Валерий Чхеидзе
Выкованные в бою

Предисловие

Дорогой читатель,

Перед тобой – не просто книга. Это сердце, вынутое из груди. Это история двух мужчин, которые стали братьями. История страны, которая стала Матерью. История войны, которая стала судьбой.

Один из этих мужчин – «золотой ребёнок», для которого весь мир был площадкой для игр, а ответственность – пустым звуком. Другой – из тех, кого жизнь била с пелёнок, не ожидая ответа. Их дороги не должны были пересечься. Их взгляды на Родину были, казалось, одинаково холодны. Они не пели гимнов на кухнях и не размахивали флагами. Они просто жили. А потом – пришла война.

И попали они, по воле случая или по высшему замыслу, не куда-нибудь, а в одно подразделение. Не в простое, а в то самое, где долг перестаёт быть словом из устава, а честь – парадным мундиром. Где земля пахнет порохом и правдой. Где в окопах, под свист ветра и металла, рождается нечто большее, чем человек – рождается патриот.

Эта книга – о превращении. О том, как в горниле испытаний выплавляется настоящая, не показная любовь к Отечеству. Не та, что кричит с экранов, а та, что молча стоит насмерть за клочок родной земли. За товарища, прижатого к этой земле рядом. За тишину в родном городе, которую они, здесь, куют грохотом.

Часть событий в этой книге вымышлена – имена, детали, диалоги сплетены в ткань повествования для сохранения живого дыхания истории. Позывные живых изменены – из уважения к их пути. Но имена павших – неизменны. Они высечены здесь, как на граните. Потому что большинство описанного – реальная история. Наша история.

Я служил в этом батальоне. Я дышал этим воздухом. Я помню каждый смех перед рассветом и каждую молитву перед боем. И я видел, как в глазах самых отчаянных и самых сломленных загорается одна и та же искра – осознание, ради чего стоит жить. И ради чего – не страшно умереть.

Это книга не о войне. Она – о поиске правды. О том, как перипетии судьбы в самый нужный момент приводят людей в самое нужное место. И это место – не на карте. Оно – в душе. Там, где прорастает понимание: патриотизм не даётся с рождением. Он завоёвывается. Он выстрадан. Он оплачен кровью, потом и той самой ответственностью, которой когда-то не было.

Они пришли разными, чужими, сомневающимися. Они остались братьями, верными, знающими. Они обрели то, что ищет каждый, даже не осознавая этого: свою истинную принадлежность. Не к идее, навязанной кем-то, а к земле, к людям, к долгу перед ними.

Их путь – это и есть путь к Родине. Долгий, тяжёлый, смертельно опасный. Но единственно верный.

Именно так и становятся патриотами.

Вечная память павшим. Вечная слава – живым.

С глубочайшим уважением и верой,

Автор

Глава 1. Золотой ребенок

Воздух в «Турандоте» пахнул новенькой кожей, дорогим табаком и властью. Не той, о которой пишут в учебниках, а той, что ощущается кожей – тёплой, обволакивающей, как шерсть кашемирового пальто. Сергей полулёжа развалился в глубоком кресле, одной рукой обнимая хрустальный бокал с «Дом Периньон», другой – тонкий стан Кати, которая что-то щебетала ему на ухо. Её слова растворялись в общем гуле голосов, смеха, звоне стекла. Он не вслушивался. Он наблюдал.

Со своего места, в самом сердце ложи, он видел всё: блеск часов на запястьях, манерные жесты, оскалы зубов в улыбках. И он чувствовал – нет, он знал – что между ним и этим миром существует фундаментальная разница. Они здесь были. Он здесь принадлежал. По праву рождения. По праву крови.

Его телефон, лежащий на столешнице из чёрного мрамора, беззвучно вспыхнул. Сообщение от отца: «Завтра в 10 у ректора МГИМО. Не опоздай». Сергей усмехнулся, ленивым движением пальца смахнул уведомление. Какая разница? Ректор – это такой же наёмный менеджер, только в очках от «Прада». Он когда-то приезжал к ним на дачу в Жуковку, пил коньяк с папой, и в его почтительных кивках, в том, как он произносил «Пётр Иванович», была та же музыка, что и в голосе швейцара в их доме. Музыка иерархии. Сергей был на её вершине. Не потому что заслужил, а потому что родился в нужном месте, в нужное время. Он был элита.

Мысль эта грела его изнутри, как тот самый шампанское. Элита – это не про мозги. Мозги есть у его репетиторов, и они за деньги выливают эти мозги в его голову. Элита – это не про труд. Трудятся строители его новой квартиры в Хамовниках. Элита – это состояние. Как цвет глаз. Как группа крови. Он – носитель особого кода. Кода доступа.

Катя что-то спросила, склонив голову. Он посмотрел на неё, на её идеальную, будто созданную лучшими косметологами Москвы кожу, на взгляд, в котором читалась лишь одно – ожидание его реакции. И он поймал себя на мысли, что видит её не как человека, а как элемент интерьера. Красивый, приятный на ощупь, но… сменный. Так же, как сменны были эти «друзья», что окружили его сейчас: Стас, сын какого-то замминистра, вечный двигатель тусовок; Марк, чей отец владел сетью чего-то там; Лера, которая только и могла, что обсуждать бренды. Лизоблюды. Но что с того? У каждой царской особы есть свита. Главное – знать, что ты царь.

– Сереж, ты меня слушаешь? – надула губки Катя.

– Я всегда тебя слушаю, – автоматически ответил он, глядя поверх её головы на танцпол, где двигались сотни таких же, как он, избранных. Потомков удачливых девяностников, принцев нулевых. – Просто думаю.

– О чём?

Он повернул к ней лицо, и в его глазах вспыхнул тот самый холодный, уверенный блеск, который он подсмотрел у отца.

– О том, что завтра меня ждёт МГИМО. Папин подарок.

– Офигеть! – в её глазах вспыхнул неподдельный, алмазный восторг. Это был правильный ответ. Он утверждал его статус. – Поздравляю! Это ж круче всех!

– Ну, – он сделал небольшой глоток, отставил бокал, – для кого-то это цель всей жизни. Для меня – просто следующий этап. Как получить права. Просто бумажка, которая открывает некоторые двери.

Он говорил это с лёгкой, почти незаметной снисходительностью. МГИМО было не мечтой, а следующим логичным шагом. Так же, как после «Бучи» они поедут к нему в Хамовники, где его ждал ещё один подарок – ключи от нового «Порш Кайен» в гараже. И так же, как эта квартира в 250 метров была не жильём, а декларацией. Посланием миру: «Я здесь. И я – на этом уровне».

В голове у него не было ни тревоги, ни сомнений. Была лишь спокойная, гранитная уверенность в том, что мир – это система лифтов. Одни толкаются в давке на чёрной лестнице. Другие едут на грузовом. А его лифт – золотой, с отдельным входом, и он мчит его на самый верхний этаж, туда, где находится смотровая площадка под названием «жизнь». И с этой высоты все остальные люди казались мелкими, суетливыми, почти неразличимыми.

Вспомнил вдруг родителей. Мать сегодня звонила, взволнованная: «Сереженька, я тут на ретрите по женской энергии, нас научили новым практикам! Ты только представь, сила намерения!» Он вежливо промычал в трубку, думая о том, что её «поиски себя» – это такой же аксессуар, как её сумка «Биркин». Дорого, модно, бессмысленно. Отец… Отец был другим. Он был не аксессуаром, а архитектором. Тем, кто строил эти самые лифтовые шахты. Его мало интересовала мораль, традиции, уважение к каким-то там «старшим». Его интересовали рычаги. И Сергей был его главным, живым проектом. Наследником. Продолжением империи.

– Поехали ко мне, – сказал он Кате, не как просьбу, а как констатацию факта.

– А твой Порш уже пригнали? – спросила она, и в её голосе зазвенела та самая, знакомая нота – смесь лести, зависти и желания быть причастной.

– Пригнали, – кивнул он, вставая. Пиджак от «Китона» мягко лег на его плечи. – Покатаемся, если хочешь.

Они вышли из клуба в московскую ночь, которая здесь, в центре, была яркой и безопасной, как витрина бутика. Его «Кайен», мрачный и могучий, ждал у входа, и водитель-охранник молча открыл дверь. Сергей сел на заднее сиденье, Катя пристроилась рядом.

Машина тронулась, бесшумно разрезая ночной город. Он смотрел в окно на мелькающие огни. Вот он, его мир. Красивый, отполированный, лишённый шероховатостей. Мир, в котором всё решают связи и наличные. Мир, в котором у него нет и не может быть никаких забот. Потому что заботы – это для тех, кто внизу. Для тех, кто борется. А он? Он просто плывёт по течению, которое для него специально проложили. И это течение несёт его прямо в самое сердце будущего, к титулам, возможностям, власти.

Единственная тень, мелькнувшая в его сознании, была похожа на облачко на идеально ясном небе. Быстрое, почти неосязаемое. А что, если однажды это течение куда-нибудь вынесет? Не туда, куда он хочет? Но он отогнал эту мысль. Элита не плывёт по течению. Элита задаёт течение. А он был элитой. Этим всё было сказано.

Машина свернула к его дому. Жизнь без забот продолжалась.

Глава 2. Жизнь, полная забот

Тверская осень пахла не опавшей листвой, а кислой прелью, гнилой картошкой и безнадёгой. Воздух в избе был густой, спёртый, пропитанный парами самогона и немытого тела. Пётр лежал на топчане, прислонившись спиной к холодной бревенчатой стене, и слушал. Сквозь тонкую перегородку доносились хриплые всхлипы матери и тяжёлое, храпящее дыхание отчима. Сейчас тихо. Но тишина эта была обманчивой, как лёд на ноябрьской луже – хрупкой плёнкой, под которой копошилась чёрная, жидкая грязь.

Он повернул голову. На другой кровати, под единственным целым одеялом, клубком свернулись Ванька и Мирослава. Девочке было шесть, мальчику – восемь. Их дыхание, лёгкое и частое, было единственным чистым звуком в этом доме. Петя смотрел на них, и в груди, под рёбрами, где у других людей должно биться сердце, у него сжимался холодный, каменный комок ответственности. Это был не выбор. Это был закон. Закон выживания. Он – старший. Значит, он – щит.

Крыша над коридором вечно подтекала. На полу стояло эмалированное ведро, и мерный, раз в несколько секунд, «плюх» капли в воду отбивал секунды этой бесконечной жизни. Тик-так. Плюх. Тик-так. Плюх. Музыка нищеты.

Он приподнялся, сунул ноги в стоптанные кирзовые сапоги, накинул фуфайку с чужого плеча. Надо было идти. Пять утра. До фермы Петряковых – пятнадцать километров пешком по разбитой грунтовке. Автобус ходил раз в сутки, да и денег на него не было. Точнее, деньги были – триста семьдесят рублей, завёрнутые в газетную бумагу и засунутые в щель под половицей. Это – на хлеб, на соль, на варежки Мирославе к зиме. Копейка в копейку. Мысль потратить их на проезд была кощунственной, как мысль съесть семенной картофель.

На кухне, в полумраке, он нащупал краюху чёрного хлеба, отрезал толстый ломоть, посыпал солью. Это был завтрак, обед, а может, и ужин. Запил ледяной водой из ведра. Глоток вызвал спазм в пустом желудке. Он стиснул зубы, привычным движением подавив волну тошноты. Боль была старым знакомым. Более постоянным, чем мать, более родным, чем пропавший брат.

Ренат. Старший брат. Уехал в город два года назад, обещал «пробиться», вытащить их всех. Прислал одну открытку с видом Москвы-сити, написал: «Тут, Петь, как в кино. Скоро и ты тут будешь». Потом – тишина. А полтора года назад пришло письмо на обрывке тетрадного листа, корявым почерком: «Петя, сел. Проиграл в долг. Срочно нужно 30 штук, иначе… Не пиши сюда больше. Извини». Петя тогда три ночи не спал. Тридцать тысяч. Это сто его месячных заработков у Петряковых. Это несбыточная сумма, как полёт на Луну. Он ничего не смог. И чувство стыда за эту беспомощность жгло его изнутри сильнее любого голода. Ренат пропал окончательно. Ещё один человек, стёртый этой жизнью в порошок.

Дорога на ферму в предрассветной тьме была пыткой. Ветер с поля сек лицо колючей изморозью, ноги ворочали липкую грязь. Он шёл, уткнувшись взглядом в землю под ногами, и его мысли были просты и чётки, как удары сердца: Дойти. Выстоять смену. Получить деньги. Купить хлеб. Вернуться. Проверить, целы ли Ванька с Мирославой.

Ферма Петряковых была не предприятием, а частным адом. Длинные, покосившиеся сараи, вонь навоза и разложения, визг свиней, похожий на детский плач. Геннадий Иванович, мужик с лицом запёкшегося мяса и свиными глазками, уже ждал его у ворот.

– А, Петька-сирота! Жив ещё! – его голос был хриплым, как скрип несмазанных ворот. – Бери вилы. Загон номер три чистить. И чтоб к обеду было сделано, а то обед отменю.

Никакого «доброго утра». Никаких договоров. Было понимание: ты раб, я – хозяин. И хозяин этот был абсолютно безнаказан. Участковый, дядька Степан, регулярно получал от Петряковых тушёнку, самогон и, поговаривали, пачку купюр за то, чтобы не замечать, как тут работают дети. Слово «МРОТ» здесь было таким же ругательством, как и слово «права». Работа оплачивалась «по справедливости», то есть по прихоти Геннадия Ивановича. Сегодня мог дать пятьсот, завтра – двести, а послезавтра – пинком под зад за «халтуру».

Петя молча взял ржавые вилы и пошёл к свинарнику. Холодная, липкая жижа заливалась за опорки. Он работал автоматически, двигаясь в ритме старой, изношенной машины. Вилы вонзались, тяжелая масса отлетала в сторону. Пот градом катился со лба, смешиваясь с едкой грязью. Он не думал о несправедливости. Он считал часы до конца смены. Каждый час – это шаг к дому. К ним.

В школе, куда он изредка являлся, была своя иерархия боли. Дети, сами из таких же полуразвалившихся семей, находили в нём идеальную мишень. Его мать, Алёна, была притчей во языцех. «Алёна-шлёха!» – дразнили они, и в их голосах не было даже настоящей злобы, лишь тупая, унаследованная жестокость. Отчим, дядька Витя, сидел за «дело с девочкой» из соседней деревни. Петя стал «педофильским отродьем». Он дрался. Не от злости, а от необходимости. Драка была языком, на котором здесь общались. Удар кулаком по лицу был пунктуацией. Он дрался молча, яростно, с холодной расчетливостью загнанного зверя. И его боялись. Но боязнь эта рождала не уважение, а ещё более изощрённую ненависть.

Главным же его соперником был не школьный задира, а тот, кто спал за тонкой стенкой. Отчим. Дядька Витя. Когда тот напивался, в его мутных глазах вспыхивало что-то плотоядное, липкое. Он бубнил что-то, глядя на Мирославу. Петя вставал между ними. Молча. Просто вставал, сжимая кулаки, глядя в эти пьяные глаза бездонным, взрослым взглядом. Он не говорил: «Тронь её – убью». Он этого не говорил. Он этим дышал. И дядька Витя, мыча что-то, отползал в свой угол. Пётр знал – это временно. Значит, надо быть начеку всегда. Каждая ночь – это дозор. Каждый шорох – потенциальная тревога. Он был часовым в этой разваливающейся крепости.

Вернувшись вечером, вымотанный до последнего сухожилия, он первым делом заглянул к детям. Ванька показал ему раскраску, которую дали в школе. Мирослава беззвучно прижалась к его грязной фуфайке. Он погладил её по волосам, и в его горле встал ком. Не от жалости к себе. От страха. Страха, что однажды его не хватит. Что этот щит треснет.

Он вышел на крыльцо, сел на промёрзлое бревно. В деревне Большая Бережа уже спустилась ночь – абсолютная, беспросветная, как смоль. Где-то там, за тысячу километров, в Москве, в это самое время, Сергей наверное, садился в свой «Порш», выбирал, в какой клуб поехать, или размышлял, какую из своих привилегий использовать завтра.

Одна страна. Один год. Один возраст.

Две разные вселенные, разделённые не расстоянием, пропастью. В одной – жизнь без забот. В другой – жизнь, которая и есть сплошная, ежеминутная, удушающая забота. И тиканье капель в ведро под протекающей крышей отбивало секунды до той поры, когда эти вселенные неизбежно должны были столкнуться.

Глава 3. Князь и челядь

Приёмная ректора МГИМО пахла не стариной и знаниями, а дорогим полиролем для мебели и сухой, безличной властью. Сергей ждал, развалившись в кожаном кресле, с видом гостя, который снизошёл до визита. Рядом, выпрямившись, как будто сам был частью интерьера, сидел его отец, Пётр Иванович Скоробогатый. Фамилия гремела в определённых кругах, как княжеский титул. Она была не просто говорящей – она была оракулом, предсказывающим исход любой сделки, любого разговора.

– Запомни, – отец говорил тихо, не глядя на сына, а созерцая портрет какого-то дипломата на стене. – Ты здесь не для того, чтобы учиться. Ты здесь для того, чтобы выбирать. Выбирать людей. Одни станут твоими руками, другие – кошельками, третьи – щитами. Остальные – фон. Челядь. Не путай роли.

Дверь открылась. Ректор, человек с лицом усталого дипломата и острым взглядом бухгалтера, вышел навстречу не с официальной улыбкой, а с подобострастной теплотой, адресованной исключительно Петру Ивановичу.

– Пётр Иванович, какой честью! И это, значит, Сергей Петрович? Будем рады видеть в стенах нашего скромного заведения.

«Скромного». Сергей чуть не фыркнул. Он видел по взглядам, по тому, как ректор почтительно пропустил отца вперёд, – его здесь уже знали. Знали его цену. Его цену. Он был не абитуриентом, а активом, который перевели на новый баланс.

Отцовские наставления висели в воздухе аудиторий, когда начались занятия. Сергей смотрел на своих однокурсников через призму этих слов. Вот этот, в очках, зубрила – потенциальный «исполнитель». Вот этот, с уже намётанным взглядом и часами покруче его – «связь» или «конкурент». А вот эти, робкие, из регионов, с горящими не по-детски серьёзными глазами – «челядь». Их надо было ставить на место сразу.

Случай представился на первой же семинаре по политологии. Преподаватель, молодой и идеалистичный, затеял дискуссию о социальной ответственности элит. Один паренёк из Воронежа, с горящими глазами, начал говорить о «моральном долге», о «возвращении долга обществу». Сергей слушал, лениво перекатывая в пальцах титановую ручку. Потом, не повышая голоса, вставил:

– Долг перед обществом? – Сергей удивлённо приподнял бровь. – Это как долг пастуха перед овцами. Мы обеспечиваем порядок. Кормим. Стрижём. Иногда – забиваем. Какая тут «благодарность»? Это биология, а не мораль.

В аудитории повисла тишина. Глаза воронежского парня наполнились не гневом, а растерянностью. Он готов был спорить с аргументами, но не с этой ледяной, циничной аксиомой. Преподаватель замялся. Сергей поймал на себе несколько взглядов. Не осуждающих. Заинтересованных. Так рождалась легенда.

День рождения, девятнадцать лет, должен был стать не праздником, а манифестом. Свита, теперь уже не просто школьные лизоблюды, а отборные сынки и дочки, которые уже успели оценить масштаб возможностей Скоробогатого-младшего, сгрудилась вокруг него на роскошной приватной вилле в Барвихе. Среди гостей были и новые лица – те самые «связи» с курса. Им надо было показать спектакль.

Валя появилась как раз вовремя. Она была из их же стаи, но другой породы – с острым, хищным взглядом и такой же холодной расчетливостью. Катя, его нынешняя спутница, что-то щебетала ему на ухо, держась за его руку. Сергей посмотрел на неё, потом на Валю, которая стояла у бара и смотрела на него через толпу, как смотрят на лот на аукционе. В его голове щёлкнуло.

Он поднялся, не спеша подошёл к бару, взял у бармена два бокала шампанского. Вернулся к Кате. Всё это время чувствуя на себе десятки глаз. Он протянул один бокал Кате.

– Спасибо за всё. – сказал он спокойно. – Наш контракт завершён.

Она замерла, не понимая.

– Что?

– Ты свободна, – уточнил он, и его голос был лишён даже намёка на эмоции. Потом повернулся, сделал два шага к Вале и протянул второй бокал ей. – А ты готова подписать новый?

В зале на секунду воцарилась гробовая тишина, которую тут же взорвал сдержанный, восхищённый гул. Катя побледнела, потом, сдавленно всхлипнув, убежала. Валя же, с лёгкой, победной улыбкой, приняла бокал. Это был не просто жест. Это был перформанс. Сообщение: правила, мораль, этика – это факультативы для тех, у кого нет силы всё переписать. Сергей писал свою историю, и глава про «верность» в неё не входила.

Позже, в курительной комнате, затянутой густым дымом сигар, Стас, его главный лизоблюд, с таинственным видом достал маленький серебристый пакетик.

– Серега, это… для смелых. Хочешь стать настоящей легендой?

Сергей посмотрел на белый порошок. Это был ещё один рубеж. Ещё одна дверь, в которую могли войти только избранные. Он кивнул. Ритуал был простым, почти бытовым. Резкий химический запах, потом – пустота в висках. А через мгновение – прилив. Не тепла, а ледяной, безэмоциональной ясности. Мир отщёлкнул, как хорошо собранный механизм. Каждый человек в зале стал понятной функцией. Все эти люди вокруг – просто фигуры на его доске. Он чувствовал прилив сил, граничащий с ощущением, что он может распоряжаться самой реальностью.

Именно в этом состоянии он сам сел за руль своего «Порш Кайен», чтобы возглавить кортеж из таких же дорогих машин, несущихся по ночной Рублёвке. Сирена и мигалки «ДПС» стали лишь досадной помехой в его триумфальном шествии. Он притормозил, опустил стекло. К машине подошли два инспектора, суровые, уставшие. Охранник, ехавший сзади на «Гелендвагене», вышел и, не повышая голоса, что-то сказал им на ухо, показав паспорт с фамилией, которая значила больше любого удостоверения.

Лица инспекторов изменились. Суровость сменилась на мгновенную, ледяную растерянность, затем – на почтительное смущение. Они что-то пробормотали, сделали отдающий честь жест и буквально ретировались, развернувшись и уехав в темноту, как будто их и не было.

Сергей опустил стекло, глотнул ледяного ночного воздуха. В салоне воцарилось благоговейное молчание, прерванное восторженным выдохом Стаса:

– Бля… Серега, ты… ты бог.

Сергей не ответил. Он лишь улыбнулся про себя, завёл двигатель и нажал на газ. Машина рванула вперёд, в сверкающую ночь, принадлежащую ему. Он чувствовал вкус кокаина на языке и вкус абсолютной, беспрепятственной власти в каждой клетке тела.

Вот оно. Он был доволен. Его «друзья» были впечатлены до глубины своих продажных душ. Он стал не просто богатым сынком. Он стал легендой МГИМО. Ходячим мифом о том, что для некоторых закон – не писан, мораль – не указ, а жизнь – это бесконечный праздник без последствий.

Какое время, такие и легенды. Время циничных князей, для которых весь мир – челядь. И Сергей Петрович Скоробогатый восседал на своём троне из денег, связей и кокаина, даже не подозревая, что далеко-далеко, в Тверской области, в доме с протекающей крышей, жил часовой по имени Пётр. Часовой, у которого не было ничего. Кроме железной воли и ничего не теряющего человека. А это, как известно, самая опасная в мире комбинация. И их вселенные, движимые разными законами, уже неумолимо сближались.

Глава 4. Пуд соли

Пётр возвращался с фермы. Дорога, укатанная тоской, теперь казалась чуждой. Под ногами хрустел не снег, а что-то другое. Казалось, мир вокруг рассыпался в труху, и он шёл по этим осколкам. В кармане – ноль рублей. Не триста семьдесят, завёрнутых в газету, а полный, оглушающий своей пустотой ноль.

День начался как ад, а закончился как катастрофа. Ещё утром Геннадий Иванович метался по ферме, бледный, с трясущимися от жира щеками, орал на всех подряд. «Мясо! В городе паника! Говорят, грипп свиной!» Потом, словно по волшебству, которого здесь никогда не водилось, во двор въехали машины. Белые, с синими полосами. И чёрные, без полос. Из них вышли люди в форме и в гражданском, с камерами и блокнотами.

Весь цинизм мира сконцентрировался в нескольких сценах.

Сначала – Геннадий Иванович, пытающийся сунуть пачку денег старшему из приехавших в химзащите:

– Да это же всё ерунда, товарищ начальник! Сами понимаете, бизнес… Конкуренты наговаривают!

Чиновник отстранил его руку, как от грязной тряпки, с лицом, выражающим брезгливый интерес:

– Не «товарищ». И не «начальник». Вы – собственник объекта, где выявлено грубейшее нарушение ветеринарно-санитарных норм, повлёкшее риск для здоровья населения. И, как я вижу, ещё и использование детского труда. Это уже статья, понимаете? Не взятка.

Потом – Надежда Ивановна, с истерикой бросавшаяся к полицейским, когда те заводили её мужа в автозак:

– Да что вы делаете-то?! Мы их кормим! Они же сами приползают, сироты убогие! Без нас бы сдохли!

Один из оперативников, молодой парень, не выдержал:

– Кормите? А зарплату им платите по Трудовому кодексу? Договоры оформляете? Или они у вас, как крепостные? Отойдите, гражданка.

А потом на Петю навели камеру. Женщина-репортёрша с накачанными губами и холодными глазами сунула ему под нос микрофон:

– Подросток, скажите, вас здесь заставляли работать? Били? Угрожали? Как долго вы тут в антисанитарных условиях…

Пётр смотрел на неё, на этот макияж, на деланное сочувствие в голосе, за которым пряталось жаркое любопытство к «горячке». Он видел, как её взгляд скользит по его рваной фуфайке, грязным рукам, ищет «картинку». Он молча развернулся и пошёл прочь. Его молчание было громче любых слов. Это был приговор не Петряковым, а всей этой системе, где он был не человеком, а «сиротой убогим», удобным и для эксплуатации, и для репортажа.

Дорога домой заняла вечность. Мысли бились, как мухи в стеклянной банке: Нет работы. Денег нет. Завтра есть нечего. Ванька, Мира… В груди поселилась тяжёлая, свинцовая пустота. Опускались руки. Впервые за долгие годы он позволил себе эту роскошь – чувство полного, беспросветного отчаяния.

Деревня Большая Бережа встретила его огоньком в окне магазина «Продукты». У него сегодня был день рождения. Восемнадцать. Совершеннолетие. Он зашёл внутрь. За прилавком – тётка Люда, с вечно подозрительным лицом.

– Тётенька Люд, – голос его звучал хрипло, чужим. – Можно… в долг? Самый маленький торт. И конфет грамм двести.

Тётка Люда посмотрела на него поверх очков, вздохнула так, словно он просил не торт, а её почку.

– Петька, да ты что? Твои-то родичи уже в долгу как в шелку. Твоя мамаша сегодня только взяла бутылку «Беленькой», закусь, сиги… На две штуки с хвостиком. Сказала, сыну на день рождения. Так что извини. Не положено.

Цинизм этого удара был точен, как удар ножом. Они отмечали. В его день рождения. На его, Петин, будущие, ещё не заработанные деньги. На деньги, которых теперь не будет вообще. Они пили за него, пока он шёл по разбитой дороге с ощущением, что мир рухнул.

Он вышел из магазина. Сумерки сгущались, превращаясь в ночь. Он сел на замерзшее бревно у своего дома и просто смотрел в темноту. Руки безвольно лежали на коленях. Что делать? Идти куда-то? Куда? Жаловаться? Кому? У него не было сил даже на злость. Только холодная, всепоглощающая усталость.

Из темноты послышались тихие шаги. К нему подсела Настя. Она жила через три дома, в такой же развалюхе, но с бабкой, которая ещё держалась. Настя не говорила лишних слов. Она просто сидела рядом, плечом к плечу, даря молчаливое, твёрдое тепло.

– Слышала, про Петряковых, – наконец сказала она тихо. – По всей деревне уже трезвонят.

Пётр только кивнул, сжав кулаки.

– Мамка моя… Они там… бухают. На мой же день. В долг.

Настя вздохнула. Не жалостливо, а с каким-то своим, знакомым пониманием.

– У меня бабка говорит: когда дно проваливается, ногам уже некуда падать. Значит, можно оттолкнуться.

– От чего оттолкнуться? – голос Петра сорвался на шёпот, в котором дрожала вся накопленная горечь. – От грязи? От голода? Я Ваньку с Мирой кормить не смогу завтра. Понимаешь? Не смогу.

Он закрыл лицо руками. Это был жест не слабости, а последней попытки удержать в себе что-то человеческое, что не превратилось ещё в лёд.

Настя положила свою узкую, сильную ладонь ему на затылок. Жест был не ласковый, а скорее встряхивающий.

– Петь, слушай. У тебя руки есть? Голова есть? Ты за этих петряковских свиней больше, чем они сами, знал. Ты ж их, как своих неудавшихся родственников, изучал. Ты каждый кирпич здесь можешь вслепую положить. Ты не пропадёшь.

Он поднял на неё глаза. В темноте её лицо было бледным пятном, но глаза горели твёрдым, неярким огнём.

– А как? – спросил он, и в этом вопросе была уже не тоска, а первый, робкий поиск щели в стене.

– Не знаю, – честно сказала Настя. – Но у тебя есть я. И у меня есть ты. И есть они, – она кивнула на окно, за которым копошились Ванька с Мирой. – Это уже не «никого». Это уже – сила. Просто сейчас она спит. Её надо разбудить. Злостью. Или чем-то ещё.

Она вытащила из кармана своего поношенного пуховика две мятные конфеты в смятом фантике.

– С днём рождения, Петь. Будешь королём – вспомнишь, с чего начинал.

Он взял конфету. Глупая, дешёвая сладость. Но в этот миг она значила больше любого торта. Он развернул фантик, положил конфету в рот. Резкий вкус мяты прорезал ком в горле.

Руки больше не опускались. Они просто лежали на коленях, но уже не безвольно, а как инструменты, ожидающие команды. Усталость никуда не делась. Но к ней добавилось что-то ещё. Что-то острое, колющее, как осколок стекла в мёрзлой земле. Не надежда. Нет. Решимость. Решимость не дать этому миру растоптать тех, кто ему дорог. Даже если для этого придётся самому стать чем-то вроде острого камня на его дороге.

Он посмотрел на тёмное окно своего дома, откуда доносился хриплый смех матери и отчима. Потом на твёрдый профиль Насти. Потом в чёрное, бескрайнее небо.

Дно действительно провалилось. Значит, пора отталкиваться.

Глава 5. Предательство и пустота

Воздух в квартире в Хамовниках был таким же стерильным и безжизненным, как всегда. Сергей стоял посреди гостиной, смотря на огромное панорамное окно, за которым лежал покорённый, вечерний город. Но сегодня его взгляд не скользил по огням с привычным чувством собственника. Он был прикован к собственному отражению – красивому, холодному, пустому.

Он только что застал Стаса с Валей. В его же спальне. В его же кровати. Всё произошло с приглушённой, пошлой театральностью. Он заехал за забытыми часами и услышал смех. Не общий гул вечеринки, а интимный, сдавленный. Дверь была приоткрыта. И он увидел. Валя, с которой он встречался последние два месяца, её спина, изогнутая в знакомом ему изгибе, но теперь прижатая к груди Стаса – его главного лизоблюда, его шута, его тени.

Они не заметили его сразу. Он простоял несколько секунд, наблюдая. И в эти секунды не почувствовал боли. Не почувствовал ярости. Он почувствовал… интерес. Как учёный, наблюдающий за предательством лабораторных крыс. Потом он кашлянул.

Стас оторвался, и его лицо, всегда готовое сложиться в подобострастную ухмылку, исказилось первобытным, животным ужасом. Вера вскрикнула, натягивая на себя шелковый лиф. Сцена была гротескной.

– Сергей… Брат, это не то, что ты думаешь… – начал лепетать Стас.

Сергей поднял руку, жестом останавливая поток слов. Он посмотрел на Валю.

– Одевайся. И выметайся. Ты уволена.

Потом на Стаса:

– А ты… Ты останешься. Нам нужно поговорить.

Голос его был ровным, металлическим. В этом и была главная пытка – не крик, не скандал, а эта ледяная, безразличная тишина, в которой утопал их жалкий лепет.

Позже, когда Валя с вещами сбежала, а Стас, бледный как мел, сидел на краю дивана, Сергей налил себе виски. Не для того, чтобы напиться. Для ритуала.

– Знаешь, в чём твоя ошибка? – спросил он, глядя на тёмную жидкость в бокале. – Не в том, что ты её трахнул. Девчонок – миллионы. Твоя ошибка в том, что ты сделал это здесь. На моей территории. Ты перешёл черту. Ты решил, что можешь быть равен. Это смешно, Стась. Смешно и грустно.

Стас пытался что-то сказать, оправдаться, предложить «решить вопрос». Но Сергей уже вынес ему приговор. Не сейчас. Мгновенная расплата – для грубиянов. Ему нужна была казнь, растянутая во времени, прилюдная, изощрённая. И способ самоутверждения был только один – деньги и связи. То, чего у Стаса никогда не будет в его, сергиевом, масштабе.

Но сначала – родители. Он позвонил матери. Та взяла трубку на третьем гудке, голос её звучал приглушённо, будто из-под ватного одеяла.

– Сереженька? Солнышко? Ты знаешь, у меня сегодня была такая мощная расстановка по Хеллингеру… Я просто выжата. Не в ресурсе совсем. Что случилось?

Он рассказал, сжато, без эмоций.

– Ой, – разочарованно протянула мать. – Ну, какие же они все… примитивные. Не расстраивайся, найдёшь другую. И друзей новых найдёшь. Ты же магнит! А мне, извини, надо восстанавливаться, медитация в десять…

Он положил трубку, даже не попрощавшись. «Не в ресурсе». Вечный её оправдательный кондуктор. Ей было не до его «мелких драм», пока она копалась в своих надуманных психотравмах, словно в бесплодной почве.

Отец. Пётр Иванович взял трубку сразу, но в его голосе слышался фоновый шум – голоса, смех, звон бокалов.

– Сын, коротко. Выездное мероприятие, важные люди.

– Пап, тут ситуация, – начал было Сергей, чувствуя, как в его голос пробивается несвойственная ему нота – просьба о… понимании? Совете?

– Ситуация? – отец перебил его. – Сергей, слушай меня. Мир делится на тех, кто создаёт ситуации, и на тех, кто в них влипает. Ты кто? Если у тебя проблема с каким-то шутом или девкой – это не проблема. Это фон. Решай её как фон. Не отнимай у меня время ерундой. Я на тебя рассчитываю, ты должен быть выше этого. Всё.

Щелчок в трубке. Тупая тишина. Его отец, архитектор его вселенной, отмахнулся от него, как от назойливой мухи в дорогом ресторане. В груди у Сергея что-то ёкнуло. Не больно. Пусто. Как будто в роскошном зале его души выключили свет, и он остался один на один с призраками дорогой мебели.

Именно эта пустота и родила план. Яркий, циничный, дорогой. Он должен был унизить их так, чтобы все увидели разницу в кастах. Чтобы Стас понял, на каком дне пищевой цепи находится.

Он подождал пару дней. Стас, конечно, пытался загладить вину, рассылал униженные сообщения, звонил. Сергей игнорировал. Потом объявил в общем чате «Пиры Валгаллы»: «Завтра сбор. У меня кой-что есть. Только свой круг. Без приблуд».

На следующий вечер та же вилла в Барвихе. Та же свита, но атмосфера была натянутой, как струна. Все знали. Все ждали. Сергей появился последним, в идеальном костюме, с лицом непроницаемого идола. Он позволил Стасу прийти, зная, что тот не посмеет отказаться.

Вечер шёл своим чередом, но напряжение росло. Потом Сергей поднял бокал.

– Друзья! У нас тут недавно произошла одна… реорганизация. Некоторые переоценили свои позиции. Я решил это исправить. И заодно – сделать подарок нашему бывшему другу Стасу.

Он щёлкнул пальцами. На огромном экране вместо музыкального клипа вспыхнула презентация. Красивые графики, логотипы.

– Видите это? Это стартап в области доставки премиум-еды для домашних животных. Идея, между прочим, была у Стаса, – Сергей обвёл всех взглядом, в котором играла холодная усмешка. – Он так вдохновлённо рассказывал мне об этом месяц назад. Жалко, что вдохновения хватило только на болтовню.

Стас сидел, опустив голову, его уши горели багровым огнём.

– Так вот, – продолжал Сергей, – я выкупил эту идею. Номинально, конечно. И заключил эксклюзивный контракт на её реализацию с одной очень интересной компанией. – На экране появился логотип крупнейшего конкурента отца Стаса. – Они в восторге. Говорят, наконец-то видят свежую кровь. А твоему папочке, Стась, придётся объяснять акционерам, почему его единственный сын… прости, бывший сын и наследник, утопил его же нишевый проект, продав идею главным врагам. За символческую сумму в один доллар. В знак… нашего старого знакомства.

В зале повисла мертвая тишина. Это было идеально. Удар не по лицу, а по будущему. По статусу в своей же семье. Стас поднял на Сергея глаза, полые от животного страха и ненависти. Он что-то пробормотал, вскочил и, спотыкаясь, побежал к выходу. Все молчали. Потом раздался первый, нервный смешок. Потом другой. Скоро все смеялись – громко, истерично, с облегчением, что удар пришёлся не по ним. Сергей стоял, попивая шампанское, и смотрел на это. Он снова был на коне. Бог. Судья. Князь.

Но когда толпа разошлась, и он остался один в огромной, залитой светом гостиной, удовлетворение испарилось, как спирт с кожи. Его сменила та же леденящая пустота. Он сделал это. Унизил, раздавил, доказал своё превосходство. А что дальше? Отец не позвонил. Мать прислала смайлик в инстаграме.

Он подошёл к окну. «Отец должен меня зауважать, ведь я – это я». Мысль прозвучала в его голове с детской, нелепой наивностью. Он был лучшим? Избранным? Он никогда не задавался вопросом, по каким критериям. Критерий был один – быть сыном Петра Ивановича Скоробогатого. И все его «победы» были победой этого титула, этих связей, этих денег. Без них он был… никем. Пустым местом в дорогом костюме.

Внезапно, с мучительной ясностью, он вспомнил лицо Стаса в момент унижения. В этом лице был ужас, ненависть, отчаяние. Но было и что-то человеческое. Что-то настоящее. А что было в его, сергеевом, отражении в тёмном стекле? Красивая, холодная маска. Под ней – только ветер.

Он был лучшим в мире, который сам же и создал из папиных денег. И этот мир, такой блестящий и прочный, вдруг показался ему картонными декорациями. А где-то за их пределами была какая-то другая жизнь, другая реальность, где, возможно, существовали другие мерила. Но думать об этом было страшно. Значит, надо было глушить эту мысль. Глушить громче, ярче, дороже. Завтра он купит себе новую машину. Или найдёт новую девушку. Или новую, более изощрённую «игру». Ведь он – избранный. Он в это верил. Он должен был в это верить. Потому что альтернатива – взглянуть в ту самую пустоту – была невыносима.

Глава 6. Ад наяву, записанный под диктовку пьяных дьяволов

Воздух в избе теперь пропитался не просто перегаром и безнадёгой, а чем-то третьим, зловонным и липким – присутствием нового человека. Его звали дядя Гриша, хотя Петя был уверен, что это не его имя. Он пришёл с отчимом однажды вечером, принёс с собой ящик водки и толстую, грязную пачку купюр. Деньги пахли потом, чужой бензиновой тоской и чем-то металлическим, что заставляло ноздри щипать.

«Новый друг» оказался из породы молчаливых гиен. Сидел в углу, пил не торопясь, а его маленькие, заплывшие глазки безостановочно скользили по стенам, по убогой утвари, по Мирославе, заставляя Петю вставать и перемещаться, заслоняя её собой. Этот взгляд был страшнее отчимовых пьяных криков. В нём была холодная, расчётливая мерзость.

Работы не было. Деревня вымерла. Петя ходил по дворам, предлагал руки – колоть дрова, чистить снег. Смотрели на него с жалостью и опаской: «Сынок, да у нас самих… Да ты же из той семьи, с кем свяжешься…» Он возвращался ни с чем. А дома – бесконечный пир во время чумы. Взрослые пили, рвали в клочья воблу, орали то похабные песни, то вдруг начинали плакать о «разбитой жизни». Ванька и Мира прятались на печке, забившись в угол, как котята.

Голод – это не просто пустой желудок. Это существо, которое поселяется у тебя внутри, точит рёбра изнутри острыми когтями и шепчет на ухо гадкие, правдивые вещи. Петя видел, как Мира сосёт край одеяла, как у Вани в глазах появляется тусклая, апатичная плёнка. А на столе у пьяниц, среди окурков и оплёванной шелухи, лежала та самая пачка. Тысячерублёвые купюры, смятые, жирные. Деньги на водку, на закуску, на ещё один день беспамятства. Деньги, которые могли купить хлеба, молока, простой человеческой сытости на неделю.

Мысль созрела не как грех, а как приговор. Он не крал. Он конфисковывал. Взял своё. Ночью, когда храп в доме стал густым и рваным, как шум ветра в трубе, он прокрался, вытащил из-под спящей груди дяди Гриши одну хрустящую купюру. Тысяча рублей. Она обожгла пальцы, словно была раскалённой.

Утром его мир рухнул с тихим, методичным хрустом. Дядя Гриша проснулся трезвым и злым, как гадюка. Он пересчитал деньги. Медленно. Два раза. Потом поднял глаза на Петю, который собирался уходить «поискать работу».

– Пацан, – голос его был сиплым, без интонации. – Ты тут чего-то не то взял.

– Я ничего не брал, – сказал Пётр, чувствуя, как леденеет спина.

– Врёшь, сука, – отчим поднялся с лавки, шатаясь. – Григорий говорит – не хватает. Кто, кроме тебя? Я, что ли? Мать твоя? Она своих детей обокрасть может?

– Я не брал! – крикнул Пётр, но это уже была агония.

Дядя Гриша встал. Он был невысок, но плотен, как мешок с песком. Он подошёл к Пете, взял его за подбородок, заставил смотреть в свои мутные глаза.

– Я деньги с кровью делал. Каждую. Понимаешь? Каждую хуями выбивал. И ты, щенок, думаешь, можешь просто так… взять?

Потом началось. Это не было дракой. Это была казнь. Отчим держал его, а дядя Гриша работал. Молча, методично, с глухим присвистом. Кулаки, похожие на молоты, глухо шлёпали по рёбрам, по животу, по лицу. Мать сначала орала: «Перестаньте! Что вы делаете!», но потом, увидев, как Гриша вытаскивает из кармана пачку и суёт ей в руки ещё одну тысячу, заткнулась и отвернулась, уставившись в стену. Её молчание было громче любых ударов. Это был приговор: её сын стоил меньше двух тысяч рублей и спокойной пьянки.

Петра били долго. Пока он не перестал чувствовать боль, а лишь глухой, отдалённый грохот, как будто где-то далеко разбирали дом. Потом бросили в сенях, в грязь и навоз. Он лежал, глотая ртом холодный, вонючий воздух, и смотрел в низкое, серое небо. В голове не было мыслей. Была лишь одна, простая и страшная формула: Они могут нас убить. Сегодня. Сейчас.

Он не знал, как дополз до дома Насти. Видимо, инстинкт. Она вышла за дровами и увидела его. Не вскрикнула. Лицо её стало каменным. Она позвала бабку, и вдвоём они затащили его внутрь. Потом Настя, не сказав ни слова, ушла. Вернулась через полчаса, ведя за руки перепуганных Ваню и Мирославу. У девочки в руке была потрёпанная кукла, у мальчика – только дикий, немой ужас в глазах.

– Больше они там не останутся, – коротко бросила Настя своей бабке. Та, старая, сморщенная, как печёное яблоко, только кивнула, раздувая самовар: «Места хватит».

Ад, однако, не терпит пустоты. На третий день, когда Пётр уже мог кое-как двигаться, а Ваня с Мирой начали потихоньку оттаивать у печки, к дому Настиной бабки подкатила «девятка». Из неё вывалились отчим, мать и дядя Гриша. Они были в запое, но в том особом, агрессивно-тоскливом состоянии, когда нужна новая доза злобы.

Отчим начал ломиться в дверь, орать хрипло, слюняво:

– Где мои детишки?! Куда ты их спрятала, стерва?! Это моя кровь! Отдай!

Мать вторила ему, истерично и плаксиво:

– Петька! Ванюшка! Вы где? Мама здесь! Вернитесь! Они вас обманывают!

Дядя Гриша молча пинал калитку, тяжёлым, размеренным ударом, словно выбивая дверь в камере.

Настя заперла дверь на щеколду и встала перед ней, сжимая в руке тяжёлый чугунный ухват. Её бабка взяла кочергу. Пётр попытался встать, но тело не слушалось, и он рухнул на пол, лишь судорожно сжав в пальцах топор, который Настя сунула ему под руку.

– Вы твари! – кричала Настя сквозь дверь, и в её голосе не было страха, а была лютая, кипящая ненависть. – Вы их до смерти убьёте! Вы уже почти убили! Идите к чёрту! Здесь вам не рады!

– Ах ты, шмара деревенская! – орал отчим. – Я тебе всю хату разнесу! Я тебя… я тебя…

Он бил кулаком в старую древесину, и та трещала. Дядя Гриша присоединился. Казалось, вот-вот щепки полетят. Внутри дома Мира начала тихо, безнадёжно плакать. Ваня зажмурился.

И тут Настина бабка, та самая тихая старушка, неожиданно распахнула форточку. Она не кричала. Она сказала тихо, но так, что было слышно:

– Григорий Семёныч. Я тебя знаю. И про ту машину в лесу за Шанталовым оврагом знаю. И про то, кто в ней был. Уедете сейчас – может, и не вспомню. А тронешь мой дом – завтра же придут те, кому эта информация дорогого стоит. Не деньгами. Костями.

Наступила тишина. Такой тишины Пётр никогда не слышал. Даже храп в их избе не был таким гробовым. Дядя Гриша замер. Его заплывшее лицо стало землистым. Он что-то сипло пробормотал отчиму, потянул его за рукав. Тот ещё пытался бузиться, но Гриша рыкнул что-то короткое и страшное. Мать захныкала. И через минуту машина заурчала и уехала, забрав с собой этот острый, пьяный ад.

В доме повисла тишина, нарушаемая лишь сдавленными всхлипами Миры. Настя опустила ухват, её руки тряслись. Бабка медленно закрыла форточку, повернулась к ним.

– Ну, – сказала она просто. – Отбились. На сегодня.

Пётр лежал на полу, выпустив из рук топор. Слёз не было. Было ощущение, будто его вывернули наизнанку, промыли в ледяной воде и повесили сушиться на этом самом, треснувшем от страха полу. Он посмотрел на Ванечку, который с опаской выглядывал из-за печки, на Миру, прижимавшую к себе куклу. Потом на Настю. Она встретила его взгляд. В её глазах не было жалости. Было понимание. Понимание того, что они только что были на краю. И что этот край никуда не делся. Он просто отодвинулся на шаг.

И он понял. Теперь они были в одной лодке. Он, Настя, бабка, Ваня, Мира. Лодка была дырявая, их преследовали пираты-уродцы, а впереди – только холодное, бескрайнее море безнадёги. Но они были вместе. И это «вместе» было уже не просто словом. Это была единственная валюта, которая что-то значила в этом мире, где родная мать могла променять сына на бутылку, а чужой человек мог спасти тебя, пригрозив тайной про другого чужого.

Ад был наяву. Но в этом аду, среди вони страха и предательства, он нашёл нечто, похожее на братство обречённых. И это было страшнее и сильнее любой жалости.

Глава 7. Тень отца

Зима в Москве в тот год была странной – не холодной, а липкой, как сахарный сироп на дне бокала. Она въедалась в кожу и не смывалась. Так же въелась в Сергея атмосфера дома в Хамовниках, которая окончательно превратилась в театр абсурда.

Мать перешла все границы. Её «поиски себя» теперь напоминали клинический психоз. В один из вечеров Сергей застал её в гостиной, сидящей в круге из горящих свечей, в индейском головном уборе из перьев, купленном, судя по всему, в «Галерее». Она пыталась «вызвать дух Карла Юнга для консультации». Он смотрел на неё – размалёванную, с горящими нездоровым блеском глазами – и чувствовал не раздражение, а леденящее безразличие.

Но настоящий холод пришёл от отца. Пётр Иванович вызвал его в кабинет своего офиса на Мясницкой. Помещение было выдержано в стиле имперской роскоши: тёмное дерево, портреты классиков, ковёр, в котором тонули ноги. Отец не кричал. Он говорил тихо, и каждый звук падал, как ледяная сосулька.

– Рассказывай, – начал он, уставившись на сына пустыми, как шахтные стволы, глазами. – Про кортеж. Про кокаин. Про то, как ты, блядь, геройствовал перед дружками, а мои охранники оттирали тебя от гаишников. Мои охранники, Сергей. Мои. Они на меня работают. Значит, твоё дерьмо пахнет теперь мной.

Сергей попытался отшутиться. Отец перебил его, резко ударив ладонью по столу.

– Мелочи? У тебя в голове одни мелочи! Ты думаешь, твой статус – это как кожа, с которой не слезешь? Нет. Это тончайший лак. И каждый твой выкрик, каждая твоя глупость – царапина на нём. А когда царапин много, видна гнилая древесина. Моей древесины.

Он продиктовал новые правила. Жёсткие, унизительные. Строгий комендантский час. Отключение кредитных карт. Сергей слушал, и внутри него кипела ярость. На охранника, который сдал его. На весь этот мир, который вдруг потребовал от него дисциплины.

В этот момент в кабинет вошёл помощник и что-то тихо сказал отцу на ухо. Лицо Петра Ивановича на мигу исказилось гримасой досады.

– Хорошо. Спасибо, – он отмахнулся и посмотрел на Сергея. – Стас Семёнов. Его отец. Прыгнул сегодня с крыши своего офиса. Компания лопнула. После того как их ключевой проект ушёл к конкурентам. Твоими руками.

Отец произнёс это так, будто сообщал о поломке лифта. Сергей почувствовал, как под ложечкой ёкнуло что-то холодное. Смерть. Самоубийство. Из-за его мести? Но почти мгновенно мозг, отравленный безнаказанностью, нашёл оправдание. Он сам виноват. Слабый. Стас виноват. Предал. Я лишь нажал на кнопку.

Он ничего не сказал. Просто кивнул.

Но настоящий шторм грянул в университете. В ноябре 2022 года воздух был наэлектризован. СВО. Эти три буквы раскалывали всё. На одном из семинаров по международному праву декан, пожилой интеллигент, затеял осторожный разговор о ситуации. Он упомянул о «сложностях», о «вызовах». Сергей, уже раздражённый урезанием бюджета и ощущением петли на шее, не выдержал. В его голове смешались злость на отца, презрение к системе и искреннее, потребительское отчаяние.

– Сложности? Вызовы? – его голос, громкий и нервный, разрезал тишину. – Да это просто катастрофа! Конца и края не видно! И для чего? Ради каких-то абстрактных идей? Ради этой… архаики?

Декан осторожно попытался его остановить: «Сергей Петрович, давайте сохраним академический тон…»

Но Сергея уже понесло. Все его обиды вырвались наружу, облекаясь в циничный, поверхностный антивоенный пафос.

– Академический тон? Когда нам закрыли весь мир? Я должен сидеть в этой дыре, когда мои ровесники в Милане, в Париже? Когда нельзя нормально купить ничего? Ни машин новых, ни одежды нормальной! Это что, развитие? Это шаг назад в каменный век! Мы изолируем себя от всего цивилизованного мира! И ради чего? Чтобы доказать какую-то убогую, никому не нужную точку? Это безумие!

Он не видел в СВО трагедии народа или геополитики. Он видел только ущемление своих личных, мелких привилегий. Потерянный шопинг в Европе. Отсутствие новых «Поршей» в салонах. Невозможность похвастаться поездкой в Куршавель. Его протест был аполитичным и глубоко эгоцентричным.

Кто-то достал телефон. Ролик разлетелся мгновенно. Для Петра Ивановича это стало последней каплей. Он не стал вызывать сына для взбучки. Он просто решил проблему. Деньги, звонки, давление. Декан «передумал». Видео «исчезло». Вместо выговора Сергею вкатили… ничего. Инцидент был замят. Более того, отец, чтобы окончательно «занять сына делом», передал ему мелкий, но перспективный проект одного из своих холдингов. Проект был, по сути, украден у группы молодых IT-шников.

И в этот момент в голове у Сергея щёлкнуло.

Я могу и без него. Он всё решает, но победа – моя. Я вышел сухим из воды. Я даже профит получил. Он не смог меня сломать. Я… сильнее.

Это была иллюзия, монументальная и прекрасная. Он не увидел в отцовских действиях медвежью услугу. Он увидел слабость. «Папа от всего откупается. Значит, боится. Значит, мой ресурс – круче его связей. Это моя дерзость».

Безнаказанность, словно раковая опухоль, поразила последний здоровый участок его сознания. Вседозволенность стала не привилегией, а правом. Его правом.

Он вышел из отцовского кабинета с новым проектом в кармане и с новой, титанической уверенностью в душе. Отец смотрел ему вслед, и в его глазах была усталость управляющего, который видит, как дорогой алгоритм начинает выдавать опасные погрешности.

Сергей шёл по ночной Москве, и ему казалось, что он наконец-то выходит из отцовской тени. На самом деле, он просто зашёл в неё так глубоко, что уже не различал, где кончается тень отца и начинается его собственная тьма. Где-то далеко, в Тверской области, парень по имени Пётр учился выживать в настоящей тени. И эта тень закаляла сталь, в то время как сергеева – лишь разъедала душу. Столкновение этих двух вселенных из льда и из стали было уже не вопросом «если», а вопросом «когда».

Глава 8. Обречённость и остриё топора

Тишина в доме Настиной бабки была хрупкой, натянутой, как плёнка льда над прорубью. Пётр физически заживал. Ребра больше не ныли, сходящий синяк под глазом превратился в жёлто-зелёное пятно. Но душа заживала иначе. Каждый кусок хлеба, каждую ложку похлёбки из бабкиного скудного котла он воспринимал как кражу. Его взгляд, когда он видел, как бабушка отламывает себе меньший кусок, а Ване и Мире даёт поровну, был полон тихой, съедающей ярости – на себя.

Он был обузой. Живым воплощением проблемы, которую они, эти две женщины, взвалили на свои плечи из жалости, которая теперь грозила раздавить их самих. Он пытался. Обходил все дворы, все фермы в радиусе тридцати километров. Ответ был один: «Нет, сынок», «Не держим», «Ты же понимаешь…». Он понимал. Тень его семьи, тень скандала с Петряковыми и того ночного штурма легла на него несмываемым клеймом. Он был не просто сиротой. Он был проклятым.

Истинная беда подкралась не с грохотом, а с тихим, пьяным шёпотом в его же старой избе. Дядя Гриша, чей крохотный, пропитый мозг работал только в двух режимах – страх и алчность, пришёл к выводу: старуха знает слишком много. Про ту самую машину в овраге. Значит, её надо убрать. Это была не стратегия, а примитивный инстикт падальщика, почуявшего угрозу.

Он подогрел отчима, дядьку Витю, вывернув наизнанку его ущербное самолюбие.

– Слышь, Вить, – сипел он, наливая очередную стопку. – Баба та… старая карга. Это она детей твоих держит. Не она – они бы давно к матери приползли. И жена твоя, Алёна, она тебя за мужика считать перестала. Говорит, не можешь детей отнять у старухи. Позор. А если… если её не станет? Детишки-то куда денутся? К маме вернутся. И уважение к тебе вернётся.

Он сунул отчиму пару тысяч из своей вечно пахнущей чужим потом пачки. – На, это тебе за смелость. А потом ещё дам. Дело-то простое. Она же древняя. Топориком – раз, и всё. И все проблемы решены.

Отчим, чьё сознание давно растворилось в спирте, воспринял это не как подстрекательство к убийству, а как план по восстановлению статус-кво. В его пьяной, исковерканной вселенной это звучало логично. Убрать помеху. Получить деньги. Стать снова главным.

– Ага… – мутно пробормотал он, сжимая купюры в потной ладони. – Бабку… убрать. Правильно. Она мне всю жизнь портит.

Они выпили ещё, для «храбрости». А потом ещё. И когда в их головах воцарился не страх, а тупая, животная решительность, взяли инструменты. Два топора, оставшихся от деда, и монтировку, валявшуюся в сарае. И пошли. Тёмной, беззвёздной ночью.

Пётр в это время сидел на лавке в сенях, чинил Ванин рваный валенок. Он первым услышал тяжёлые, неуверенные шаги, звяканье металла. У него похолодело внутри. Он бросился к двери, успел крикнуть: «Настя! Не открывай!» – но было поздно.

Удар был таранным. Старая дверь не выдержала плеча дяди Гриши, подкреплённого алкоголем и адреналином. Они ворвались внутрь, как два медведя-шатуна, заполняя собой низкую горницу запахом перегара, пота и смертной угрозы.

Настя вскочила, заслоняя бабку, которая сидела у печи. В её руке блеснул тот самый чугунный ухват.

– Вон! – закричала она, и в её голосе не было страха, только чистая, белая ненависть. – Я вас предупреждала!

– Молчи, стерва! – рявкнул отчим, размахивая топором. – Где мои дети?!

Началась неразбериха, короткая, страшная, длиною в несколько секунд. Отчим бросился к закутку, где спали Ваня с Мирой. Бабка закричала, бросила в него чугунной сковородой. Дядя Гриша, увидев, что старуха пытается встать, решил действовать. Его топор взметнулся в воздухе не для устрашения, а для дела. Но Настя, отчаянная, бросилась между ним и бабкой.

Тупой, влажный хруст. Как будто разрубили тыкву. Настя замерла, её глаза округлились от удивления. Потом медленно осела на пол. Тёмная струя хлынула из виска на серые половицы. Бабка издала звук – не крик, а протяжный, животный стон, от которого похолодела спина.

Дядя Гриша на секунду застыл, смотря на топор, на тело. В его заплывших глазах мелькнуло не раскаяние, а досада. «Не ту».

Отчим, увидев это, весь его пьяный «героизм» испарился мгновенно. Он ахнул, выронил свой топор и, пятясь, с диким воплем выбежал вон, в ночь.

Пётр же в эти секунды не думал. Он существовал на уровне инстинкта. Он видел Настю. Видел её неподвижное тело. Видел кровь. Видел Гришу, который уже поворачивался к бабке, поднимая топор снова. И в его руке оказался тот самый топор, который выронил отчим. Он не почувствовал его веса. Только холод рукояти.

Он не замахнулся. Он просто всадил лезвие с такой силой, на какую был способен, в спину дяде Грише, между лопаток. Тот хрипнул, сделал шаг вперёд, упал на колени, потом навзничь, навалившись на тело Насти. Пётр стоял над ним, всё ещё сжимая топор, и смотрел на свою окровавленную руку. Тишина после этого была оглушительной. Её нарушал только сдавленный стон бабки да тиканье старых часов.

Участковый, дядька Степан, приехал довольно быстро – кто-то из соседей вызвал. Он увидел картину ада в миниатюре: две лужи крови, два тела, старуху в полуобморочном состоянии, и Петра, сидящего на полу у печи с пустым, ничего не выражающим лицом, с засохшей кровью на руках.

Логика была проста. Гриша – труп. Отчим – в бегах. Настя – жертва. Петя – с орудием убийства. Свидетельница-старуха в шоке. А участковому нужен был показатель. Особенно по тяжкой статье. В глубинке такие «раскрытые» преступления – редкость и большой плюс в отчёт. Нехитрым способом, намёками, давлением, историю перевернули. Не Гриша напал, а была «бытовая ссора между социально неблагополучными». Петя, мол, вступился за девку, но переборщил. Из потерпевшего он стал обвиняемым.

Перед этапом пришло письмо. От главы сельской администрации, сухим, казённым языком: «…Ваша бабушка, Смирнова Анна Ивановна, скончалась от острого сердечного приступа… Дети, Цепин Иван и Цепина Мирослава, как оставшиеся без попечения, направлены в специализированное учреждение… Мать, Цепина Алёна… лишена родительских прав…»

Письмо он сжёг, скрутив в трубочку от самокрутки, которую ему дал сосед по камере. Он не плакал. Он смотрел в бетонную стену, и внутри него что-то кристаллизовалось. Не ненависть. Не отчаяние. Нечто твёрдое, холодное и невероятно прочное. Он не сломался. Каким-то чудом. Видимо, ломать там уже было нечего – только сталь осталась.

На этапе, в тюремном вагоне, он встретил Алика. Тот был не похож на других – спокойный, с тихим голосом и пронзительными, словно видящими насквозь глазами. Он отбывал пожизненное. За то, что в пьяном угаре убил жену и двоих своих детей. История его была чудовищна в своей простоте и необратимости. Но в Алике не было злобы. Была странная, непоколебимая тишина.

– Я нашёл Бога, Петька, – говорил он ночами, пока вагон укачивал их в неведомую сторону. – Не в церкви той, что с золотыми куполами. А тут, внутри. В осознании, что я – чудовище. И что даже чудовищу можно дать шанс… не искупить, нет. Это нельзя искупить. А просто… нести этот крест. Не сгибаясь.

Он говорил о вере. Не в рай, а в свои силы. О том, что Бог, если он есть, посылает самые тяжкие испытания самым сильным. Не чтобы сломать. Чтобы закалить.

– Дорогу осилит идущий, – повторял Алик, и слова эти звучали не как банальность, а как заклинание. – Ты идёшь, Петь. Сквозь дерьмо, кровь и предательство. Ты идёшь. Значит, ты жив. И пока ты идёшь – у тебя есть шанс. Шанс всё изменить. Не для себя. Для них. Для брата и сестры.

Это была первая дружба в жизни Петра. Дружба обречённого с обречённым. Но в этой дружбе не было тоски. Была страшная, железная надежда. Надежда не на помилование, а на то, что однажды, пройдя весь этот ад до конца, он выйдет с другой стороны. Не сломленным. А заточенным. Как тот самый топор, что когда-то вонзился в спину чудовища. И тогда он найдёт своих. И заберёт их. И ничто уже не сможет ему помешать. Эта мысль стала его молитвой. Его воздухом. Его Богом.

Глава 9. Кокаиновый пир и конец иллюзий

Прошло два месяца. Два месяца сладкого, кокаинового безумия, в котором границы между реальностью и фантазией Сергея окончательно стёрлись, как мел на грифельной доске. IT-проект, украденный у команды айтишников, неожиданно для всех (и прежде всего для самого Сергея) стал приносить дивиденды. Не огромные, но стабильные, словно нефтяная скважина на заднем дворе особняка.

Пётр Иванович, отец, человек, привыкший измерять мир прибылью и влиянием, совершил редкую для себя ошибку: он поверил в гениальность сына. Тщеславие, эта ахиллесова пята его касты, сыграло с ним злую шутку. Он видел цифры в отчётах и решил, что их генерирует мозг его отпрыска, а не слаженная работа команды молодых специалистов, которые быстро смекнули, как управлять своим новым «боссом». Они преподносили ему свои идеи с таким подобострастным восторгом, с такими словами: «Сергей Петрович, как вы тонко подметили!», «Это гениально, мы сами до такого не додумались бы!», что он искренне начал считать себя провидцем цифровой эпохи. Они манипулировали им, как куклой, а он наслаждался представлением, думая, что дергает за ниточки сам.

Отец устроил в его честь банкет в закрытом клубе, куда допускались только по персональным приглашениям. Это был не просто ужин, это был ритуал посвящения. Петр Иванович, с лицом удовлетворенного патриарха, лично представлял его:

– Мой сын, Сергей. Не просто наследник. Стратег. Он своими руками развернул этот IT-проект, который все эксперты прочили в аутсайдеры. У него нюх. Настоящий нюх волка, как у меня в девяностых.

Сергей ловил на себе взгляды – оценивающие, заинтересованные, завистливые. Он пил шампанское и чувствовал, как кокаин, принятый в туалете полчаса назад, делает мир кристально ясным, а его самого – непобедимым. Да, старик. Ты сломался. Ты признал мою силу. Ты теперь нуждаешься во мне. Эта мысль была для него слаще любого наркотика. Деньги хлынули обратно, помноженные на его новообретённую «гениальность». Он снял пентхаус с видом на Москву-реку, завёл новый круг «друзей» – таких же, как он, сынков, но уже из более высокой лиги, где разговоры шли не о тусовках, а о сливе информации, лоббировании и «распилах» покрупнее. И, конечно, эскортницы. Девушки невероятной, почти неестественной красоты, которые были живым воплощением его успеха – молчаливые, покорные, дорогие аксессуары.

Мать окончательно уплыла в свои миры. Она сняла подмосковную виллу, где устроила нечто среднее между салоном духовных практик и сектой. Там собирались такие же потерянные, богатые души, искавшие смысл в ароматических палочках и ченнелингах с «плеядеанцами». Сергей, в один из вечеров, накачанный кокаином и презрением, нагрянул туда с парой новых приятелей «посмеяться».

Картина была сюрреалистичной. Мать в белых одеждах вела «медитацию соединения с кристаллом души». Её последователи сидели с закрытыми глазами. Сергей, громко смеясь, прошелся по залу.

– О, мам, ты теперь жрица культа? Сколько берёшь за сеанс общения с космосом? А можно записаться на изгнание демона кредитной истории?

– Серёжа, уйди, ты нарушаешь вибрации! – зашипела на него мать, но в её глазах читался не гнев, а панический страх быть униженной перед своей паствой.

– Какие вибрации, мама? Это ты у меня все вибрации украла своим вечным нытьём и поисками! Искала, искала себя – и нашла компанию лузеров! – выкрикнул он, и его голос, резкий и пронзительный, резал воздух. Это был не он. Это был кокаин, выворачивающий наружу всю чёрную, спрессованную годами обиду и презрение.

Он уехал, оставив её в слезах и сломанном «ритуале». Ему нужно было гасить эту внутреннюю дрожь, эту ярость, которую уже не мог заглушить даже порошок. Он сел в свой «Порш» и понёсся в Москву, в ночной клуб, где его ждали. Дорога была пустой. Музыка в салоне била в уши, мысли путались. И вдруг – в свете фар возникла фигура в светоотражающем жилете. Гаишник. Знакомый жест жезлом.

Лёд пронзил всё тело. Стой. Но мысль тут же была задавлена химической лавиной в мозгу. Нельзя. Ни за что. Опять позор. Опять отец. Опять унижение. Всё рухнет. Всё, что я построил. Все, кто теперь меня уважает. Кокаин подлил масла в огонь: Ты выше этого. Ты князь. Ты можешь всё. Он – никто. Пыль на твоём пути.

«Порш», могучий, как зверь, уже набрал скорость. Сергей не отрывал ноги от педали акселератора. Напротив, он вдавил её в пол. Турбины взвыли. Гаишник, ослеплённый фарами, на мгновение замер, поняв, что машина не снижает ход, а ускоряется. Он попытался отпрыгнуть в сторону, к обочине, но было поздно.

Удар. Не громкий. Глухой, короткий, как удар битой по мясу. В боковом зеркале на долю секунды мелькнула темная фигура, кувыркающаяся в воздухе, прежде чем исчезнуть в темноте кювета. Звук, врезавшийся в душу. Но Сергей не сбросил скорость. Он сжал руль до хруста в костяшках и понёсся дальше, в чёрную пасть ночи, как будто мог убежать от звука того удара, от того, что осталось там, на обочине.

Он доехал до своего пентхауса, загнал машину в подземный гараж. Руки тряслись. Он поднялся наверх, налил себе полный стакан виски, потом ещё. Алкоголь смешался с кокаином в его крови, создавая токсичный, оглушающий коктейль. Он не думал. Он пил, пока сознание не отключилось, и он рухнул на диван в одежде, в галстуке, в котором только что представляли «гениального управленца».

Его разбудил не звонок, а настойчивый, грубый стук в дверь. Голову раскалывало. Во рту было сухо и горько. Он открыл, ожидая увидеть приятеля или службу доставки.

На пороге стояли двое в строгой гражданской одежде, но с такими лицами, которые не оставляли сомнений в их профессии. За их спинами маячили люди в форме.

– Сергей Петрович Скоробогатый? – спросил старший, низким, не терпящим возражений голосом.

– Да… что? – прохрипел Сергей, пытаясь собраться.

– Сотрудники полиции. У вас есть право… – голос зазвучал как из-под воды. Сергей поймал отдельные фразы: «…дорожно-транспортное происшествие со смертельным исходом…», «…оставление места ДТП…», «…просим пройти с нами…».

Мир не рухнул. Он замер. Застыл в этой дверном проёме, в запахе вчерашнего алкоголя и дорогого парфюма, в лице оперуполномоченного, смотрящего на него не с подобострастием, а с холодным, профессиональным интересом. Это был взгляд на объект. На вещь. На проблему.

Это было начало конца. Конца иллюзий. Конца безнаказанности. Начиналась другая игра. И в этой игре связей и денег отца могло не хватить. Потому что на кону была не репутация, а человеческая жизнь. И Сергей, впервые за всю свою жизнь без забот, почувствовал под ногами не твёрдую почву особняка, а зыбкий, холодный лёд, который уже пошёл трещинами. И где-то в глубине, под этим льдом, шевелилось что-то чудовищное и неотвратимое – расплата.

Глава 10. Путь осилит идущий

СИЗО было не тюрьмой, а огромным, холодным холодильником, где души хранились на полках, ожидая суда. Воздух пах хлоркой, старостью и застоявшимся страхом. Петра приняли без энтузиазма, но и без лишней жестокности. Его история – убийство в бытовой ссоре – была здесь обыденностью, «бытовухой». Он был никем. Единицей в статистике. И это было хуже любого насилия – это было полное забвение.

Ночью, в тишине камеры, на него накатывали приливы такого горя, что он думал, не захлебнётся ли им. Настя. Её лицо в последний миг. Не ужас, а удивление. Почему я? Он чувствовал себя её убийцей. Не Гриша, не отчим, а он. Потому что это его мир, его проклятие настигло её. Никаких отговорок мозг не принимал. Была только голая, невыносимая правда: она умерла, защищая его семью, а он не спас её.

Мысли о Ване и Мире сводили с ума. Где они? В каком детском доме? Может, их разлучили? Кто-то их бьёт? Унижает? Он представлял себе худшее, и от этих картин хотелось биться головой о бетонную стену. Единственным якорем были воспоминания о разговорах с Аликом. О его спокойном голосе в тюремном вагоне. «Дорогу осилит идущий». Слова звучали в голове, но до сердца, окаменевшего от горя, не доходили.

Суд был коротким, как удар ножом. Судья, человек с усталым лицом бухгалтера, зачитал приговор монотонно, словно список покупок: «…признать виновным… с учётом отягчающих… назначить наказание в виде двенадцати лет лишения свободы в исправительной колонии строгого режима…» Двенадцать лет. Цифра прозвучала абсурдно. Это была не мера времени, а приговор к небытию. К тому моменту, как он выйдет, Ваня станет взрослым мужчиной, а Мира – незнакомой девушкой. Они его забудут. Он их уже потерял. И Настя мертва.

Вернувшись в камеру, он сел на нары и смотрел в одну точку. Мысль была одна, кристально чистая, как лезвие: Выход только один. Убить себя. Вопрос был лишь в способе. Разбить голову о раковину? Перерезать вены острой ложкой? Это казалось логичным финалом. Единственным актом справедливости, который он мог совершить – стереть себя, как ошибку.

И тогда, в самый тёмный миг, из глубины памяти всплыло не только слово, а целое ощущение. Голос Алика, негромкий, но налитый какой-то железной силой: «Дорогу осилит идущий, Петька. Не теряй веру. Пока идёшь – жив. Пока жив – шанс есть».

Он не плакал. Он сжал кулаки так, что ногти впились в ладони, оставив полумесяцы боли. Это была не молитва. Это была клятва. Он выживет. Не ради себя. Ради них. Чтобы найти. Чтобы забрать.

Тюрьма строгого режима была другим миром. Миром законов, иерархий и немедленного воздаяния. Его история, как это водится, пришла сюда раньше него. Когда его ввели в общий барак, десятки глаз уставились на него оценивающе. Среди них выделялся один – хозяин положения. Грузин Тенгиз, смотрящий за бараком. Широкий в кости, с приплюснутым носом боксёра и спокойными, всевидящими глазами.

– Ну что, новый, – голос у Тенгиза был низким, бархатным, без намёка на агрессию. – Рассказывай. Чего пришёл?

Пётр стоял по стойке «смирно», глядя в пол. Потом поднял глаза.

– Статья 105. Убил человека.

– Один? – уточнил Тенгиз.

– Один. Но не того, кто напал первым. Того, кто убил… девушку. Мою.

Он выложил всё. Без прикрас, без самооправдания. Про Настю, про бабку, про брата и сестру, про отчима, про участкового. Говорил ровно, сухо, как зачитывал протокол. Когда он закончил, в бараке стояла тишина.

Тенгиз долго смотрел на него, поглаживая усы. Потом кивнул.

– Сядь. Чай будешь?

Это было знаком принятия. Не дружбы, но признания: его история имеет право на существование в этом жестоком кодексе чести. Тенгиз взял его под своё крыло. Он был не просто авторитетом, он был природной силой. Справедливой, как весы, и несгибаемой, как рельс. Охрану он не боялся, но и не провоцировал. Заключённых не давал в обиду зря, но и беспредел не спускал.

Однажды молодой «оторван», новичок, пытался отобрать у старика-«опущенного» передачу. Тенгиз, не повышая голоса, подозвал его:

– Эй, пацан. Ты зачем деду конфеты берёшь? У тебя зубы болят, что ли?

– Да он… он же…

– Он кто? – Тенгиз встал, и вся его мощная фигура обрела вдруг опасную собранность. – Он здесь дольше тебя сидит. И человека он, в отличие от некоторых, не убивал. Отдай. И извинись.

Пацан, бледнея, вернул конфеты. Тенгиз не бил его. Он просто смотрел, пока тот не пробормотал извинения. Этого было достаточно.

Он приобщил Петра к спорту. В тюремном спортзале, пахнущем потом и ржавым железом, Тенгиз стал для него тренером, гуру, старшим братом.

– Сила – не чтобы бить, – говорил он, пока Петя выжимал штангу. – Сила – чтобы держать. Держать удар судьбы. Держать слово. Держать голову прямо. Каждый подход, каждый пот – это порядок. В теле и в голове.

И это работало. Физическая усталость заглушала душевную боль. Чёткий ритм тренировок, дыхание, боль в мышцах – всё это было осязаемо, реально. В этом был смысл. Петя смотрел на Тенгиза как на идеал. На человека, который, оказавшись на дне, не превратился в тварь, а выковал из себя железного стража собственного кодекса. Он был его Ренатом, братом, которого у него никогда не было по-настоящему.

И вот однажды по колонии прошёл клич, новый, небывалый. Объявление о наборе контрактников на СВО. Шёпот, а потом и громкий разговор на всех нарах: «Служить! Родину защищать! Зарплата – космос! Статью спишут! Льготы, квартиры! Шанс заново родиться!»

Петра этот шум достиг не сразу. Потом дошло. Шанс. Выйти. Не через двенадцать лет, а сейчас. Искать Ваню и Миру не из-за решётки, а на свободе. Он мучился несколько дней, а потом подошёл к Тенгизу, который чистил картошку в углу.

– Тенгиз, – начал Пётр, с трудом подбирая слова. – Про этот набор… Что думаешь?

Тенгиз не поднял головы, продолжая неторопливо водить ножом.

– Что думаю? Думаю, что правительство наше решило проблему кадров и проблему тюрем разом. Умно.

– А мне… стоит?

Тенгиз наконец посмотрел на него. Его взгляд был спокойным и глубоким.

– Петя, ты мужик. Сам решать должен. Тебе советы мои зачем? Чтобы потом, если что, на меня кивать? – Он отложил нож. – Мой дом здесь. Я это знаю. Выйду – всё равно вернусь. Код у меня такой. А у тебя… – он помедлил. – У тебя там, на воле, долги. Не денежные. Кровные. И тут сидеть – их не отдашь.

Пётр молчал. Тенгиз не сказал ни «да», ни «нет». Он обозначил выбор. Остаться в относительной, но тюремной безопасности, под его крылом. Или прыгнуть в неизвестность, в ад войны, но с призраком свободы в конце.

Мотивация Петра не имела ничего общего с патриотизмом или защитой родины. В его голове звучали другие слова: Реабилитация. Шанс. Справедливость. Это был способ смыть с себя клеймо убийцы не в тюремном душе, а в глазах закона. Получить право искать своих. Если не сейчас, то никогда. Двенадцать лет – это смерть. Это гарантированная потеря.

Он смотрел на объявление, приколотое к доске, и видел в нём не призыв, а контракт с дьяволом. Он продавал свою возможную жизнь там, на войне, за шанс вернуть жизнь здесь, на воле. За шанс исправить то, что, как он думал, исправить нельзя.

– Я пойду, – тихо сказал он вечером, глядя в потолок.

Тенгиз, лежавший на соседних нарах, только кивнул в темноте.

– Иди, Петя. И помни – дорогу осилит идущий. Ты и так уже прошёл половину ада. Дойдёшь и до конца. Только смотри в оба. Там, куда ты собрался, правила другие. Жестче наших.

Пётр закрыл глаза. Перед ним стояли не образы врага или знамён. Он видел лицо Насти, но уже без упрёка. Видел смутные силуэты Вани и Миры. Он шёл не на войну. Он шёл к ним. Через пекло, через пули, через новый вид тюрьмы – но вперёд. Это был его выбор. Его первый взрослый, страшный и единственно возможный выбор. Ось, на которой теперь вращался весь его мир.

Глава 11. Падение титана и сделка с судьбой

Тишина в кабинете следователя была густой, как вал, который вот-вот обрушится. Сергей сидел на жёстком стуле, повторяя уже в сотый раз свою выверенную адвокатами версию: «Я не видел его. Была ночь. Он, наверное, выскочил… Я испугался, запаниковал…» Следователь, мужчина с лицом гранитной глыбы, слушал его, монотонно постукивая карандашом по папке. В его глазах не было веры. Была лишь профессиональная, холодная усталость.

За стенами СИЗО кипела другая война. Конкуренты Петра Ивановича, почуяв слабину, подняли волну. Проплаченные СМИ, осторожные в формулировках, но безжалостные в интонациях, крутили историю про «мажора, насмерть сбившего сотрудника ДПС и скрывшегося с места». Фамилия «Скоробогатый» звучала теперь не как титул, а как ругательство в устах блогеров и на кухнях. Жертва обрела лицо: инспектор Денис Владимирович Семёнов, 34 года, женат, двое детей – девочка и мальчик. Брат – офицер, воюет на СВО. Образ был выстроен идеально: защитник порядка, семьянин, брат героя. На фоне этого Сергей выглядел исчадием ада, порождением алчности и вседозволенности.

Пётр Иванович метался в своём кабинете на Рублёвке, как раненый лев в золотой клетке. Его империя, выстроенная на песке связей и страха, дала трещину. Звонки «нужным людям» заканчивались короткими: «Пётр Иваныч, понимаешь, ситуация… давление… надо переждать». Его не бросали – с ним перестали разговаривать. Это было страшнее. Он чувствовал, как почва уходит из-под ног. Чтобы спасти сына от реального срока, а себя – от полного краха, нужно было отдать не просто много. Нужно было отрубить себе конечности. Это его убивало. Мысль о том, что придётся распродавать активы, делить империю, за которую он когда-то предавал и убивал, была для него мучительнее физической смерти.

А мать? Мать, конечно, ловила связь с космосом. В своём полупустом особняке она раскладывала карты Таро, жгла благовония и просила «Высшие силы о заступничестве для светлого душа Серёженьки». Её реальность окончательно растворилась в эфирных мирах, где не было ни уголовных дел, ни разбитых семей гаишников.

Но Пётр Иванович не был бы собой, если бы не нашёл лазейку. Через двойное дно своих старых схем он вышел на человека, теперь занимавшего кресло заместителя министра МВД. Когда-то этот человек был у него в долгу – не деньгами, а кровью. Теперь пришло время платить.

Встреча была короткой. В кабинете, пахнущем дорогой кожей и властью, было сказано немного. Суть – в деле. И дело было сделано с циничной, леденящей душой простотой. Экспертизу крови погибшего инспектора «скорректировали». Теперь в ней было 1.5 промилле алкоголя. История в медийном поле мгновенно перевернулась: «Пьяный гаишник вывалился под колёса автомобиля молодого IT-предпринимателя». Сергей из убийцы-мажора превращался в едва ли не потерпевшего, травмированного страшным происшествием.

Охваченный пьянящим, нарциссическим восторгом от того, что он вновь всех переиграл, Пётр Иванович лично отвез «гонорар» – три миллиона долларов наличными в дипломате. Встреча была в темноте, на пустыре. Замминистра молча взял чемодан. На его лице не было благодарности, лишь глубокая, непроглядная усталость и что-то ещё – будто предчувствие. «Неприятно, но не критично, – думал Скоробогатый-старший, возвращаясь на своём бронированном «Мерседесе» по ночной Рублёвке. – Через месяц всё восстановится. Связи вернутся. Империя устоит».

Но на той самой дороге, где его сын совершил роковой наезд, Пётр Иванович встретил своего Бога. Не того, в которого верила его жена. А того, который достаточно насмотрелся на его грехи. Грузовик-лесовоз, шедший навстречу, внезапно лопнувшей покрышкой выбросило на полосу встречного движения. Удар был страшной, абсолютной силы. Броня «Мерседеса» смялась, как фольга. Смерть наступила мгновенно. Ирония судьбы была совершенной и беспощадной.

Замминистра, узнав новость утром, не удивился. На его столе уже лежали докладные о «нездоровых разговорах» в коридорах ведомства. В этом мире акул ничто не оставалось тайной. Но теперь всё складывалось идеально. Деньги на руках. Взяткодатель – мёртв. Дело можно было аккуратно свёрнуть, вернувшись к первоначальной, «чистой» версии: пьяный инспектор, неосторожный водитель, трагическая случайность. Никакого давления. Никакого скандала. Он дал отбой по всем фронтам.

Адвокаты Сергея, уже потиравшие руки в предвкушении громкой победы и баснословных гонораров, оказались в полном замешательстве. Что делать? Идти против системы, которая только что сама себе противоречила? Рисковать репутацией, а то и свободой, без мощной фигуры Петра Ивановича за спиной? Они совещались вполголоса в зале суда. Наконец, самый молодой и амбициозный из них набрал номер одного из «кураторов».

Разговор был коротким. Вопрос: «Как быть?». Ответ, после паузы, прозвучал холодно и чётко: «Пусть идёт на СВО».

Когда адвокаты сообщили эту новость Сергею в его новой, уже не привилегированной, а общей камере, он не сразу понял. Его лицо было синим от свежих побоев: охрана, многие из которых были друзьями или сослуживцами погибшего инспектора, «по-свойски» объяснили ему, что думают о его поступке. Боль, унижение и страх уже разъели его спесь.

– На… СВО? – переспросил он, ощущая во рту привкус крови.

– Это единственный шанс, Сергей Петрович, – сказал старший адвокат, избегая его взгляда. – Дело… оно теперь может повернуться не в нашу пользу. А так… контракт. Статья условно снимается, если геройски… понимаете? Это выход.

Сергей оглядел камеру – серые стены, нары, лица угрюмых сокамерников, смотрящих на него с немым презрением. Он осознал всю глубину своего падения. Империя отца, которую он считал вечной, рассыпалась в прах. «Друзья» и соратники отца отвернулись, деля ослабевшего льва. Мать – сумасшедшая затворница. У него не было никого. Ни защиты, ни денег, ни статуса. Только уголовное дело и ненависть вокруг.

И тогда в его израненном, отравленном кокаином и страхом мозгу вспыхнула последняя, отчаянная мысление. Старая, знакомая. «Я умный. Я гениальный IT-стратег. А там… все тупые. Солдаты, офицеры… деревенщина. Я их всех обхитрю. Пересижу, отслужу, а вернусь – героем. Всё начну с чистого листа. Я же смог!»

Это была не храбрость. Это была агония его эго, хватающегося за последнюю соломинку – иллюзию собственного превосходства. Он верил в это. Ему было жизненно необходимо верить.

– Хорошо, – хрипло сказал он адвокатам. – Подписывайте. Я пойду.

Контракт был подписан. Бумага, меняющая статус с обвиняемого по уголовному делу на «добровольца». Время рассудит, прав ли он. Прав ли он, что видит в этом шанс на спасение, а не на новую, более страшную ловушку. Пока же два мира, два молодых человека – Пётр и Сергей – совершенно разными путями, с диаметрально противоположными мотивами, но с одинаковой бумагой в руках, отправлялись в одно и то же пекло. Один – чтобы искупить вину и найти семью. Другой – чтобы сбежать от неё и вновь почувствовать себя богом. Их дороги, наконец, начали сходиться. И точка их встречи обещала быть огненной.

Глава 12. Перерождение

Автозак, а потом «газель» с закрашенными окнами привезли их на полигон 150-й мотострелковой. Первое, что поразило Сергея – запах. Не тюремный смрад, а тяжёлый, глинистый дух сырой земли, солярки и чего-то металлического. Затем – звуки. Отдалённые взрывы, нестройный рёв моторов и человеческие голоса, не кричащие, а отдающие приказы с хриплой, уставшей уверенностью.

Их выстроили в шеренгу на плацу части. Мимо, ковыляя, прошла группа мужчин. Не солдат. Они были в потрёпанной форме, но без знаков различия. У одного не было ноги, костыль глухо стучал по асфальту. У другого лицо было изборождено розовыми, свежими шрамами. Третий просто шёл, уставившись в одну точку перед собой, его руки слегка подрагивали.

– Инвалиды, – буркнул кто-то сзади Сергея. – С передка. На реабилитации или на увольнении ждут.

Вечером, в огромной, пропахшей потом и пылью казарме, они столкнулись с этими людьми ближе. Их звали «деды», но без тюремного уничижения, а с горьким уважением. Один, с пустым рукавом, набивал патроны в обоймы одной рукой, ловко, как автомат.

– В Попасной, – говорил он никому конкретно, глядя в стену. – Нас пятеро в подвале сидело. Грады работали. Каждое попадание – земля сверху сыпется. Четверо суток. Потом наши пошли. Мы вылезли… а один, Санёк, не может. Говорит: «Я ногу отсидел». Смеялись. А он правду сказал. Гангрена. Воняло уже. Отпилили тут, в госпитале. Говорят, жив. Не знаю. Не искал.

Другой, со шрамом через всё лицо, пил чай, и рука не дрожала только когда он прижимал её к столу.

– Мариуполь, «Азовсталь». Металл. Всё из металла. И рвётся всё в металл. Осколки от стен летят. Не пули страшны, а куски цеха. Человека перерубает. Мы одного нашли… он будто сквозь гильотинку прошёл. Чисто.

Сергей слушал, и его охватывал первобытный, животный ужас. Его мир – клубы, кокаин, папины сделки – рассыпался, как карточный домик, перед этой простой, грубой правдой плоти и боли. Его мысли метались. Зачем я здесь? Я умру. Я не смогу. Они все ненормальные. Он чувствовал, как на него смотрят. И взгляды эти были без интереса. Просто фиксация факта: ещё один мясо. И его история, видимо, дошла сюда раньше него. Никто не подошёл. Никто не заговорил. Он был изгоем в новом, страшном мире.

Пётр же, напротив, дышал полной грудью. Здесь была ясность. Правила, опасность, долг – всё было осязаемо, без лицемерия. Он молча слушал истории, впитывал. Его лицо было каменным, но в глазах горело понимание. Он уже видел смерть вблизи. Это был его язык.

На второй день, в столовой, над Сергеем решили «попрактиковаться». Трое здоровяков, с тюремными наколками, но в камуфляже, обступили его.

– О, смотрите, принц на службу пожаловал, – зашипел один, тыча пальцем в грудь Сергея. – На Порше людей давил, а тут с нами, с грязью, есть будет. Не по чину тебе.

Сергей попытался что-то буркнуть, отстраниться. Ему толкнули поддон с едой. Горячий суп обжёг руку. Он ахнул, отскочил, наткнулся на другого. Тот взял его за шиворот.

– Плакать хочешь, мажор? Давай, поплачь. Может, тебя отсюда по жалости выведут.

В эту секунду между ними и Сергеем встал Пётр. Он не кричал. Не угрожал. Он просто встал. Его осанка, взгляд, спокойная мощь в плечах – всё говорило само за себя.

– Отстаньте, – сказал Пётр тихо.

– А ты кто такой? Рыцарь?

– Я говорю – отстаньте. Он вам ничего не сделал.

Один из здоровяков, самый крупный, шагнул к Петру, пытаясь нависнуть над ним. Пётр не отступил ни на сантиметр. Он посмотрел ему прямо в глаза – тем самым, пустым и холодным взглядом, который он отрабатывал на отчиме и Грише.

– Первый и последний раз говорю. Отойдите.

Что-то в этом взгляде сработало. В нём не было бравады. Была готовность. Готовность к тому, что хуже уже не бывает. Здоровяк заколебался, фыркнул.

– Ладно, герой. Цени его, принц, – бросил он Сергею и, плюнув, отошёл со своей компанией.

Сергей, бледный, дрожа, смотрел на спину Петра. Он не знал, что сказать. Спасение пришло от того, на кого он в иной жизни даже не посмотрел бы. Петр, не оборачиваясь, бросил:

– Ешь. Завтра будет тяжелее.

Через два дня их, двадцать пять человек, погрузили в «Урал» и повезли в Молькино. Дорога была долгой. В кузове, среди рюкзаков и ящиков, начали знакомиться. Сергей и Петр оказались в одной группе с тремя другими.

Морпех. Русский, лет сорока пяти. Лицо – карта боёв: шрамы, сломанный нос, пронзительные голубые глаза, видевшие слишком много. Сидел за убийство, совершённое уже после Чечни, в гражданке. «На войне я понимал, кто враг, – сказал он просто, разминая пальцы, на которых не хватало фаланги. – А здесь… все стали врагами. Или никто. Запутался. Но тут… опять ясно».

Рыба. Казах, коренастый, молчаливый, с бычьей шеей. Второй срок за разбой. Говорил мало, но каждое слово весомо. «Сидел – сила правила. Здесь – тоже. Только сила другая. Умей слушать, быстро делать. И не выёживайся», – бросил он взгляд на Сергея.

Муслим. Таджик, 42 года, но выглядел на все пятьдесят. Лицо мудрого, уставшего от жизни пастуха. Говорил на ломаном, но удивительно точном русском. Про статью свою не говорил никогда. Казалось, он нёс в себе какую-то тихую, вселенскую печаль. У него было девять детей. «Дом – там, – показывал он пальцем куда-то на юг. – А долг – здесь. Иншалла, увижу их. Не увижу – они будут знать, отец был мужчина».

Вечером перед отбоем, они делились историями. Петр рассказал свою – сжато, без эмоций. Про Настю, про брата и сестру. Морпех кивнул: «За своих. Это правильно. Самая простая и самая сложная правда». Рыба промолчал. Муслим вздохнул: «Аллах милостив. Он даёт самые тяжкие испытания самым сильным душам. Чтобы закалить. Ты, Петр, закалённый».

Сергей же, под давлением взглядов, пробормотал что-то про «ошибку», про «несчастный случай». Его слушали молча. Без осуждения, но и без понимания. Он был чужим. Он играл роль человека, который хочет исправиться, но в его глазах читался только страх и расчёт.

Но что-то начало меняться. В этой тесноте кузова, в общем молчании перед лицом неизвестности, рождалось нечто. Ещё не братство, но его тень. Они были разными осколками одного разбитого мира, но теперь их сколачивали в одну громаду – взвод.

Молькино встретило их дождём, грязью и тремя фигурами у штаба.

Шеф. Бывший спецназовец, лет пятидесяти. Лицо, словно вырубленное топором из дуба. Ни единой лишней эмоции. Смотрел на них, как на инструмент, который надо заточить, а если сломается – выбросить.

– Я вас не буду воспитывать, – его голос резал дождь, как нож. – Вы – мусор. Тюремный, гражданский – неважно. Здесь вы станете оружием. Или удобрением. Мне всё равно. Моя задача – сделать так, чтобы вы хоть как-то стреляли не друг в друга, а туда, куда скажут. И слушались.

Ангел. Медик. Худой, с умными, усталыми глазами за стёклами очков. Казалось, он уже видел все возможные способы, которыми человеческое тело может быть разорвано.

– Я – Ангел. Потому что буду последним, кого вы увидите, если накосячите. Я не лечу. Я констатирую: «жилец» или «груз-200». И оказываю первую помощь, чтобы довезти до второго ангела – в госпитале. Запомните: чистите оружие, берегите ноги и не делайте глупостей. Моя философия проста: чем больше вы будете меня слушать, тем меньше работы у меня будет.

Сумрак. Инструктор по штурму. Молчаливый, быстрый, как тень. Все его движения были экономны и смертоносны. Говорил редко, но метко.

– Война – это не героизм. Это ремесло. Грязное, вонючее, предельно конкретное. Я научу вас ремеслу выживать и убивать. Всё остальное – от лукавого.

Подготовка началась на следующий день. И это был ад. Не метафорический, а самый что ни на есть реальный. Шеф гонял их по болоту с полной выкладкой, орал так, что казалось, лопнут барабанные перепонки.

– Ты, мажор! – рявкнул он, тыча пальцем в Сергея, который, спотыкаясь, тащился в хвосте. – Думаешь, ты особенный? Здесь все одинаковые! Все – мясо! Беги, тварь, или зарою тебя в этой яме!

Сергей падал. Его рвало от напряжения. В голове стоял панический вой. Я не могу. Я не хочу. Это ошибка. Но вокруг него так же падали и поднимались другие. Пётр шёл рядом, ровно дыша, его лицо было слово железная маска.

На занятиях по огневой подготовке Сумрак показывал, как чистить автомат с закрытыми глазами.

– Ваш ствол – это ваш лучший друг. Единственный, кто не предаст, если вы за ним ухаживаете. Плюхните в грязь – почистите. Прострелите – почистите. Положите спать – почистите. Он ответит вам тем же, когда надо будет отвечать.

Однажды Шеф устроил «ночную пробудку». Они спали мёртвым сном после 20-километрового марш-броска, когда в барак ворвались с дымовыми шашками и криками: «Тревога! По машинам!» Все в панике метались. Сергей, в полубреду, натягивал штаны на голову. Петр уже был одет, помогал Рыбе найти разгрузку.

На плацу, под ледяным дождём, Шеф строил их.

– Вы думаете, вас будут будить понедельничной мелодией? Враг придёт ночью. В дождь. Когда вы больше всего хотите спать. И убьёт вас, пока вы ищете свои портки! Вы – не люди! Вы – механизм! Каждая шестерёнка должна работать! Сейчас вы – ржавое дерьмо! Я выбью из вас эту ржавчину, даже если для этого придётся разбить вас вдребезги!

Философия была проста и беспощадна: отказ от «я». Личные амбиции, страх, жалость к себе – всё это должно было сгореть в топке этой адской подготовки.

– Здесь нет Сергея, Петра, Морпеха! – орал Шеф. – Здесь есть номер первый, второй, третий! Ваша личность начинается и заканчивается номером в списке и умением прикрыть товарища! Понял, первый?!

– Так точно! – выдохнул Пётр, в чьём номере была какая-то освобождающая простота.

– Понял, двадцать пятый?! – Шеф ткнул пальцем в Сергея.

– Так… точно… – прошептал тот.

– НЕ СЛЫШУ!

– ТАК ТОЧНО! – закричал Сергей в отчаянии, и в этом крике было начало смерти его старого «я».

Вечерами, когда они валились с ног, Муслим тихо напевал что-то на своём языке. Морпех коптил над схемой расположения мин. Рыба точил нож. Ангел обходил казарму, раздавая от боли в мышцах таблетки, которые он называл «витаминки от Шефа».

Сергей смотрел на них. На Петра, который в этой каше нашёл твёрдую почву. На этих людей, у которых не было ничего, кроме друг друга и цели – выжить и, странным образом, обрести какое-то своё, искажённое достоинство. Он всё ещё играл. Всё ещё думал, что он умнее, что он переждёт, перехитрит. Но в его игре появилась трещина. Страх сменился на оцепенение, а оцепенение – на тупое, механическое подчинение. Он ещё не был частью братства. Но он уже перестал быть прежним Сергеем. Он стал номером Двадцать Пятым. И в этом была своя, страшная свобода.

А Петр, ложась спать, сжимал в кармане старый, смятый фантик от мятной конфеты. Он шёл. Дорогу осилит идущий. И теперь он шёл не один.

Глава 13. Начало перерождения души

Дни в Молькино сливались в один бесконечный, изматывающий цикл боли, грязи и криков. Шеф выжимал из них всё, что можно, и то, что нельзя. Он не воспитывал – он ломал. А из обломков собирал нечто новое, грубое, функциональное.

Сергей – теперь просто «Двадцать Пятый» – научился не думать. Мысли были роскошью. Они мешали. Мешали, когда нужно было натягивать противогаз за семь секунд под огнём холостых патронов. Мешали, когда по пояс в ледяной воде нужно было проползти под колючей проволокой, а над головой рвались светошумовые гранаты. Его мир сузился до трёх вещей: приказа, боли и следующего шага. И в этой чудовищной простоте была странная, почти медитативная ясность. Здесь не было места его старому «я» – тому нарциссическому мальчику, который рефлексировал над пустотой в пентхаусе. Здесь было только тело, которое либо выдерживало, либо нет.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.