный поцелуй, – А вот как я плов буду делать без нормального казана, пока загадка. В котелке для каши, что ли…

Ксюша вытащила коврик из палатки.

– Я отказываюсь бояться в этом году всякой живности, и буду получать солнечный ванны с первой же минуты здесь. Этот поход будет походом бесстрашной Ксю! – Объявила она, встретив “палец вверх” от Кости и Васи.

Ксюша до ужаса боялась насекомых, обкладывала репеллентами палатку, следила, чтобы парни, с которыми она ночевала, проверяли молнию палатки каждый раз, чтобы никто кроме людей в палатку не пробирался.

– Давно пора, уже третий год в походе, – улыбнулся над старой шуткой Костик.

Именно он заманил Ксюшу, свою коллегу, в поход пару лет назад, так как им был нужен медик. Ксюша, не смотря на букет богатых историй от коллег, что симпатичный сисадмин зовёт ее в оплот греха и разврата, отправилась в поход и с первого же завтрака во-первых, влюбилась в стряпню Кости, с первой же шутки Васи влюбилась в его шутки и легкость лабрадора. В серьезность Вити невозможно не влюбиться, по-мнению Ксюши. И наверное, во всего Витю сразу невозможно не влюбиться, если бы не его явные и взаимные чувства к Яне. Яна оказалась тем человеком, с которым Ксюша подружилась уже на второй день тогдашней поездки. И, хотя Ксюша относилась к 6 участникам, которые собрались как менее опытные туристы в первом платном походе, который организовывал Вася, она единственная, кто остался в компании не как клиент, а как ее постоянная часть.

И каждое лето теперь подстраивала свои смены в трамвпункте под клиентские выезды, которые продолжал устраивать Вася, так как Вася считал, что всё должно быть по-настоящему и в каждом походе должен быть настоящий медик.

Как в прошлом году узнала Ксюша, Васе больше требовался сам факт присутствия медика, чем ее профессионализм, так как когда она порезала себе палец, он зашил ей глубокий порез после обработки с тщательностью профессионального хирурга. Девушка тогда, привычная к крови, так удивилась происходящему и наблюдала за его действиями так отстраненно, что Вася решил, что у нее какая-то психологическая проблема в связи с порезом и начал трогательно успокаивать. После чего растроганная Ксюша стала с большим трепетом относиться к Васиной любви к “настоящему медику” в тургруппе.

– Тебе же не нужен медик, ты сам всё умеешь, – заметила она, обнимая кружку чая с конфетами, призванных выполнять психологическую поддержку.

– Но я не медик, – пожал плечами Вася, – а поход – место повышенной травмоопасности. Здесь должен быть специалист, который является профессиональным медиком.

– Ты наверное и фильмы пиратские не смотришь, – заметила Ксюша.

– Ну… – внезапно смутился Вася.

– И не покупаешь одежду, если есть сомнения, настоящий ли это бренд. – Вдруг выдвинула гипотезу Ксюша. Вася рассмеялся.

– Виновен по всем фронтам. Люблю, когда всё по-настоящему.

С того момента они подружились и Ксюша почувствовала, как из наемного сотрудника она перешла в категорию друзей для маленькой компании. С Ясей они подружились ещё раньше, чему она была бесконечно рада.

**