Илья Петрухин
Сага о Двух Закатах

Акт 1

Глава 1 Токио

Стоял апрель 1961 года. Токио, украшенный багровыми знаменами с хризантемой, гудел. Город праздновал не просто 60-летие императора Хирохито, но и величайшую победу в своей истории — день, когда японское знамя было водружено над Красноярском, окончательно закрепив раздел бывшего советского колосса. Воздух был пропитан запахом сакэ и триумфа, но двадцатичетырехлетний Юкио Танака чувствовал только тяжесть в груди.

Он шел сквозь ликующую толпу, держась ближе к стенам зданий, подальше от всеобщего безумного веселья. В его студенческой форме — строгом черном мундире с высоким стоячим воротником, идеально отглаженном, но уже слегка влажном от весенней духоты — он казался чужеродным элементом. Юкио был худощав, но не болезненно, скорее той поджарой, цепкой худобой, которая свойственна людям, привыкшим много думать и мало есть. Его рост для японца был чуть выше среднего, но он сутулился, словно пытался стать незаметнее, спрятаться от мира, который требовал от него слишком многого.

Лицо его было бы совсем юным, если бы не глаза. Ровный пробор разделял жесткие черные волосы, коротко стриженные по имперскому образцу. Кожа была бледной — не аристократичной, а той нездоровой бледностью человека, который последние ночи проводил не во сне, а за учебниками по экономике оккупационных зон и картами восточных территорий. Скулы острые, челюсть упрямая, но губы плотно сжаты в полоску, выдавая внутреннее напряжение.

Главное в его облике — это взгляд. У выпускников Токийского университета, лучших из лучших, обычно взгляд бывает горящим или надменным. У Юкио же он был спокойным, выжидающим и глубоко усталым. Глаза цвета темного ореха смотрели на флаги, на портреты императора и ликующие лица с легкой отстраненностью этнографа, изучающего чуждую ему культуру.

Он нес в руке кожаный портфель, в котором лежало предписание. Перевод во Владивосток. Должность заместителя управляющего городом и всем Дальним Востоком. Для любого другого выпускника это была бы головокружительная карьера — прыжок выше головы, пропуск в элиту. Но Юкио сжимал ручку портфеля так, что костяшки пальцев побелели. Он знал, что такое «подарки» судьбы в Японской империи, раскинувшейся от Хоккайдо до сибирских рек.

«Заместитель» в системе, где всем заправляли военные губернаторы и кланы кэмпэйтай, означал лишь одно: он достаточно умен, чтобы быть полезным, и достаточно незнатен, чтобы его было не жалко в случае беспорядков на диких, неспокойных территориях за Уралом.

Его походка была ровной, почти механической. Юкио не радовался победе, потому что в свои 24 года он уже усвоил главную истину этой новой эпохи: политические границы меняются быстрее, чем успевают высохнуть чернила на договорах. Пока его сверстники славили «Золотой век Токио», он думал о том, как будет налаживать поставки угля из разоренного Красноярского края и удерживать тихоокеанские штаты (осколок бывшей Америки) от провокаций на морских границах.

Он был вежлив, замкнут и смертельно опасен той тихой, методичной опасностью человека, который не тратит слов зря. Сейчас же он просто шел домой собирать вещи. В комнате общежития его ждал только старый отцовский калькулятор, стопка запрещенных вольнодумных стихов Бодлера на французском, который он выучил тайком, да поношенный западный костюм. В новой жизни, на новом посту, от всего этого придется избавиться. Юкио Танака готовился стать пешкой в большой игре, но в глубине его спокойных глаз тлела уверенность, что пешки, дожившие до конца партии, иногда становятся ферзями.

Юкио толкнул калитку. Ухоженный дом в центре Токио — это был не просто дом, а статус, оставленный отцом. Кихэй Танака, человек, чье имя теперь произносили только шепотом, когда думали, что Юкио не слышит, уехал в Маньчжурию в конце тридцатых осваивать новые территории и пропал без вести в суматохе передела мира. Дом же каким-то чудом уцелел, пережив и бомбежки (когда американский рейх еще пытался бороться), и послевоенные переделы. Теперь он стоял молчаливым памятником тому, что было до великой победы.

Сняв туфли у порога, Юкио аккуратно поставил их на ступеньку — носками строго к выходу, как учили с детства. Внутри пахло деревом, старым шелком обоев и… едой. Теплый, маслянистый, глубокий запах, который всегда умела создавать только мать.

— Я дома, — тихо сказал он, хотя звук его голоса в тишине прихожей прозвучал почти как нарушение этикета.

— Заходи, Юкио. Я почти закончила.

Голос матери доносился из их общей гостиной, которая при нем же превратилась в импровизированную кухню. Юи Танака сидела на татами, низко склонившись над небольшой переносной плиткой. Ее пальцы, тонкие, с чуть искривленными от возраста суставами, проворно заворачивали края теста, придавая гёдза ту самую идеальную форму, которую не могла скопировать ни одна фабричная машина.

Юкио остановился в проеме, прислонившись плечом к косяку. Он не мешал. В этом доме он всегда чувствовал себя мальчиком, даже сейчас, с предписанием на должность заместителя управляющего всем Дальним Востоком в портфеле.

Юи не обернулась, но, казалось, почувствовала его взгляд.

— Я сделала побольше, — сказала она буднично, водя пальцем по краю лепешки, смачивая его водой. — Свинина, немного капусты и тот самый мисо, который ты любишь. Острые. В дороге они будут лучше всего. Разогреешь на пару — как свежие.

— Мама, — начал он, но она перебила его мягко, без нажима.

— Положи их в коробку, что на кухне. Деревянную, я выстелила листом оба. Так они дышать будут и не испортятся до самого Владивостока.

Только сейчас он заметил, что рядом с плиткой уже стоял собранный узел: несколько аккуратных свертков, термос, завернутый в фуросики, и та самая деревянная коробка для еды, которую она хранила для особых случаев. Мать готовила его не просто в дорогу — она провожала его на войну. Или на службу, что в их мире было одним и тем же.

Юкио прошел в свою комнату. Она была такой же, как и всегда: идеальный порядок, низкий стол, стопка книг, которые он уже давно изучил вдоль и поперек. Он опустился на колени перед небольшим камиданой — шкафчиком для свитков — и открыл его. Внутри лежало самое ценное: отцовский калькулятор с потертыми кнопками и томик Бодлера, который он спрятал между стопкой официальных отчетов по статистике.

Он медлил. Пальцы коснулись кожаного переплета, но взгляд упал на фотографию, стоящую у стены. Отец. Кихэй Танака в форме колониальной администрации, снятый перед отъездом. Та же линия скул, что и у Юкио, та же прямая спина. «Не вернулся», — мысленно повторил Юкио то, что знала вся семья, но что мать отказывалась произносить вслух.

— Юкио, — голос матери стал ближе. Она стояла в дверях его комнаты, вытирая руки о передник. — Иди есть. Пельмени готовы. Поешь сейчас, горячими. А те, что в дорогу, я уже упаковала.

Она смотрела на него спокойно, без слез. Но в ее глазах было то самое выражение, которое Юкио видел у жен офицеров, провожающих мужей на фронт. Только сейчас она провожала сына.

Он закрыл шкафчик, оставив вещи внутри. Забирать их с собой было нельзя. На новом посту от него ждали не стихов и памяти о пропавшем отце, а железной хватки и верности империи.

— Спасибо, мама, — сказал он, поднимаясь.

Они прошли на кухню. Юи поставила перед ним тарелку с дымящимися гёдза, политых уксусом и соевым соусом. Сама она села напротив, сложив руки на коленях, и просто смотрела, как он ест. Она ничего не спрашивала о предписании, о Владивостоке, о тех, кто подписал этот перевод. Только смотрела на сына, стараясь запомнить каждую черту.

Юкио поднес пельмень ко рту. Острый, сочный, пропитанный тем самым мисо, вкус которого он знал с детства. Он жевал медленно, чувствуя, как привычный, казалось бы, вкус сегодня приобретает привкус горечи. Или прощания.

— Будешь во Владивостоке, — негромко сказала мать, нарушая тишину, — не верь громким словам. Ни победным, ни ласковым. Верь только тому, что можно потрогать руками. Как тесто. Оно или есть, или его нет.

Юкио оторвал взгляд от тарелки. Впервые за день на его лице мелькнуло что-то, похожее на улыбку — тонкую, едва заметную, но искреннюю.

— Я запомню, — ответил он.

Апрельский ветер за окном шевелил ветки сакуры, неся лепестки к дому Танака. Праздничный шум центра Токио был далеким, почти нереальным. В маленькой комнате на татами сидела женщина, провожающая сына в чужую, холодную землю, и молодой человек, который ел последнюю домашнюю еду, не зная, когда сможет вернуться.

Юкио поставил пустую тарелку на стол, аккуратно промокнул губы салфеткой и сложил палочки поперек миски — жестом, означавшим, что трапеза окончена. Мать уже стояла у порога, держа в руках его дорожную сумку из плотной черной кожи и деревянную коробку с гёдза, перевязанную белой хлопковой тканью.

— Не забудь, — тихо сказала она, протягивая ему вещи.

Юкио принял их, чувствуя тяжесть в руках. Сумка весила немного — сменная форма, несколько книг по управлению, блокнот в твердой обложке, куда он записывал свои мысли, и отцовский калькулятор, который он всё же решил взять. На дне лежал завернутый в шелк томик Бодлера — мать не спрашивала, она просто положила его туда, когда он не видел.

Он опустился на колени у порога, надевая туфли. Движения были медленными, почти ритуальными. Японец прощается не спиной к дому. Сначала он приводит себя в порядок, собирает мысли, затем оборачивается лицом к тому, кого оставляет.

Юкио выпрямился, одернул воротник черного мундира и повернулся к матери.

Юи Танака стояла с прямой спиной, руки сомкнуты перед собой. Ее лицо было спокойным, только уголки губ чуть дрожали, когда она смотрела на сына. Никаких лишних слов. Никаких объятий, которые в их доме были редкостью.

— Будь осторожен, Юкио, — произнесла она ровно. — И помни: дом ждет.

Он поклонился. Низко, почтительно, так, как кланяются родителям, уходя на долгую службу. Потом распрямился, взял сумку и коробку и шагнул за порог.

Дверь за ним закрылась с мягким щелчком. Юкио не обернулся.

---

Улица встретила его шумом праздничного города. Апрельский ветер нес запахи цветущей сакуры, жареного мяса с уличных лотков и бензина. Дом Танака стоял в тихом районе, но стоило выйти на главную артерию, как Токио являл себя во всей своей имперской мощи.

Юкио поднял руку, и через несколько мгновений у тротуара притормозил автомобиль. Это был Toyopet Crown — японская гордость, с плавными линиями кузова и хромированной решеткой радиатора, блестевшей на весеннем солнце. Таксист, пожилой мужчина с прокуренным голосом и нашивкой на рукаве, вышел открыть багажник.

— На вокзал, господин? — спросил он, заметив форму студента Токийского университета и строгий дорожный вид.

— Да, — коротко ответил Юкио, садясь на заднее сиденье.

Машина тронулась, и город поплыл за окном.

---

Сначала тянулись кварталы старого Токио — деревянные дома в два этажа, крытые черепицей, лавки с раздвижными дверями, где торговцы выставили товар прямо на улицу. Надписи на вывесках — японские иероглифы, но иногда в них вкраплялись латинские буквы: реклама сигарет Camel из Тихоокеанских Штатов, яркие плакаты Chevrolet, обещающие свободу передвижения.

Потом начались кварталы новой застройки. Здесь дороги стали шире, светофоры замигали строже. Поток машин был пестрым, как одежда на праздничной толпе.

Рядом с такси, обгоняя его, прошел длинный черный Nissan Cedric — полированный, с затемненными стеклами, наверняка какой-то чиновник из имперской администрации. Впереди, на перекрестке, терпеливо ждал зеленого сигнала грубоватый Ford с квадратными формами и матовой краской — вероятно, из партии, завезенной из Американского Рейха через Тихий океан. Юкио заметил на его двери потертости и пятна соли: машина прошла долгий путь.

Но были и другие.

На соседней полосе медленно тянулся грузовик с непривычно угловатой кабиной. Юкио узнал марку — Владивосток-Авто, модель «Восток-3». Сварной кузов, упрощенные фары, широкие крылья, приспособленные для плохих дорог. Машина была выкрашена в защитный зеленый цвет, но уже изрядно выцвела на солнце. На борту виднелась надпись на двух языках: японском и русском — «Транспортная служба Империи». Такие автомобили собирали на мощностях бывшего завода, доставшегося Японии после раздела. Говорили, что конструкторы взяли за основу и американские, и японские разработки, но получилось что-то свое — грубое, живучее, предназначенное для бескрайних пространств Дальнего Востока. Вскоре, возможно, одна из таких машин будет возить и его.

Потом Юкио увидел нечто совсем уж необычное. С перекрестка, разгоняясь с протяжным гудком, вырулил высокий внедорожник с круглыми фарами и широкой решеткой. Кузов был обшит рифленым железом, а на боку красовалась красная звезда в белом круге — но звезда была не пятиконечной, а восьмилучевой, стилизованной под восходящее солнце. Такие делали в Харбине. Китайский автопром под японским контролем. Машина называлась Харбин-10 — нечто среднее между американским Willys и советским ГАЗом, которые китайские заводы учились копировать еще до войны, а теперь выпускали под присмотром токийских инженеров. Автомобиль выглядел угрожающе, словно созданный не для улиц Токио, а для патрулирования неспокойных границ у реки, где кончалась империя.

— Разномастный народ поехал, — хрипло заметил таксист, поймав взгляд Юкио в зеркале заднего вида. — Вон, из Тихоокеанских штатов машины прут, наши, китайские... Раньше такого не было. А теперь всё смешалось. Победа, она же большая — и дороги большие.

— Вы правы, — вежливо ответил Юкио, но думал о другом.

Город был красив и страшен своей пестротой. Над крышами домов, над башнями деловых кварталов, над старыми храмами, чудом уцелевшими в войнах, развевались багровые знамена с хризантемой. На билбордах сияли лица императора и генералов, призывающих к процветанию Великой Восточной Азии. Люди на улицах улыбались, дети в школьной форме с флажками бежали к парку, где шло празднование. Но Юкио видел и другое: морщинистые лица старух, торопливо переходящих улицу, подальше от шумных компаний военных; очереди у продуктовых лавок, где продавали рис по карточкам; плакаты с надписью «Бдительность — залог победы» на стенах.

Такси выехало на широкий проспект, ведущий к вокзалу. Здесь толпа стала гуще. Мимо проплыла колонна студентов в таких же мундирах, как у Юкио, они скандировали патриотические речевки и размахивали флагами. Кто-то из них, возможно, тоже сегодня получит предписание. Кто-то поедет на восток, кто-то на юг, в бывшие американские территории. Империя росла, и ей требовались молодые, грамотные управленцы.

— Приехали, господин, — сказал таксист, останавливаясь у массивного здания вокзала. — Токийский центральный.

Юкио расплатился, назвав сумму без торга, взял сумку и коробку с едой. Выходя из машины, он задержался на секунду, глядя на фасад вокзала. Красный кирпич, купола, часы, показывающие полдень. У входа толпились люди — военные в форме цвета хаки, чиновники в черных костюмах, женщины с детьми, провожающие мужей. Кто-то плакал, кто-то улыбался сквозь слезы. Паровозный гудок прозвучал где-то вдали, протяжный и низкий, как вздох.

Юкио поправил ремень сумки на плече, чувствуя, как деревянная коробка с материнскими пельменями уютно оттягивает руку. Потом поднял голову, вдохнул полной грудью воздух, пропитанный угольной гарью, цветущей сакурой и чужими надеждами.

Позади остался дом. Впереди был Владивосток — холодный порт на краю земли, где заканчивалась империя и начиналось нечто новое, пугающее и неизбежное.

Юкио шагнул в толпу.

Вокзал Токио гудел, как растревоженный улей. Толпы провожающих, военные патрули у входа, носильщики в синих куртках, лавирующие между пассажиров с тележками, гружеными чемоданами и коробками. В воздухе висел плотный запах угля, мазута и человеческого пота, смешанный с ароматом уличной еды, которую продавцы в последний момент совали в руки отъезжающим.

Юкио миновал турникеты, предъявив контролеру свое предписание и студенческий билет. Контролер — пожилой мужчина с нашивками станционной службы — бросил взгляд на документы, потом на лицо Юкио, и едва заметно выпрямился.

— Ваш поезд, господин Танака, — сказал он, возвращая бумаги, — Хаябуса-4. Двадцатый путь. Отправление через двадцать минут.

— Благодарю.

Юкио двинулся дальше, лавируя между людьми. Платформа, куда он вышел, была не похожа на обычные вокзальные перроны. Здесь не было привычной суеты местных электричек. Всё здесь дышало порядком и мощью.

Путь уходил далеко вперед, утопая в стеклянных сводах дебаркадера. Пол под ногами был выложен гладкой каменной плиткой, размеченной желтыми линиями безопасности. И в конце этого пути, на рельсах, сияя полированным металлом и стеклом, стоял Синкансэн четвертого поколения.

Юкио остановился, чтобы рассмотреть его. Он видел такие поезда раньше, конечно, но каждый раз они вызывали в нем сложное чувство — смесь гордости и тревоги. Гордости за то, чего добилась Япония. Тревоги от того, какой ценой и куда это всё ведет.

Поезд был длинным — больше пятнадцати вагонов. Его обтекаемый нос, напоминающий клюв хищной птицы, был окрашен в белый цвет с алой полосой вдоль всего корпуса — цвета имперского флага. Вдоль бортов тянулись надписи: Shinkansen Hayabusa — Токио — Владивосток. Надпись дублировалась иероглифами поменьше: То̄кайдо̄ — Хоккайдо — Сахалин — Приморье.

Империя соединила острова с материком.

Разработки таких поездов начались сразу после победы. Инженеры мечтали о линиях, которые протянутся через океаны, свяжут Токио с Лос-Анджелесом и Сан-Франциско, с Сиднеем и Ванкувером. Но реальность оказалась суровее. Технологии позволяли строить тоннели под водой, но ресурсов на транстихоокеанские магистрали не хватило — экономика молодой империи работала на пределе. Вместо этого построили то, что было нужно здесь и сейчас: сеть, соединившую японские острова с Корейским полуостровом, Маньчжурией, северным Китаем и дальневосточными территориями.

Подводный тоннель под Цугарским проливом, связавший Хонсю и Хоккайдо, стал первым шагом. Второй тоннель, под проливом Лаперуза, соединил Хоккайдо с Сахалином — или Карафуто, как его теперь называли. А оттуда рельсы пошли по бывшему материку, через Хабаровск, Уссурийск, до самого Владивостока. И дальше, на север, до Петропавловска-Камчатского — теперь Томиока-Ханто, по имени адмирала, который первым высадил десант на полуострове.

Юкио знал эти названия. Знал, что на картах империи они писались по-японски, но в умах людей, живших там, они всё еще звучали иначе. Русские названия умирали медленно.

— Хаябуса-4 на двадцатый путь, отправление через пятнадцать минут, — объявил голос из громкоговорителя, спокойный и четкий. — Пассажирам на Владивосток, Хабаровск, Южно-Сахалинск, Асахикава и Сендай просьба занять свои места.

Юкио двинулся вдоль состава, отыскивая свой вагон. Двери поезда были открыты, стюардессы в белых перчатках и опрятной синей форме встречали пассажиров с идеальными поклонами.

— Ваш билет, господин? — спросила одна из них.

Юкио протянул предписание. Девушка пробежала глазами по строчкам, и её улыбка стала чуть более официальной, почтительной.

— Ваше место в третьем вагоне, купе номер семь. Прошу вас.

Он поднялся внутрь. Салон был безупречен: мягкие кресла, обтянутые темно-синей тканью, идеально ровные ряды, лакированные столики, мягкий свет плафонов. Запах чистоты и нового пластика. Несколько пассажиров уже сидели на своих местах: двое военных в форме полевой администрации, тихо переговаривавшихся у окна; пожилая женщина с корзиной, из которой доносилось кудахтанье; молодой чиновник, погруженный в стопку документов.

Купе Юкио оказалось небольшим, рассчитанным на четверых, но пока он был один. Он поставил сумку на верхнюю полку, коробку с едой поставил на столик у окна и сел, прижавшись лбом к прохладному стеклу.

Снаружи суета платформы продолжалась. Носильщики загружали багаж в специальный отсек в хвосте поезда. Женщина махала платком уходящему мужу. Два офицера в черных мундирах кэмпэйтай медленно прохаживались вдоль состава, внимательно оглядывая пассажиров.

Потом раздался сигнал. Короткий, резкий, пронзивший воздух. Двери закрылись с мягким шипением. Голос из динамиков объявил отправление.

Поезд дрогнул. Легко, почти невесомо, словно зверь, пробуждающийся ото сна. А потом начал разгоняться.

Юкио прижался к спинке кресла. Синкансэн набирал скорость с пугающей быстротой. За окном дома Токио слились в цветные полосы, потом превратились в размытые пятна, а затем город исчез, уступив место бесконечным полям и холмам. Стрелка спидометра, вмонтированная в стену купе, показывала 210 километров в час, потом 240, потом 280.

Юкио знал, что эти поезда могли разгоняться и быстрее — до трехсот пятидесяти, если маршрут позволял. Инженеры говорили о четырехстах на испытаниях. Но на обычных линиях скорость ограничивали, чтобы не перегружать пути, проложенные наспех, через вечную мерзлоту и болота бывшей Сибири.

За окном мелькнула станция, слишком быстро, чтобы разобрать название. Потом снова поля, леса, реки. Поезд шел на север.

Юкио закрыл глаза. Под мерный стук колес он думал о том, что в этой скорости было что-то символичное. Империя мчалась вперед, не оглядываясь, не давая себе времени на раздумья. Новые технологии, новые территории, новые имена на старых картах. Всё менялось так быстро, что люди едва успевали привыкнуть к одному порядку вещей, как он уже уступал место следующему.

Он открыл глаза и посмотрел на коробку с гёдза, перевязанную белой тканью. Материнские руки, осторожно заворачивающие края теста. Её голос: «Не верь громким словам». В этом размеренном, привычном жесте было что-то, чего не могла дать никакая скорость.

Поезд нёс его на восток. В город, который когда-то назывался Владивостоком, а теперь значился на картах как Тоёхара — «Богатая равнина». Красивое имя. Слишком красивое для земли, политой кровью.

За окном мелькнул указатель: «Сендай — 15 минут». До Владивостока оставалось еще больше суток пути. Юкио выдохнул, откинулся на спинку кресла и позволил поезду нести его в неизвестность.

Поезд мерно покачивал, набирая крейсерскую скорость. За окном уже мелькали пригороды Сендая — аккуратные рисовые чеки, сменяющиеся пологими холмами, поросшими сосной. Юкио сидел с закрытыми глазами, чувствуя, как напряжение последних дней понемногу отпускает под мерный стук колес.

Мягкий звук раздвигаемой двери заставил его открыть глаза.

В проеме купе стоял мужчина в военной форме. Не полевой, а парадной — темно-зеленый китель с золотыми нашивками на воротнике, нагрудные знаки отличия, которые Юкио не успел разобрать, фуражка зажата под мышкой. Лицо его было смутно знакомым — та особенность, которая бывает, когда видишь человека в новостных сводках или на официальных фотографиях.

— Прошу прощения, — голос военного был ровным, спокойным, с легкой хрипотцой человека, привыкшего отдавать приказы. — Это место занято?

Юкио отрицательно качнул головой, машинально приподнимаясь, чтобы обозначить вежливость.

— Нет, проходите.

Военный скользнул на сиденье напротив, аккуратно положив фуражку на столик и пристроив рядом небольшой кожаный планшет. Движения его были экономными, точными — каждая мышца подтянутого, сухого тела подчинялась воле. Юкио оценил возраст: около сорока, может, сорока пяти. Лицо обветренное, с глубокими морщинами у глаз и плотно сжатыми губами. Но главное — взгляд. Темные, почти черные глаза смотрели внимательно, оценивающе, как смотрят на карту перед боем.

— Кэндзи Танако, — представился он, слегка наклоняя голову. — Полковник имперской армии, отдел по особым поручениям при кабинете губернатора Дальневосточного округа.

Юкио почувствовал, как внутри всё сжалось. Не от страха — скорее от внезапного понимания. Он слышал эту фамилию. Танако. Рука Сородзиро Кабояси.

— Юкио Танака, — ответил он, кланяясь из положения сидя. — Токийский университет, направлен на должность заместителя управляющего Владивостоком.

— Знаю, — просто сказал полковник. Его губы тронула тень улыбки — не насмешливой, скорее усталой. — Я вас ждал. Собственно, потому и сел в этот вагон.

Юкио промолчал, ожидая продолжения. Воспитанный с детства, он знал: когда человек такого уровня сам представляется, лучше не перебивать и не задавать лишних вопросов.

Танако достал из внутреннего кармана портсигар, замер на секунду, глянул на табличку «Не курить», и убрал его обратно. Жест был почти нервным, но сам полковник оставался совершенно спокоен.

— Вы знаете, куда едете, господин Танака? — спросил он, наконец, глядя прямо в глаза.

— Во Владивосток. Тоёхара, — поправился Юкио. — На должность заместителя управляющего.

— Должность — это бумажка, — отмахнулся Танако. — Я спрашиваю — понимаете ли вы, что там происходит?

Юкио выдержал его взгляд.

— Читал сводки. Экономическая интеграция новых территорий идет медленнее, чем планировалось. Местное население — бывшие граждане СССР — оказывает пассивное сопротивление. Перебои с поставками продовольствия в зимний период. Проблемы с китайскими концессиями на границе.

Танако слушал, не перебивая, и чем дольше слушал, тем сильнее в уголках его глаз проступали лучики морщин — то ли одобрение, то ли горечь.

— Вы хорошо подготовлены, — сказал он. — Но это только то, что пишут в официальных сводках. А есть то, о чем не пишут.

Он помолчал, глядя в окно, где за стеклом мелькали однообразные пейзажи северного Хонсю. Потом повернулся обратно, и в его голосе появилась металлическая нотка.

— Я — правая рука господина Кабояси уже семь лет. Сначала в Маньчжурии, потом на Сахалине, теперь во Владивостоке. Я видел, как строят империю. И я видел, как она начинает трещать по швам, когда строители думают не о людях, а о своих карманах.

Юкио почувствовал, как в купе стало теснее. Слова полковника весили больше, чем обычная дорожная беседа.

— Господин Кабояси, — продолжил Танако, понижая голос, — старый человек. Мудрый. Он понимает, что Дальний Восток нельзя удержать только штыками и указами. Нужно понимать, чем дышат люди. Нужно знать, кто из наших же чиновников продает китайцам информацию, кто спекулирует продовольствием, а кто... — он сделал паузу, — кто до сих пор считает, что мы здесь временно.

— Вы говорите о русских? — уточнил Юкио.

— Я говорю о всех, — жестко ответил Танако. — О русских, которые ждут возвращения Москвы. О японцах, которые видят в Дальнем Востоке только возможность наживы. О китайцах, которые тихо, по капле, высасывают ресурсы с нашей территории, пока мы празднуем победу.

Он откинулся на спинку кресла, и на секунду его лицо стало усталым, почти старым.

— Господин Кабояси запросил из Токио молодого управленца. Не чиновника с продажными связями, не военного с шашкой наголо. А человека, который умеет думать. Который не боится правды. И который... — Танако снова посмотрел на Юкио, — у которого нет клановых интересов на этой территории.

Юкио молчал. Он понимал, что сейчас происходит что-то большее, чем просто знакомство в поезде. Его проверяли.

— Ваш отец, — внезапно сказал полковник, — Кихэй Танака. Он работал в Маньчжурии в тридцатых. Исчез без вести.

Юкио почувствовал, как пальцы сами собой сжались в кулак, но голос остался ровным.

— Да. Моя мать до сих пор ждет его возвращения.

Танако кивнул, и в его взгляде промелькнуло что-то, похожее на уважение.

— Значит, вы знаете, что такое терять. И знаете, что такое ждать. Это важно, господин Танака. Там, куда мы едем, очень много людей, которые потеряли всё. И очень много тех, кто ждет. Если вы сможете это понять — вы сможете управлять.

Он потянулся к планшету, достал оттуда запечатанный конверт с сургучной печатью и положил на столик перед Юкио.

— Это личное письмо от господина Кабояси. Вскроете по прибытии. В нем — ваши реальные полномочия и задачи. То, что написано в официальном предписании, — это для чужих глаз.

Юкио взял конверт. Бумага была плотной, дорогой, сургуч с иероглифом «К» — инициалом Кабояси. Он спрятал письмо во внутренний карман мундира.

— Я понял, господин полковник.

— Хорошо, — Танако поднялся, снова взял фуражку. — До Владивостока еще почти сутки. Я буду в соседнем купе, если понадоблюсь. И еще...

Он задержался у двери, обернувшись.

— В поезде не только мы. Есть те, кому не понравится ваше назначение. Будьте осторожны с разговорами. И никогда не оставляйте свой багаж без присмотра.

Юкио кивнул. Полковник вышел, и дверь за ним закрылась с мягким щелчком.

Тишина в купе стала густой, почти осязаемой. За окном мелькали поля и леса, поезд уверенно несся на север, к тоннелю под проливом, который выведет его на материк. Юкио сидел неподвижно, чувствуя тяжесть письма у сердца.

Рука Сородзиро Кабояси. Проверка. Предупреждение.

Он перевел взгляд на коробку с материнскими пельменями, перевязанную белой тканью. «Не верь громким словам», — сказала она. Полковник Танако не произнес ни одного громкого слова. Только правду, приправленную осторожностью.

Юкио закрыл глаза, но не спал. Он думал об отце, пропавшем в Маньчжурии, о матери, оставшейся в пустом доме в Токио, о городе, который ждал его на востоке.

Поезд мчался вперед, в самое сердце бывшей империи, которую теперь предстояло удержать.

Юкио слушал, не перебивая. Слова полковника падали в тишину купе тяжелые, как камни.

Артефакт. Завещание Петра Первого. Конец двум империям.

Каждая фраза звучала как заглавие древней легенды, но говорил их не сказитель — человек, который семь лет строил империю своими руками и теперь видел, как фундамент начинает трещать.

— Завещание Петра, — медленно повторил Юкио, пробуя слова на вкус. — Я читал о нем в университете. Некоторые историки считают его легендой, подделкой восемнадцатого века. Другие...

— Другие знают, что оно существует, — перебил Танако, и в его голосе прорезалась усталая резкость. — Наш император, да будет вечно его правление, видел копию. Токийские архивы, захваченные еще в сороковых... там много чего нашлось. И кое-что из этого много чего не дает спать спокойно людям в погонах.

Он провел рукой по лицу, словно стирая усталость, но морщины только углубились.

— Представь себе, Танака. Свиток, где первый русский император пишет своим наследникам: расширяться на восток, через Тихий океан, до американского континента. Не останавливаться ни перед чем. Ибо кто не придет первым — тот будет уничтожен.

— Но это же... — начал Юкио.

— Это паранойя? — усмехнулся Танако. — Возможно. Но посмотри вокруг. Россия разделена, мы победили. Американский Рейх откололся, но не исчез. И там, за океаном, тоже есть люди, которые читают свои старые документы. У них свой «Манифест судьбы». У нас — своя хризантема. И все мы тянем руки к одному и тому же.

Он замолчал, глядя в окно. Поезд проходил мимо небольшой станции, название которой Юкио не успел прочитать. Платформа была пуста, только старуха в потрепанном пальто сидела на скамье с большим узлом, провожая состав взглядом, полным тоски.

— Меня отправляют в Сибирь, — наконец сказал полковник. — Туда, где кончаются наши рельсы и начинается тайга. Говорят, свиток где-то там. Спрятан в старом городе, который мы называем Кандагава, а раньше он назывался... впрочем, неважно.

Он повернулся к Юкио, и впервые за весь разговор молодой студент увидел в глазах военного не сталь, а что-то другое. Усталость. Глубокая, выжженная усталость человека, который слишком много видел.

— Знаешь, что самое забавное? — спросил Танако, и уголки его губ дернулись в подобии улыбки. — Я устал. Не от дороги, не от службы. От войн. От того, что мы победили, а все только начинается.

Он покачал головой, и этот жест был совсем не военным — скорее стариковским, усталым.

— Сейчас мы мчимся во Владивосток строить новую жизнь. А через год, может быть, через два — пойдем на Рейх. Или они на нас. Потому что у них своя мечта, у нас — своя. И эти мечты не уживаются на одной планете.

Юкио молчал. Он чувствовал, что полковник говорит не для него — скорее для себя, выпуская пар, который копился годами.

— Мне сорок семь, Танака, — продолжил Кэндзи. — Я начал войну в Маньчжурии молодым лейтенантом. Думал, что служу великой цели. А теперь... теперь я еду в тайгу искать бумажку, которую какой-то царь написал двести лет назад. Потому что кто-то в Токио решил, что этот свиток может либо объединить нас с Рейхом против общей угрозы, либо... — он сделал паузу, — либо стать поводом ударить первыми.

— И что вы думаете? — тихо спросил Юкио. — Свиток существует?

Танако посмотрел на него долгим, тяжелым взглядом.

— Существует ли правда? — ответил он вопросом. — Иногда важнее не то, что написано на бумаге, а то, во что люди готовы поверить. Если мы найдем завещание, в котором Петр призывает завоевать мир... Рейх испугается. Или озвереет. И тогда...

Он не договорил. Вместо этого полковник резко поднялся, поправил воротник кителя и взял фуражку.

— Хватит разговоров. Я слишком много сказал. Может, потому что увидел в тебе, Танака, того, кому можно... — он запнулся, подбирая слово, — того, кто поймет.

— Я никому не передам, — сказал Юкио. Это было не обещание — скорее констатация факта.

— Знаю, — кивнул Танако. — Потому и говорю.

Он направился к двери, но задержался на пороге.

— Мы скоро будем в Хигаси-Мори. Это Владивосток. Только не называй его так при людях. Говори Тоёхара, как положено. Но знай — для тех, кто там жил раньше, он навсегда останется Владивостоком. Владеть Востоком. Смешное название для города, который теперь принадлежит нам.

Он усмехнулся, но в усмешке не было радости.

— Разбуди меня, как прибудем. А сейчас я лучше посплю. Устал я, Танака. Устал от всего этого.

Дверь закрылась. Шаги полковника затихли в коридоре.

Юкио остался один в купе, прижимая к груди письмо Кабояси и чувствуя, как поезд набирает скорость, унося его всё дальше на восток.

За окном уже смеркалось. Где-то впереди был тоннель под проливом, потом материк, потом Хабаровск, потом Владивосток. Город, который владел Востоком, пока сам не был захвачен.

Юкио закрыл глаза. Слова полковника крутились в голове, складываясь в мозаику, которую он пока не мог собрать целиком.

Завещание Петра. Конец двум империям. Противостояние с Рейхом. Свиток, который может всё изменить.

Он подумал об отце, пропавшем в Маньчжурии, о матери, которая ждала, о словах, сказанных на прощание: «Не верь громким словам».

Сейчас ему сказали очень много. Возможно, слишком много. И он не знал, какие из этих слов — правда, а какие — часть большой игры, в которую его только что втянули.

Поезд мерно стучал колесами, убаюкивая. Где-то в соседнем купе спал полковник Кэндзи Танако, правая рука Сородзиро Кабояси, человек, который искал древний свиток и боялся того, что может найти.

Юкио потер переносицу, прогоняя сон. Он не спал. Он думал.

А поезд всё мчался вперед, в самое сердце бывшей Российской империи, которая никак не хотела умирать до конца.

Юкио так и не сомкнул глаз в ту ночь.

Поезд нырнул в тоннель под проливом Лаперуза где-то за полночь. Сначала за окном была просто темнота, потом — стены, облицованные бетоном, с мерно пробегающими лампами дневного света. В купе стало тише, только ритмичный стук колес изменил тональность, отражаясь от замкнутого пространства тоннеля. Юкио сидел, прижавшись лбом к прохладному стеклу, и смотрел, как белые прямоугольники света прорезают темноту с интервалом в три секунды. Каждый из них на мгновение освещал его отражение — бледное лицо с темными кругами под глазами.

В соседнем купе было тихо. Полковник Танако либо действительно спал, либо просто не подавал признаков присутствия. Юкио не проверял.

Потом тоннель кончился. Поезд вынырнул на поверхность, и Юкио увидел Сахалин — Карафуто, как теперь называли остров. Здесь было темно, но не той спокойной городской темнотой Токио, а плотной, тяжелой, какой-то первобытной. Луна висела низко, выхватывая из мрака силуэты невысоких сопок, покрытых елью и пихтой. Снега уже не было — апрель добрался и сюда, — но земля казалась промерзшей, серой, нехотя расстававшейся с зимой.

Они проскочили несколько станций, которые Юкио разглядел только по редким огням: Сиритору (бывший Крильон), Томариору (бывший Томари), Отиаи (бывший Долинск). Названия на указателях были уже только японские, но люди, которые выходили на платформах, не похожи были на жителей Токио или Киото. Они двигались медленнее, одежда их была грубее, лица — шире, скуластее. Русские, понял Юкио. Или те, кого еще не успели ассимилировать. Они смотрели на поезд без интереса, как на силу природы, с которой надо мириться, но которую нельзя полюбить.

К утру поезд миновал пролив Невельского, соединяющий Сахалин с материком. Здесь не было тоннеля — только длинный мост, построенный пять лет назад, сразу после победы. Инженеры называли его «Мостом императора Мэйдзи» и гордились им как чудом света. Юкио смотрел вниз, на серую, свинцовую воду, которая билась о сваи, и думал о том, сколько бетона и стали ушло на эту конструкцию. И сколько человеческих жизней.

Материк встретил его другим воздухом. Сухим, колючим, пахнущим хвоей и чем-то еще, чему Юкио не мог подобрать названия — может быть, просторами. За окном потянулись бесконечные леса, перемежающиеся редкими полями, где уже начинались посевные работы. Тракторы, которые Юкио видел вдалеке, были странной смесью японских Komatsu и каких-то грубых, угловатых машин, собранных явно на местных заводах.

Потом пошли города.

Первый крупной остановкой был Хабаровск. На картах империи он значился как Хабаробура, но местные, как успел заметить Юкио, называли его по-старому. Поезд стоял здесь двадцать минут, и Юкио вышел на платформу размять ноги.

Утро было холодным, но солнечным. Вокзал Хабаровска был массивным, из красного кирпича, с высокой башней, на которой вместо прежнего советского герба теперь висела хризантема. На перроне суетились люди: военные в форме имперской армии, гражданские чиновники в черных костюмах, крестьяне с узлами, торговцы с тележками, на которых дымился чай и лепешки. Язык, который Юкио слышал вокруг, был смесью — японский, русский, что-то еще, неразборчивое, рожденное на стыке культур.

— Господин! — окликнул его мальчишка-носильщик, на вид лет двенадцати, в слишком большой куртке и с кепкой набекрень. — Купить пирожки? С мясом! Свежие!

Юкио остановился. Мальчишка говорил по-японски, но с тяжелым акцентом, проглатывая окончания.

— Сколько? — спросил Юкио.

— Десять иен!

Юкио протянул монету, взял горячий, завернутый в газету пирожок. Откусил. Тесто было грубым, начинка — рубленое мясо с луком и перцем. Не ники-ман, который он знал, а что-то другое, более простое, но сытное. Вкус был чужим, но не неприятным.

— Ты местный? — спросил Юкио у мальчишки.

Тот кивнул, сжимая монету в кулаке.

— Отец на войне пропал. Мать работает на складе. Я помогаю.

— Где отец пропал?

Мальчишка пожал плечами, но глаза его стали осторожными.

— На западе. Говорят, там еще воюют. За Екатеринбургом. Рейх... — он запнулся, словно сказал лишнее.

Юкио не стал расспрашивать. Он доел пирожок, бросил газету в урну и вернулся в вагон, чувствуя на спине взгляд мальчишки.

Поезд тронулся.

Дальше путь шел на юго-восток, вдоль Уссурийской железной дороги. За окном пейзаж менялся медленно. Леса становились гуще, потом снова уступали место полям и редким деревням. Юкио смотрел на дома — деревянные, рубленые, с резными наличниками, которые казались здесь чужими и дикими. На крышах многих домов висели японские флаги — по приказу властей, понял Юкио, но флаги были выцветшими, потрепанными, словно их повесили давно и больше не меняли.

В одном месте поезд замедлил ход, проходя мимо кладбища. Оно тянулось вдоль путей на сотни метров — деревянные кресты, покосившиеся оградки, редкие памятники с красными звездами. Юкио заметил, что некоторые могилы были свежими, с венками из пластиковых цветов. А на самом краю кладбища стоял новый обелиск — черный камень с японскими иероглифами. «Павшим воинам Великой Восточной Азии». Русские могилы и японский памятник. Жизнь и смерть, перемешавшиеся в этой земле так плотно, что уже нельзя было разобрать, где чье.

Потом пошли сопки. Они становились всё круче, ближе, словно сопровождали поезд, провожая его к конечной цели. В распадках между ними Юкио видел поселки — несколько десятков домов, магазин, школу. Иногда — заводскую трубу, выпускавшую белый пар в серое небо. Надписи на зданиях были на двух языках, но японские всегда сверху, русские — мельче, будто нехотя.

Ближе к полудню поезд прошел Уссурийск. Здесь была большая сортировочная станция, и Хаябуса замедлил ход, пропуская товарные составы. Юкио смотрел, как мимо проплывают платформы с лесом, углем, контейнерами, на которых было написано Тоёхара, Токио, Осака, а иногда — латиницей: San Francisco, Seattle. Торговля с Тихоокеанскими Штатами шла через Владивосток, и Юкио вдруг остро почувствовал, что едет не на окраину, а в сердце новой экономики. Город, который владел Востоком. Теперь он владел и проливами, и путями, и связями между осколками старого мира.

За Уссурийском местность стала ровнее. Лес отступил, уступив место полям, а потом — предместьям. Юкио увидел первые многоэтажные дома — серые бетонные коробки, построенные, видимо, еще при русских, и новые кварталы, аккуратные, с черепичными крышами, возведенные японскими строительными компаниями. Между ними зияли пустыри, заросшие бурьяном, и ржавели остовы недостроенных зданий — напоминание о том, что война здесь закончилась не так давно.

Поезд снова замедлил ход. В проходе зашуршали шаги, кто-то из пассажиров начал собирать вещи.

Юкио выглянул в окно. Вдали, на горизонте, он увидел море. Серое, холодное, с тяжелыми волнами, которые бились о береговые укрепления. А над морем, на высоких сопках, раскинулся город.

Он был огромен. Больше, чем Юкио ожидал. Амфитеатром спускался к бухте, утыканный портовыми кранами, трубами, антеннами. Старые русские здания из серого камня соседствовали с новыми японскими постройками из стекла и бетона. Золотые купола православной церкви, которую, как знал Юкио, превратили в музей имперской экспансии, тускло блестели на солнце. А на самой высокой точке города, над вокзалом, реяло огромное багровое полотнище с хризантемой.

Юкио перевел взгляд ниже, на указатель при въезде в город. На нем было два названия. Крупно, японскими иероглифами: Тоёхара — Столица Дальневосточного Округа. А ниже, мельче, словно по ошибке забытая кем-то: Владивосток.

Он усмехнулся. Город не сдавался даже в названии.

Поезд начал тормозить. Сзади послышалось движение, и в дверях купе появился полковник Танако. Он был в форме, свежий, словно и не спал всю ночь, но Юкио заметил мешки под его глазами.

— Приехали, Танака, — сказал полковник, поправляя фуражку. — Добро пожаловать в столицу Дальнего Востока.

Он посмотрел на Юкио с любопытством, оценивая реакцию.

— Нервничаешь?

— Нет, — ответил Юкио, и это было правдой. Он не нервничал. Он чувствовал что-то другое — странное, почти незнакомое. Возбуждение? Предчувствие? Или просто ветер, который дул с моря и бил в стекло, обещая перемены.

— Зря, — усмехнулся Танако. — Нервничать полезно. Держит в тонусе.

Поезд дернулся в последний раз и остановился. За окном поплыла платформа, люди, сумки, военный патруль у выхода, женщины с цветами — кто-то встречал, кого-то провожали.

Юкио поднялся, взял сумку и коробку с пельменями, которые мать заботливо упаковала. Взглянул в окно в последний раз.

Город спускался к морю, огромный, чужой, непохожий на всё, что он знал. Город, который называли Владивосток и Тоёхара. Город, который пережил войны, разделы, и теперь ждал нового хозяина. Или нового слугу.

— Пошли, Танака, — сказал Кэндзи из коридора. — Нас встречают.

Юкио шагнул за порог купе. Позади остался Токио, мать, дом, праздничный шум, пестрый автопром и уютные улицы. Впереди было холодное море, высокие сопки и город, где заканчивалась одна империя и начиналась другая.

Он вышел из вагона и вдохнул воздух Владивостока. Соленый, холодный, пахнущий водорослями, рыбой и чем-то еще, неуловимым — может быть, свободой. Или тоской. Он еще не мог различить.

Глава 2 Владивосток

Глава

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.