Владислав Дергунов
Эхо смысла

«Эхо смысла»

Автор: Владислав Дергунов

Глава 1. Дом на окраине сети

Страница 1 из 5

Стеклянные фасады высоток на горизонте ловили первые лучи сентябрьского солнца, превращая спальный район в мерцающую миражную декорацию. Город просыпался не с петухами и не с колокольным звоном – он просыпался с тихим электрическим гулом зарядных станций, с шорохом шин по влажному после ночного дождя асфальту, с миллионом одновременных включений экранов. В домах зажигались светодиодные панели, мониторы, планшеты, смартфоны – маленькие прямоугольные окна в мир, который существовал где-то там, за пределами кухонь и спален, но при этом проникал в каждый угол, в каждую щель человеческого существования.

Дом Роберта и Анны стоял в конце тихой улицы, где старые липы еще помнили времена, когда район только начинали застраивать. Это была не новая постройка, не стекло и бетон, а добротный кирпичный дом с широкими подоконниками и высокими потолками. Роберт любил говорить, что дом дышит, и в этой метафоре была своя правда: стены хранили запахи – старой бумаги, кофе, воска от свечей, которые Анна зажигала по вечерам, и чего-то еще неуловимого, что он называл «запахом обжитого времени».

В кабинете Роберта, который когда-то был гостиной, пока он не настоял на том, чтобы превратить его в рабочее пространство, царил полумрак. Шторы он не открывал никогда. Свет проникал сюда только через стеклянную дверь на веранду, но и та была прикрыта плотной тканью. Здесь, в этом искусственном сумраке, книги чувствовали себя в безопасности. Тысячи корешков – кожаных, тканевых, бумажных, выцветших и новых, блестящих – теснились на стеллажах, уходящих под самый потолок. Роберт знал каждую из них не только по названию, но и по весу, по запаху, по тому, как она раскрывается на определенной странице. Это знание накапливалось двадцать лет – двадцать лет редактирования, чтения, споров с авторами, двадцать лет жизни среди слов.

Он сидел за столом из темного дуба, массивного, как корма старого корабля, и перелистывал рукопись. Бумажную. С утра он уже отправил три электронных письма авторам, ответил на два звонка от типографии и провел короткое совещание с менеджером по продажам, но настоящая работа начиналась именно здесь, с бумагой, с карандашом в руке, с правкой, которая требовала не скорости, а погружения. Пальцы его помнили движение – слегка нажимать на грифель, выводить знаки на полях, иногда перечеркивать целые абзацы, а иногда, напротив, ставить на полях восклицательный знак – знак того, что здесь, в этой фразе, есть живая кровь.

Рукопись, которую он правил сейчас, принадлежала пожилому писателю из провинции, чьи книги когда-то продавались тиражами в сотни тысяч, а теперь расходились едва ли тысячью экземпляров. Роберт знал этого автора двадцать лет. Знал его сбивчивый, тяжелый стиль, его пристрастие к длинным, бесконечным периодам, в которых тонул смысл, и его редкие, удивительные прозрения, когда из этого словесного потока вдруг выныривала фраза такой чистоты и силы, что дыхание перехватывало. Эти фразы, эти мгновения стоили всей остальной работы. Ради них Роберт оставался в профессии.

Он услышал шаги Анны на лестнице раньше, чем она вошла. Он знал ее шаги – легкие, быстрые, с едва заметной паузой перед тем, как открыть дверь. Эта пауза была их молчаливым договором: она никогда не входила резко, давая ему время оторваться от работы.

– Ты не спал? – спросила она, приоткрывая дверь.

– Спал, – ответил он, не поднимая головы. – Четыре часа.

– Этого мало.

– Этого достаточно.

Она вошла, и воздух в кабинете изменился. Роберт всегда чувствовал это – как в комнату вместе с ней проникает что-то живое, подвижное, не подчиняющееся тем законам тишины и порядка, которые он здесь установил. Анна была его полной противоположностью – и в этом, как они оба знали, заключался и их главный конфликт, и их главная сила.

Она подошла к окну и, не спрашивая разрешения, чуть раздвинула шторы. Светлая полоса легла на дубовый стол, на рукопись, на его руки. Роберт поморщился, но ничего не сказал. За двадцать лет брака он научился выбирать битвы.

– Кофе будешь? – спросила она.

– Сейчас.

– Через пять минут он остынет.

– Значит, буду пить холодный.

Анна улыбнулась. Она знала этот его упрямый тон – тон человека, который не любит, когда его вырывают из работы, но который через минуту сам выйдет на кухню, потому что понял, что был неправ. Она не стала настаивать. Вместо этого она подошла к стеллажу, провела пальцем по корешкам. Ее палец остановился на томике Мандельштама, потом скользнул дальше.

– Как там Григорьевич? – спросила она, имея в виду автора рукописи.

– Тяжело, – сказал Роберт, откладывая карандаш. – Он пишет так же, как двадцать лет назад. Те же длинноты, те же повторы. Но сейчас это уже не воспринимается как стиль. Это воспринимается как… возраст.

– Ты скажешь ему?

– Скажу. Но он не услышит. Он считает, что мир изменился, а он остался прежним, и это делает его правым.

– А ты считаешь иначе?

Роберт поднял голову. В полумраке кабинета его лицо казалось высеченным из старого дерева – глубокие морщины, тяжелые веки, седина, тронувшая виски. Ему было сорок, но выглядел он старше. Или старше, чем хотелось бы выглядеть в сорок.

– Я считаю, – сказал он медленно, – что мир действительно изменился. Но быть правым в одиночестве – это не победа. Это просто… одиночество.

Анна молчала. Она знала, что эти слова не только о Григорьевиче.

– Ты говорил с Павлом? – спросила она, меняя тему.

– Нет. А что?

– Он вчера до трех ночи сидел за компьютером. Я заходила. Он смотрел какие-то видео про нейросети.

Роберт усмехнулся, коротко, безрадостно.

– Нейросети, – повторил он, как будто пробуя слово на вкус. – Теперь это называется «смотреть видео про нейросети». Раньше дети смотрели мультики. Потом – летсплеи. Теперь – нейросети. Мир меняется, как ты сказала?

– Я не сказала, что это плохо.

– Я тоже не сказал.

Но они оба знали, что он это думает. Анна видела это по тому, как его пальцы сжали карандаш, как на секунду напряглись скулы. Роберт не любил нейросети. Не потому, что не понимал их – наоборот, он потратил много часов, чтобы понять, как они работают, и это понимание только усилило его неприятие. Он видел в них не инструмент, а угрозу. Угрозу не бизнесу – хотя бизнесу тоже, – а чему-то более глубокому, более существенному. Слову. Смыслу. Тому самому, чему он посвятил жизнь.

– Иди пить кофе, – сказала Анна мягко. – Я приготовила твой любимый. С корицей.

– Сейчас.

– Роберт.

Он вздохнул, положил карандаш на рукопись, придавил его тяжелой стеклянной пепельницей, в которой не было пепла уже лет десять – он бросил курить, когда родился Павел, но пепельница осталась как напоминание, как артефакт из другой жизни.

– Иду, – сказал он.

Кухня была царством Анны. Здесь все было устроено по ее правилам – и эти правила были полной противоположностью правилам кабинета. Светло, просторно, пахнет хлебом, зеленью и еще чем-то сладким, что она добавила в кофе. На подоконнике – горшки с базиликом и розмарином, на стене – доска, исписанная мелом: списки покупок, напоминания, цитаты, которые она меняет каждую неделю. Сейчас там было написано: «Тишина – это язык, на котором говорит время».

Роберт сел за стол, взял чашку. Кофе был горячим – Анна специально подогрела его, зная, что он задержится. Он сделал глоток, потом еще один. Хорошо. Очень хорошо. Анна умела делать кофе так, как никто другой.

– Ты сегодня рано, – сказал он. – Закончила свою главу?

Анна писала роман. Третий по счету, первый за последние пять лет. Первые два вышли в их же издательстве, получили хорошие отзывы, разошлись тиражами, которые для интеллектуальной прозы можно было назвать успешными. Но третий давался тяжело. Роберт знал это. Он видел, как она возвращается из своего кабинета на втором этаже – уставшая, рассеянная, иногда раздраженная, – и понимал, что день прошел впустую. Он не спрашивал напрямую, потому что знал: творческий кризис нельзя лечить вопросами. Но сегодня он спросил. Что-то в ее лице – легкая тень, пробежавшая по щеке, – заставила его нарушить правило.

– Не закончила, – сказала Анна, садясь напротив. – Даже не начинала. Сидела, смотрела в стену.

– Это бывает.

– Это бывает уже две недели.

Она говорила спокойно, без надрыва, но Роберт слышал в ее голосе то, что она пыталась скрыть: страх. Не перед тем, что она не напишет книгу, а перед тем, что она больше никогда не сможет писать. Что та способность, которая была для нее столь же естественной, как дыхание, вдруг исчезла, растворилась, оставив после себя пустоту.

– Может, тебе нужен отдых, – сказал он осторожно.

– Отдых от чего? Я не работаю.

– Ты работаешь. Каждый день. Ты ведешь издательство, ты общаешься с авторами, ты отвечаешь на письма, ты…

– Я не пишу, – перебила она. – Это не работа. Это…

Она замолчала, подбирая слово. Роберт ждал.

– Это жизнь, – закончила она тихо. – Когда я не пишу, я чувствую, что жизнь останавливается. Не моя – та жизнь, которую я… замечаю, что ли. Обычно я замечаю все – как свет падает на твой стол, как Павел морщит нос, когда не хочет есть кашу, как Мария смеется, читая свои стихи. А сейчас я смотрю на это и не чувствую ничего. Как будто я смотрю кино, в котором нет меня.

Роберт поставил чашку. Он хотел сказать что-то ободряющее, что-то о том, что кризисы проходят, что творчество возвращается, что он знает это по работе с авторами. Но слова застряли в горле, потому что он знал еще кое-что: иногда творчество не возвращается. Иногда оно уходит, как вода уходит из пересохшего русла, оставляя после себя только трещины на глине.

– Ты можешь взять паузу, – сказал он вместо этого. – Я возьму на себя издательство на неделю-другую. Полностью. Ты можешь просто…

– Просто что?

– Просто быть. Не писать. Не думать о том, что надо писать. Просто…

– Жить?

– Да.

Анна посмотрела на него. В ее глазах, серых, с зелеными крапинками, которые становились заметнее при ярком свете, была благодарность. И что-то еще. Что-то, чего Роберт не мог прочитать.

– Спасибо, – сказала она. – Но дело не в издательстве. Дело не во времени. Дело в том, что я не знаю, о чем писать.

– Как это?

– Раньше я знала. Я просыпалась, и в голове уже была фраза. Не первая фраза книги, нет – просто фраза. Иногда чужая, иногда своя. Но она была. Она запускала механизм. А теперь… тишина.

Она развела руками, показывая эту тишину, которая, казалось, заполнила всю кухню, несмотря на яркий свет, запах кофе и базилика на подоконнике.

– Я думала, – продолжила Анна, – может, это из-за того, что происходит в мире. Из-за того, что все меняется так быстро, что я не успеваю понять, что чувствую. Как можно писать, если ты не знаешь, что чувствуешь?

Роберт молчал. Он понимал, что она говорит не о внешних обстоятельствах, а о чем-то более глубоком, о чем-то, что касается их обоих, их семьи, их дела, их места в этом новом мире, который наступал на них с каждым днем все быстрее.

– Ты читала новости? – спросил он.

– Какие?

– Те, что прислал Аркадий. Про книжный рынок.

Аркадий был их партнером, человеком, который отвечал за продажи и связи с книжными сетями. Он присылал им отчеты каждую неделю – сухие цифры, графики, аналитические выкладки. Роберт читал их по утрам, с кофе, как молитву или как приговор.

– Нет, – сказала Анна. – Я не хочу.

– За последний квартал продажи интеллектуальной прозы упали на сорок процентов.

– Я знаю.

– Сорок процентов, Анна. Это не колебания рынка. Это обвал.

– Я знаю, – повторила она. – Я вижу счета. Я вижу, что авторы уходят. Я вижу, что молодые писатели даже не приносят рукописи, потому что они… они…

– Они используют нейросети, – закончил за нее Роберт.

Тишина повисла в кухне. Базилик на подоконнике колыхнулся от сквозняка. Где-то наверху, на втором этаже, хлопнула дверь – Мария проснулась. Или Павел. Или они оба.

– Я получил письмо, – сказал Роберт, нарушая тишину. – От «Книжного мира».

Анна подняла глаза. «Книжный мир» был крупнейшим сетевым магазином, который продавал их книги уже семь лет.

– Они пересматривают договоры, – продолжил Роберт. – Условия для малых издательств ужесточаются. Если мы не покажем рост продаж в следующем квартале, они снизят закупки на пятьдесят процентов.

– Пятьдесят?

– Да.

– Это…

– Это конец, если ничего не изменится.

Анна смотрела на него, и в ее взгляде Роберт видел не только тревогу за бизнес. Он видел тревогу за что-то большее. За то, что они строили двадцать лет. За то, что они передадут детям. За то, что вообще останется после них в этом мире, который все быстрее перемалывал слова в биты, смыслы в алгоритмы, книги в данные.

– Что будем делать? – спросила она.

Роберт не ответил сразу. Он смотрел на доску с цитатой: «Тишина – это язык, на котором говорит время». Ему показалось, что эти слова сегодня звучат иначе, чем неделю назад. Не как напоминание о необходимости остановиться и послушать. А как предупреждение.

– Я не знаю, – сказал он наконец. – Я думаю.

– Ты всегда думаешь.

– Это моя работа.

– Твоя работа – редактировать книги. Думать – это твое призвание.

Он усмехнулся, на этот раз теплее.

– Тогда мое призведение сейчас в том, чтобы подумать, как нам не остаться без работы.

Анна протянула руку через стол и накрыла его ладонь своей. Ее пальцы были теплыми, сухими, сильными. Это были пальцы человека, который пишет от руки, а не печатает на клавиатуре. Роберт любил эти пальцы. Он любил все в Анне – даже ее творческие кризисы, даже ее уязвимость, которую она так редко показывала, даже ее молчание, которое сейчас говорило больше, чем любые слова.

– Мы справимся, – сказала она.

– Ты уверена?

– Нет. Но мы справимся.

Он хотел ответить, но в этот момент на лестнице послышался топот, и в кухню влетела Мария. Четырнадцать лет, длинные русые волосы, растрепанные после сна, в руках – телефон, который она не выпускала, кажется, никогда. Но сегодня, в отличие от большинства дней, она не смотрела в экран. Она смотрела на родителей.

– Доброе утро, – сказала она, останавливаясь в дверях.

– Доброе утро, – ответила Анна, убирая руку со стола.

– Вы ссорились?

– Нет, – сказал Роберт. – Мы говорили о работе.

– О книжном магазине?

– Об издательстве.

– Это одно и то же?

Роберт посмотрел на дочь. Вопрос был детским, но в нем была та прямота, которая иногда пугала его в Марии. Она не задавала вопросов ради вопросов. Она задавала их, потому что хотела понять. И это качество – редкое, драгоценное – он ценил в ней больше всего.

– Нет, – сказал он. – Не совсем.

– А что тогда?

– Книжный магазин – это место, где продают книги. Издательство – это место, где книги рождаются.

Мария подошла к столу, села рядом с матерью. Положила телефон перед собой экраном вниз – жест, который Роберт заметил и оценил. Она редко откладывала телефон.

– Я вчера читала статью, – сказала Мария. – Там говорилось, что скоро книги будут писать нейросети. И люди перестанут читать, потому что… потому что не будет смысла? Я не поняла.

– Где ты это читала? – спросила Анна.

– В интернете.

– Каком именно?

– Не помню. Просто открылось.

Роберт и Анна переглянулись. Это был тот самый разговор, которого они оба ждали и которого оба боялись. Разговор о том, что их дети живут в мире, где слова перестают принадлежать людям.

– Нейросети могут писать тексты, – сказал Роберт осторожно. – Но книги – это не просто тексты.

– А что еще?

– Книги – это… это способ быть услышанным. Способ сказать что-то, что никто до тебя не сказал. Нейросеть может повторить. Она может сложить слова в правильном порядке. Но она не может сказать то, что никто до нее не говорил, потому что она… она не живет.

Мария слушала внимательно, но Роберт видел в ее глазах не полное понимание, а скорее попытку понять. Это было нормально. В четырнадцать лет сложно понять разницу между живым словом и мертвым. Особенно когда вокруг все говорят, что разницы нет.

– А если нейросеть напишет книгу, которая будет интереснее, чем книга человека? – спросила Мария. – Тогда что?

Роберт открыл рот, чтобы ответить, но не успел.

– Тогда это будет интересная книга, – сказал Павел, входя в кухню. – И не важно, кто ее написал.

Семнадцать лет, высокий, худой, в очках, которые он носил не потому, что плохо видел, а потому, что считал, что они делают его старше. В руках – планшет, на экране которого Роберт разглядел сложную схему, похожую на нейронную сеть.

– Павел, – сказала Анна. – Ты вчера до трех ночи…

– Я разбирался с архитектурой трансформеров, – перебил он, садясь за стол. – Это важно.

– Что такое трансформеры? – спросила Мария.

– Модель нейросети, – сказал Павел, не отрываясь от планшета. – На них основаны все современные языковые модели. GPT, BERT, все.

– И зачем тебе это?

– Чтобы понять, как они работают. Нельзя использовать инструмент, не понимая его принципов.

Роберт смотрел на сына. В его словах было что-то, что одновременно радовало и тревожило. Радовало – потому что Павел был умен, пытлив, не удовлетворялся поверхностными знаниями. Тревожило – потому что его интерес к нейросетям казался не просто любопытством, а чем-то большим. Почти верой.

– И как они работают? – спросил Роберт.

Павел наконец поднял глаза от планшета. В его взгляде, за толстыми стеклами очков, было то спокойное превосходство, которое Роберт помнил по себе в семнадцать лет – уверенность в том, что ты понимаешь мир лучше, чем старшее поколение.

– Они предсказывают следующее слово, – сказал Павел. – Все, что они делают, – это предсказывают, какое слово должно идти следующим, чтобы текст был похож на человеческий. Но из этого простого принципа возникает сложность. Огромная сложность. Сотни миллиардов параметров, миллионы часов обучения. И в какой-то момент система начинает… ну, не понимать, но вести себя так, как будто понимает. И это меняет все.

– Что именно меняет? – спросила Анна.

– Все, – повторил Павел. – Способ, которым мы учимся. Способ, которым мы работаем. Способ, которым мы пишем. Если машина может написать текст, который неотличим от человеческого, то зачем учиться писать? Зачем тратить годы на то, что нейросеть делает за секунду?

– Затем, – сказал Роберт, и голос его прозвучал резче, чем он хотел, – что писать – это не только про результат. Это про процесс. Про то, как ты думаешь, как ты чувствуешь, как ты…

– Как ты живешь, – закончила за него Анна.

Павел посмотрел на родителей. На его лице появилось выражение, которое Роберт видел уже много раз – смесь уважения и снисходительности, когда старшее поколение говорит о вещах, которые младшее считает устаревшими.

– Я не говорю, что писать не нужно, – сказал Павел. – Я говорю, что нужно понимать: мир изменился. И если ты не меняешься вместе с ним, ты…

– Что? – спросил Роберт. – Остаешься позади? Становишься ненужным?

Павел промолчал. Но это молчание было красноречивее любых слов.

Роберт почувствовал, как внутри него поднимается что-то горячее, почти физическое. Не гнев. Нет, гнев был бы слишком прост. Это было что-то более сложное – смесь страха и боли, когда понимаешь, что твои ценности, твой мир, твоя жизнь начинают казаться твоему ребенку чем-то устаревшим, чем-то, что можно выбросить, как старый компьютер.

– Ты можешь оставаться позади, – сказал Роберт, стараясь говорить спокойно. – Это не значит, что ты неправ. Это значит, что время идет быстрее, чем ты успеваешь объяснить, почему некоторые вещи нельзя заменить.

– Какие вещи? – спросил Павел.

– Живое слово.

– А что такое живое слово? Нейросеть может написать текст, который заставит плакать. Это не живое слово?

– Это имитация.

– А если никто не может отличить имитацию от оригинала?

Роберт открыл рот, чтобы ответить, но не нашел слов. И в этой пустоте, в этой внезапной немоте, он почувствовал что-то, чего не чувствовал уже много лет: беспомощность. Беспомощность перед вопросом, на который у него не было ответа.

– Хватит, – сказала Анна тихо, но твердо. – Завтрак.

Она встала, подошла к плите, достала сковороду. Движения ее были спокойными, размеренными, как будто ничего не произошло. Но Роберт видел, как дрожат ее руки, когда она разбивает яйца.

Павел опустил глаза в планшет. Мария смотрела то на отца, то на мать, то на брата, пытаясь понять, что только что произошло.

Роберт сидел неподвижно, глядя на свою чашку с остывшим кофе. В голове крутилась фраза, которую он не мог выкинуть: «А если никто не может отличить имитацию от оригинала?»

Он не знал ответа. И это незнание было страшнее всего.

За окном поднималось солнце, освещая стеклянные высотки на горизонте. Город жил своей обычной жизнью – миллионы людей просыпались, пили кофе, смотрели в экраны, читали новости, написанные нейросетями, слушали музыку, сгенерированную алгоритмами, общались с друзьями, которые могли быть как людьми, так и ботами. И никто, казалось, не замечал, что мир вокруг меняется, превращаясь в огромную машину по производству смыслов, которые перестали быть чьими-то.

В доме на тихой улице, среди старых лип и кирпичных стен, семья завтракала. Они говорили о школе, о планах на день, о том, кому когда идти в магазин. Обычные слова, обычные интонации, обычная жизнь. Но под этой обычностью, как вода под тонким льдом, текла тревога – тревога, которую никто не называл по имени, но которую чувствовали все.

Роберт смотрел на детей, на Анну, на стены, полные книг, и думал о том, что все это – дом, семья, издательство, слова – может оказаться таким же хрупким, как старая бумага. Достаточно одного дуновения ветра, одного технологического сдвига, одного решения, принятого где-то в далеком офисе, где сидят люди, которые никогда не держали в руках настоящую книгу, – и все рассыплется.

Но он не мог позволить себе думать так. Не сейчас. Не за завтраком.

– Я сегодня поеду в издательство, – сказал он, вставая из-за стола. – Нужно разобрать почту.

– Я с тобой? – спросила Анна.

– Не нужно. Отдохни.

Она посмотрела на него, и в ее взгляде было что-то, что он не смог прочитать. Благодарность? Тревога? Или то же самое чувство беспомощности, которое он испытывал минуту назад?

– Хорошо, – сказала она. – Я побуду дома.

Роберт вышел из кухни, поднялся на второй этаж, переоделся. В прихожей он надел пальто – утро было прохладным, сентябрь выдался дождливым – и взял ключи от машины.

– Папа, – окликнула его Мария.

Она стояла в дверях гостиной, все еще в пижаме, с телефоном в руке. Но сейчас она не смотрела в экран. Она смотрела на него.

– Да?

– Ты злишься на Павла?

– Нет.

– А почему ты ушел?

– Я не ушел. Я поехал на работу.

– Ты всегда уходишь, когда злишься.

Роберт остановился. Он посмотрел на дочь, и в ее глазах, таких же серых, как у Анны, он увидел не детскую наивность, а взрослую проницательность.

– Я не злюсь, – сказал он мягко. – Я… я думаю. Иногда мне нужно побыть одному, чтобы подумать.

– О чем?

– О том, о чем говорил Павел. О том, как нам жить в этом новом мире.

Мария помолчала, потом подошла ближе.

– А можно я тоже буду думать? – спросила она.

– Конечно. Думать можно всегда.

– Я хочу не просто думать. Я хочу понять, правильно ли Павел говорит. Потому что если он прав, то… то зачем я учусь писать сочинения? Зачем я читаю книги, если нейросеть может рассказать мне все быстрее?

Роберт присел на корточки, чтобы быть с ней на одном уровне.

– Ты читаешь книги, – сказал он, – потому что в них есть что-то, чего нет в нейросетях. Я не знаю точно, что это. Я не могу это описать словами, потому что… потому что это и есть то самое, что не поддается описанию. Но это есть. И пока ты это чувствуешь – пока ты читаешь книгу и чувствуешь, что автор говорит именно с тобой, что он знает то, что чувствуешь ты, что он был здесь, в этой же комнате, в этой же темноте, с этим же вопросом, – до тех пор машина никогда не сможет заменить книгу.

– А если я не буду это чувствовать? – спросила Мария. – Если я прочитаю книгу, написанную нейросетью, и почувствую то же самое?

Роберт посмотрел на нее. Вопрос был не детским. Вопрос был тем самым вопросом, который он задавал себе всю ночь.

– Тогда, – сказал он медленно, – мы будем жить в мире, где чувства тоже можно подделать. И я не знаю, как жить в таком мире.

Он поцеловал дочь в лоб, выпрямился и вышел за дверь.

Солнце уже поднялось выше, но его свет не казался теплым. Он был резким, холодным, почти искусственным, как светодиодная лампа в офисе. Роберт сел в машину, завел двигатель, выехал на улицу.

По пути к издательству он проезжал мимо книжного магазина, где они когда-то проводили презентации, где собирались читатели, где воздух пах типографской краской и бумагой. Сейчас витрина была пуста. На стекле красовалась табличка: «Аренда».

Роберт отвернулся и нажал на газ.

Глава 1. Дом на окраине сети

Страница 2 из 5

Издательство «Резонанс» располагалось в старом трехэтажном здании на улице, которая когда-то была главной торговой артерией города, а теперь превратилась в тихий переулок, где офисы соседствовали с жилыми квартирами и маленькими кафе. Роберт любил это здание за его историю – до революции здесь была типография, потом, в советские годы, редакция литературного журнала, потом долгие годы запустения, пока они с Анной не купили помещение и не вдохнули в него новую жизнь. Стены помнили голоса писателей, споры редакторов, запах свежей краски и табачный дым. Теперь табачный дым выветрился – курить в здании запретили, но запах книг остался. Он въелся в деревянные панели, в старый паркет, в тяжелые портьеры, которые Анна выбрала когда-то, чтобы создать в редакции атмосферу «обжитого пространства».

Роберт припарковался на заднем дворе, где когда-то стояли грузовики с бумагой, а теперь теснились машины сотрудников – их осталось всего четверо, не считая Роберта и Анны. Пять лет назад в издательстве работало двенадцать человек. Была своя служба маркетинга, был отдел продаж, была редакция из шести человек. Теперь редакция сократилась до Роберта и одного внештатника, маркетинг вела Анна по вечерам, а продажи были отданы на аутсорсинг Аркадию, который работал на три издательства одновременно. «Резонанс» держался на честном слове, на старых связях и на том, что Анна и Роберт отказывались признавать поражение.

Войдя в здание, Роберт сразу же направился в свой кабинет – маленькую комнату на втором этаже, окна которой выходили во двор. Здесь было меньше книг, чем дома, но больше документов: договоры, счета, рукописи, стопками лежащие на столе и на подоконнике. Он включил компьютер, подождал, пока загрузится почта, и принялся разбирать письма.

Первым шло письмо от автора, которого они издавали последние пять лет. Молодой писатель, два успешных романа, неплохие продажи, хорошие отзывы. Теперь он писал, что уходит в другое издательство. Причины назывались стандартные: более выгодные условия, более широкая дистрибуция, возможность выхода на маркетплейсы с поддержкой продвижения. Но между строк Роберт читал другое: автор больше не верил в «Резонанс». Он не верил, что маленькое издательство сможет выжить в новой реальности, где правила диктуют алгоритмы и нейросети.

Роберт не стал отвечать сразу. Он открыл второе письмо – от книжного магазина, который должен был перечислить деньги за проданные в прошлом месяце экземпляры. Сумма была на тридцать процентов меньше, чем в предыдущем месяце. Третье письмо – от типографии: повышение цен на бумагу на пятнадцать процентов. Четвертое – от автора, который предлагал рукопись, но в примечании к письму было указано: «Роман написан при участии нейросети, использовавшейся для стилистической обработки текста».

Роберт закрыл почту и откинулся на спинку кресла.

В комнате было тихо. Слишком тихо. Раньше здесь всегда кто-то ходил, звонили телефоны, редакторы спорили с верстальщиками, авторы ждали в коридоре. Теперь коридор пустовал, телефон молчал, а единственным звуком было тихое гудение компьютера.

Он встал, подошел к окну. Двор был пуст. Только его машина и старенький «Фольксваген» бухгалтера Ирины Петровны, которая приходила два раза в неделю и работала вполсилы, потому что ей было семьдесят два года, и она вышла на пенсию еще десять лет назад, но продолжала работать, потому что не представляла жизни без цифр и без этого здания, которое помнило еще ее отца, работавшего в той самой советской редакции.

Роберт подумал о том, что Ирина Петровна, возможно, последний человек в этом здании, который помнит времена, когда книги печатали на бумаге, которую привозили из Финляндии, а гонорары авторам платили наличными в конвертах. Он улыбнулся этой мысли, но улыбка вышла грустной.

Раздался звонок. Роберт вернулся к столу, посмотрел на экран телефона – звонил Аркадий.

– Слушаю, – сказал Роберт.

– Ты письмо от «Книжного мира» видел? – спросил Аркадий без предисловий.

– Видел.

– Я переговорил с их закупщиком. Ситуация хуже, чем кажется.

– Рассказывай.

– Они не просто пересматривают условия для малых издательств. Они запускают собственную платформу для авторов, работающих с ИИ. По сути, они собираются печатать книги, полностью сгенерированные нейросетями, под своими брендами. Им не нужны посредники. Им не нужны маленькие издательства, которые не могут обеспечить объем.

Роберт молчал. Он ожидал чего-то подобного, но услышать это от Аркадия, который всегда был настроен оптимистично, было тяжелее.

– Что ты предлагаешь? – спросил он.

– Я предлагаю рассмотреть вариант, о котором мы говорили полгода назад. Запустить собственное направление. Использовать нейросети для генерации контента.

– Мы говорили об этом. Я сказал нет.

– Ситуация изменилась, Роберт.

– Ситуация изменилась, но принципы – нет.

Аркадий вздохнул. Роберт слышал этот вздох – тяжелый, усталый, человека, который устал спорить.

– Твои принципы не спасут издательство, – сказал Аркадий. – Твои принципы не спасут авторов, которые остались с тобой. Твои принципы не спасут твою семью, если бизнес рухнет. Я говорю это не потому, что хочу тебя обидеть. Я говорю это потому, что я твой друг и партнер.

– Я знаю, – сказал Роберт. – Но я не могу. Я не могу печатать книги, которые никто не писал. Это… это не литература. Это симуляция литературы.

– А что такое литература? – спросил Аркадий. – Это слова, сложенные в определенном порядке. Если слова правильные, если они вызывают эмоции, если их покупают и читают – какая разница, кто их сложил?

– Такая же разница, как между рукописным письмом и письмом, написанным ChatGPT.

– Никто уже не пишет рукописных писем, Роберт.

– Я знаю. И это проблема.

Аркадий замолчал. Тишина длилась несколько секунд, и в этой тишине Роберт слышал не только молчание партнера, но и молчание целого мира, который уже сделал свой выбор, не спрашивая его мнения.

– Подумай, – сказал наконец Аркадий. – Не торопись с ответом. Но помни: время работает против нас.

– Хорошо. Я подумаю.

Он положил трубку, но продолжал сидеть неподвижно, глядя на экран телефона. В голове крутилась фраза Аркадия: «Какая разница, кто их сложил?». Он знал, что разница есть, но не мог сформулировать ее так, чтобы она звучала убедительно. Все его аргументы – «живое слово», «человеческий опыт», «душа» – казались расплывчатыми, почти мистическими, в мире, где главными категориями стали эффективность, скорость и объем.

Он вспомнил свой разговор с Павлом утром. Сын смотрел на него с тем спокойным превосходством, которое дается молодостью и техническим образованием. Павел не понимал, почему отец так упорно сопротивляется очевидному. Для Павла нейросеть была инструментом, таким же, как компьютер, как интернет, как смартфон. Когда-то люди боялись интернета, говорили, что он убьет книги. Не убил. Трансформировал, но не убил. Почему сейчас должно быть иначе?

Но Роберт чувствовал разницу. Чувствовал нутром, тем местом, которое отвечает за истину, не поддающуюся логическому доказательству. Интернет изменил способ распространения книг, но не изменил природу творчества. Нейросети меняли саму природу. Они вторгались в святая святых – в процесс рождения смысла, в ту самую тайну, где из хаоса слов вдруг возникает фраза, которая заставляет сердце биться быстрее. И если эту тайну можно запрограммировать, если ее можно воспроизвести алгоритмом, значит, она никогда и не была тайной. Значит, все, что он чувствовал, читая хорошие книги, все, что он искал в текстах авторов, все, ради чего он посвятил жизнь словам, – все это было иллюзией.

Он не мог принять это. Не мог, потому что тогда рушилось не только издательство, рушилось все – его понимание себя, своего места в мире, смысла своей работы.

Телефон снова зазвонил. Роберт посмотрел на экран – незнакомый номер. Он поднял трубку.

– Роберт Васильевич? – спросил голос, молодой, быстрый.

– Да.

– Меня зовут Андрей. Я писатель. Вернее, хочу стать писателем. Мне посоветовали обратиться в ваше издательство. Говорят, вы работаете с молодыми авторами.

– Работаем, – сказал Роберт. – У вас есть рукопись?

– Есть. Но… не совсем обычная.

– В каком смысле?

– Я написал ее с использованием нейросети. Ну, то есть, я придумал сюжет, героев, мир. А нейросеть помогала с текстом. С диалогами, с описаниями. Я хотел бы узнать, рассматриваете ли вы такие рукописи.

Роберт молчал. В трубке было слышно дыхание молодого человека – быстрое, взволнованное.

– Послушайте, Андрей, – сказал Роберт наконец. – Я не хочу тратить ваше время. Наше издательство не работает с текстами, созданными при помощи нейросетей.

– Но я же создал! Я придумал сюжет, характеры, конфликты. Нейросеть просто… помогала.

– Если нейросеть помогала с текстом, то текст написан не вами. Или не полностью вами. Мы не можем издавать книги, авторство которых не принадлежит человеку.

– Но это же будущее, – сказал Андрей, и в его голосе прозвучало то же самое недоумение, которое Роберт слышал утром от Павла. – Все так делают. Я не понимаю, в чем проблема. Если книга хорошая, если ее будут читать…

– Проблема не в качестве, – перебил Роберт. – Проблема в том, что книга – это не товар. Это… это способ быть. Способ сказать: я был здесь, я думал, я чувствовал, я страдал, я любил. Если вы убираете из этого процесса человека, вы получаете симуляцию. А симуляция жизни – это не жизнь.

Андрей молчал. Роберт понимал, что его слова звучат старомодно, почти смешно в ушах молодого человека, выросшего в мире, где граница между реальным и искусственным стирается с каждым днем.

– Спасибо, что уделили время, – сказал Андрей наконец. – Я понял. Извините, что побеспокоил.

– Ничего. Удачи вам, Андрей.

Роберт положил трубку и почувствовал, как усталость накатывает на него тяжелой волной. Он не спал четыре часа, не ел с утра, кофе остыл еще в домашней чашке, а новая, которую он налил в издательстве, стояла нетронутой на столе. Он взял чашку, сделал глоток. Горько. Слишком горько. Анна всегда говорила, что он кладет слишком много кофе, но она все равно пила его таким, потому что любила горечь. Как и многое другое в их жизни, они делили эту горечь пополам, не жалуясь, не прося добавки.

Он думал об Анне, о том, как она сидела сегодня утром на кухне, с пустым взглядом, и говорила, что не знает, о чем писать. Он думал о том, что ее кризис был не просто творческим – он был экзистенциальным. Она потеряла голос в мире, где голоса перестали различать. И если она не найдет его снова, если тишина, которая поселилась в ее голове, станет постоянной, она потеряет себя. Не только как писатель, но и как человек, потому что писание для Анны было не профессией, а способом существования.

Он представил, что сказал бы Павел, если бы услышал эти мысли. Сын, наверное, усмехнулся бы и сказал: «Мама может писать с помощью нейросети. Она задает тему, нейросеть генерирует текст, она его редактирует. Это не делает ее менее писателем». Но Роберт знал, что это делает. Это делает ее оператором, а не творцом. Это превращает ее из человека, который рождает смыслы, в человека, который выбирает из предложенных вариантов. А выбирать из того, что уже существует, – это не творчество. Это потребление.

Он встал, подошел к окну, открыл его. Свежий воздух ворвался в комнату, пахнущий мокрыми листьями и бензином. Внизу, во дворе, Ирина Петровна выходила из машины, неся в руках хозяйственную сумку. Она увидела его, помахала рукой.

– Роберт Васильевич! – крикнула она снизу. – Я принесла пирожки. С капустой. Вы же не завтракали?

– Не завтракал, – крикнул он в ответ.

– Вот и хорошо. Сейчас поднимусь, чай поставим.

Он закрыл окно и улыбнулся. Ирина Петровна была единственным человеком в издательстве, который не спрашивал о планах, о кризисах, о будущем. Она приходила, делала свою работу – цифры, счета, налоги, – и кормила всех пирожками. В ее присутствии мир казался проще, устойчивее, понятнее. Возможно, потому, что она помнила времена, когда книги были просто книгами, а писатели – просто писателями, и никто не спрашивал, какая нейросеть написала текст.

Через пять минут она вошла в кабинет, поставила на стол сумку, извлекла оттуда пластиковый контейнер с пирожками, термос с чаем и две кружки.

– Садитесь, – сказала она, жестом показывая на стул. – Выглядите плохо. Не спали?

– Мало.

– Я так и знала. Анна звонила утром, сказала, что вы ушли расстроенный.

– Анна звонила?

– А как же. Сказала: «Присмотрите за ним, Ирина Петровна, он себя не бережет». Вот я и присматриваю.

Она налила чай, подвинула пирожки. Роберт взял один, откусил. Капуста была сладковатой, тесто – мягким, тающим. Домашние пирожки, такие, какие пекла его бабушка, когда он был маленьким. У Ирины Петровны были золотые руки, и она знала, что единственное лекарство от уныния – это простая, честная еда.

– Вы сегодня кого-то ругали? – спросила она, садясь напротив.

– Нет. Почему вы спрашиваете?

– Выглядите так, будто ругали. Или сами себя ругаете. Это хуже.

Роберт усмехнулся. Ирина Петровна умела говорить то, что думала, без обиняков, и эта прямота в последнее время казалась ему единственным островком искренности в мире, где все говорили на языке дипломатии и маркетинга.

– Звонил молодой писатель, – сказал Роберт. – Предлагал рукопись, написанную с помощью нейросети. Я отказал.

– Правильно сделали, – сказала Ирина Петровна. – Это не книга.

– Вы так думаете?

– Я не думаю, я знаю. Я сорок лет работаю с книгами. Книга – это когда человек мучился, страдал, искал слова, переписывал, рвал, начинал заново. А машина не мучается. Машина не страдает. Машина не знает, что такое – не спать ночами, потому что не можешь найти нужную фразу. Она просто… считает.

– Но если результат тот же?

– Результат не тот же. Вы же редактор, Роберт Васильевич. Вы чувствуете разницу. Возьмите любую книгу, написанную до того, как эти ваши нейросети появились, и любую, написанную сейчас. Чувствуете?

Роберт подумал. Он действительно чувствовал разницу, хотя не мог описать ее словами. В текстах, сгенерированных нейросетями, было что-то гладкое, ровное, лишенное шероховатостей. Они были правильными. Слишком правильными. В них не было той неровности дыхания, того сбоя ритма, который выдает живое присутствие.

– Чувствую, – сказал он.

– Вот и я чувствую. А если чувствуете, значит, вы живой. И пока вы живой, вы будете отличать живое от мертвого. И не важно, что говорят эти… как их… алгоритмы.

Она махнула рукой, показывая, что думает об алгоритмах. Роберт посмотрел на нее и впервые за день почувствовал что-то похожее на спокойствие.

– Спасибо, Ирина Петровна, – сказал он.

– За что?

– За пирожки. И за… за то, что вы есть.

Она улыбнулась, встала, поправила платок на седых волосах.

– Я всегда есть, Роберт Васильевич. И пока я есть, вы будете есть горячие пирожки. А там, глядишь, и все наладится. Не может быть, чтобы доброе дело пропало. Не может быть, чтобы книги, написанные живыми людьми, стали никому не нужны. Люди всегда будут хотеть слышать другой голос. Не машину, которая все знает, а человека, который ищет. Потому что мы все ищем. И тот, кто нашел, может нам подсказать дорогу. А машина… что она может подсказать? Она сама никуда не идет.

Она вышла из кабинета, оставив после себя запах пирожков и чая. Роберт сидел неподвижно, глядя на закрытую дверь. В словах Ирины Петровны было что-то древнее, почти библейское – уверенность в том, что правда не может исчезнуть, что она переживет любые технологии, любые кризисы, любые смены эпох. Он не знал, разделяет ли он эту уверенность. Но ему было приятно, что кто-то ее разделяет.

Часа через два, когда Роберт разобрал половину почты и сделал несколько необходимых звонков, его телефон снова зазвонил. На этот раз звонила Анна.

– Как ты? – спросила она.

– Нормально. Ирина Петровна накормила пирожками.

– Я знаю. Я ее попросила.

– Догадался.

– Роберт… я хотела тебе сказать. Я сегодня утром была не совсем честна.

– В чем?

– Я сказала, что не знаю, о чем писать. Это не совсем правда. Я знаю, о чем хочу написать. Я боюсь.

– Чего?

– Я боюсь, что то, что я напишу, будет хуже, чем то, что пишут нейросети. Я боюсь, что мой роман – моя последняя книга, единственная, которая имеет значение, – будет выглядеть старомодной, медленной, ненужной. А их тексты – быстрые, яркие, идеально выстроенные – будут казаться лучше. И я не знаю, смогу ли я с этим жить.

Роберт слушал. В голосе Анны не было истерики – была усталая, взрослая боль человека, который понимает, что его время может уходить, и не знает, как с этим примириться.

– Знаешь, что сказала Ирина Петровна? – спросил он.

– Что?

– Она сказала, что люди всегда будут хотеть слышать голос человека, который ищет. А машина – она не ищет. Она находит, но она не ищет.

Анна молчала.

– Я думаю, она права, – продолжил Роберт. – Твой роман может быть медленным. Он может быть неидеальным. В нем могут быть шероховатости, повторы, моменты, когда ты сама не уверена, куда ведешь читателя. Но это и есть то, что делает его живым. Живое не бывает идеальным. Идеальное – это мертвое.

– Ты правда так думаешь? – спросила Анна, и в ее голосе появилась слабая, робкая надежда.

– Я не думаю. Я знаю. Я редактор. Я читаю тексты двадцать лет. И я всегда отличал живое от мертвого. Твои тексты – живые. И пока я жив, я буду их отличать. Не важно, сколько нейросетей напишут идеальных романов. Они будут мертвыми. А твой – живым. И читатели это чувствуют. Может быть, не все. Может быть, не сразу. Но те, кому это важно, – они чувствуют. А для остальных… для остальных есть идеальные романы. Пусть читают.

Анна засмеялась. Смех был тихим, но в нем не было горечи – только удивление и благодарность.

– Ты умеешь убеждать, – сказала она.

– Это моя работа.

– Твоя работа – редактировать.

– Я редактирую твою жизнь. Или пытаюсь.

– Получается?

– Не знаю. Спроси меня через двадцать лет.

– Спрошу. Обязательно спрошу.

Они помолчали. Роберт слышал ее дыхание, такое же ровное, как всегда, но в нем чувствовалось что-то новое – то самое спокойствие, которого ей так не хватало утром.

– Я сегодня начну писать, – сказала Анна. – Не знаю, что получится. Но начну.

– Это главное.

– Ты приедешь домой?

– Вечером. Я хочу закончить с почтой.

– Не задерживайся.

– Не задержусь.

Она положила трубку, и Роберт еще несколько секунд смотрел на экран телефона, на котором высветилось ее имя: Анна. Он подумал о том, как странно устроена жизнь: двадцать лет вместе, а каждый разговор, даже самый обычный, может что-то изменить. Сегодняшний разговор изменил что-то в ней – он это слышал. Изменил что-то и в нем.

Он вернулся к почте, но мысли его были далеко. Он думал о доме, о детях, о том, что Павел, наверное, снова сидит за компьютером, изучая архитектуру нейросетей, а Мария, возможно, пишет свои стихи – те самые, которые она никому не показывает, кроме Анны. Он думал о том, что все они – каждый по-своему – пытаются понять этот новый мир, в котором старые правила перестали работать, а новые еще не сформулированы.

И в этом поиске, в этом незнании, в этой неуверенности было что-то общее, что объединяло их сильнее, чем любые слова. Они были семьей. И семья, как знал Роберт, – это не просто люди, живущие под одной крышей. Это люди, которые ищут ответы на одни и те же вопросы, даже если ищут их по-разному.

К вечеру Роберт закончил с почтой, сделал несколько звонков авторам, которые ждали ответов, и написал письмо в «Книжный мир» с просьбой о встрече. Он не знал, что скажет на этой встрече, но понимал, что просто сидеть и ждать, когда ситуация разрешится сама собой, нельзя. Нужно было что-то делать. Что именно – он еще не решил, но первый шаг был сделан.

Он вышел из здания, когда солнце уже садилось, окрашивая небо в густой оранжевый цвет. В переулке горели фонари, и их свет, смешиваясь с сумерками, создавал странное, почти театральное освещение. Роберт сел в машину, завел двигатель и поехал домой.

По пути он снова проехал мимо того самого книжного магазина с пустой витриной. На этот раз он не отвернулся. Он остановился у тротуара, заглушил двигатель и несколько минут смотрел на темное здание, на табличку «Аренда», на отражение фонарей в стекле. В его памяти всплыли лица людей, которые когда-то приходили сюда на презентации: молодые авторы, взволнованные и счастливые, пожилые читатели, которые задавали длинные, обстоятельные вопросы, коллеги-издатели, с которыми они спорили о судьбах литературы. Все это ушло. Остались только он, этот пустой магазин и город, который продолжал жить своей жизнью, не замечая потерь.

Он подумал о том, что когда-нибудь, возможно, книги, написанные людьми, станут редкостью. Они будут храниться в специальных архивах, как хранятся рукописи средневековых монахов, как память о времени, когда люди еще умели говорить сами, не передоверяя слова машинам. И, может быть, именно тогда они обретут новую ценность – не рыночную, а человеческую, ту самую, которую невозможно измерить в процентах и тиражах.

Но это будет потом. А сейчас нужно было жить, работать, растить детей, спасать издательство, спорить с сыном, поддерживать Анну, отвечать на звонки, читать рукописи, искать слова, которые помогут объяснить Павлу то, что невозможно объяснить, – почему живое слово важнее идеальной симуляции, почему шероховатость важнее гладкости, почему поиск важнее результата.

Он завел двигатель и поехал дальше.

Дома его ждали. Когда он вошел в прихожую, из кухни пахло ужином – Анна готовила его любимое рагу. В гостиной горел торшер, и на диване сидела Мария с книгой в руках – настоящей, бумажной, которую он подарил ей на прошлый день рождения. Павел был в своей комнате, но дверь была открыта, и Роберт слышал негромкий голос – сын с кем-то разговаривал по видеосвязи, обсуждая что-то техническое.

– Я дома, – сказал Роберт, вешая пальто.

Анна вышла из кухни. В фартуке, с ложкой в руке, с выбившейся из пучка прядью волос. Она улыбнулась ему той улыбкой, которую он знал двадцать лет – открытой, теплой, немного усталой.

– Как прошел день? – спросила она.

– Долго рассказывать, – сказал он. – Но я хочу тебе кое-что сказать.

– Что?

Он подошел к ней, обнял, чувствуя знакомый запах ее волос – лаванда и корица.

– Я горжусь тобой, – сказал он. – Что ты начала писать. Что не сдалась.

– Я еще не начала, – сказала она в его плечо. – Я только обещала.

– Это уже начало.

Она подняла голову, посмотрела ему в глаза.

– А ты? Ты не сдашься?

– Нет, – сказал он. – Я тоже обещаю.

Она поцеловала его, коротко, по-домашнему, и вернулась на кухню.

Роберт прошел в гостиную, сел в кресло напротив Марии. Она подняла глаза от книги.

– Папа, – сказала она. – Я сегодня написала стихотворение. Хочешь послушать?

– Хочу.

Она начала читать. Стихи были о дожде, о городе, о том, как капли на стекле искажают свет фонарей, превращая его в золотую паутину. В них была та самая неровность, та самая шероховатость, о которой Роберт говорил Анне. Не идеально. Но живо. Очень живо.

Когда она закончила, он молчал несколько секунд, чтобы она почувствовала: эти секунды – не пауза вежливости, а время, которое нужно, чтобы переварить услышанное.

– Это хорошо, – сказал он наконец. – Это очень хорошо, Мария.

– Правда?

– Правда. Это твое. Я слышу твой голос.

Она улыбнулась, смущенно и счастливо, и снова уткнулась в книгу.

Роберт откинулся в кресле и закрыл глаза. В доме было тепло, пахло рагу и книгами, где-то наверху Павел говорил о нейросетях, на кухне Анна помешивала в кастрюле, а за окном начинался дождь, тот самый, о котором писала Мария.

Он подумал, что, возможно, это и есть то самое живое, ради чего стоит жить. Не идеальное. Не гладкое. Не правильное. А просто – живое.

И этого, может быть, достаточно.

Глава 1. Дом на окраине сети

Страница 3 из 5

Ночь пришла незаметно, как всегда приходит в дома, где живут люди, привыкшие к тишине. Дождь, начавшийся вечером, не прекратился, а только усилился, превратив окна в мутные зеркала, в которых отражался свет уличных фонарей, расплывающийся в золотистые ореолы. В комнате Павла горел настольный светильник, единственный источник света в доме, который еще не погас. Роберт знал, что сын не спит, хотя часы показывали уже далеко за полночь. Он слышал тихий стук клавиш, иногда – голос, сдержанный, почти шепот, когда Павел разговаривал с кем-то по видеосвязи. Роберт не запрещал ему сидеть допоздна. В семнадцать лет запреты теряют смысл, превращаясь в пустые слова, которые только укрепляют подростка в мысли, что родители ничего не понимают. Он помнил себя в семнадцать – такие же ночи, только вместо экрана компьютера была книга, которую нельзя было отложить, и чувство, что мир открывается только тебе одному, в этой тишине, в этом одиночестве, когда никто не видит, как ты ищешь ответы на вопросы, которые не решаешься задать днем.

Роберт лежал в постели, глядя в потолок. Анна спала рядом, ее дыхание было ровным и спокойным – она уснула сразу, как только голова коснулась подушки, уставшая после того, как наконец заставила себя сесть за письменный стол и провела там несколько часов, почти не двигаясь, погруженная в ту самую работу, которой боялась и к которой стремилась одновременно. Роберт не спрашивал, что она написала. Он знал, что в такие моменты вопросы только мешают. Нужно просто быть рядом, молчать и ждать, когда она сама захочет поделиться.

Он думал о разговоре с Аркадием. Слова партнера не выходили из головы, въедаясь в сознание, как химический реактив въедается в ткань, оставляя пятно, которое невозможно вывести. «Твои принципы не спасут издательство». Аркадий был прав, и это было самое страшное. Принципы действительно не спасали. Они не спасали, когда приходили письма от авторов, уходящих в другие издательства. Они не спасали, когда «Книжный мир» пересматривал договоры. Они не спасали, когда продажи падали, а счета росли. Принципы были хороши в спокойные времена, когда можно было позволить себе роскошь быть принципиальным. В шторм принципы превращаются в якорь, который тянет на дно.

Но если отбросить принципы, что останется? Роберт задавал себе этот вопрос снова и снова, и каждый раз ответ был один и тот же: ничего. Без принципов он переставал быть собой. Он становился просто бизнесменом, который ищет способы заработать деньги, продавая то, что покупают. А он не был бизнесменом. Он был редактором. Он был человеком, который верил, что слова имеют значение, что есть правильные слова и неправильные, что есть тексты, которые должны быть напечатаны, и тексты, которые не должны увидеть свет, не потому, что они плохие, а потому, что они пустые. Нейросетевые тексты были пустыми. Он знал это. Чувствовал. И если он начнет их издавать, он предаст все, во что верил.

Но что будет с издательством? Что будет с авторами, которые остались с ним? Что будет с Ириной Петровной, которая приходит два раза в неделю и печет пирожки, потому что верит, что доброе дело не может пропасть? Что будет с его семьей?

Он повернулся на бок, пытаясь найти удобное положение, но тело не слушалось, скованное той особой усталостью, которая приходит не от физического напряжения, а от бесконечного прокручивания одних и тех же мыслей, не приводящих ни к какому решению. Он закрыл глаза, попытался представить что-нибудь спокойное – море, лес, поле, – но перед внутренним взором возникало только пустое здание книжного магазина с табличкой «Аренда» и лицо Павла, когда тот говорил: «Если никто не может отличить имитацию от оригинала».

Он не заметил, как уснул. Сон пришел внезапно, как провал в темноту, без сновидений, без облегчения, просто – отключение, единственно возможный способ прекратить этот бесконечный внутренний диалог.

Утро началось с телефонного звонка. Роберт открыл глаза, не понимая, где находится. Секунда, другая – и реальность вернулась: спальня, серый свет за окном, дождь, который так и не кончился, и на тумбочке вибрирует телефон, высвечивая имя Аркадия.

– Да, – сказал Роберт, стараясь, чтобы голос звучал бодро.

– Ты спал? – спросил Аркадий.

– Уже нет.

– Извини, что рано. Но есть новости.

Роберт сел на кровати, потер лицо ладонями. Анна пошевелилась рядом, но не проснулась.

– Слушаю.

– Я вчера вечером разговаривал с одним человеком из «Книжного мира». Не с закупщиком, с кем-то повыше. Он намекнул, что они готовы рассмотреть наше предложение о сотрудничестве, если мы выйдем с чем-то… новым.

– Что значит «новым»?

– Что значит, ты понимаешь. Им нужны проекты с использованием ИИ. Они запускают специальную линейку, и им нужны издатели, которые будут с ними работать. Если мы согласимся, они не только сохранят текущие условия, но и увеличат закупки. В два раза.

Роберт молчал. В ушах стучала кровь – то ли от того, что он резко сел, то ли от слов Аркадия.

– В два раза, – повторил Аркадий. – Это шанс не просто выжить, а вырасти. Мы сможем вернуть авторов, которые ушли. Мы сможем нанять новых редакторов. Мы сможем…

– Аркадий, – перебил Роберт. – Ты предлагаешь мне издавать книги, написанные нейросетями.

– Я предлагаю тебе спасти бизнес.

– Это одно и то же?

– Сейчас – да. Послушай, я понимаю твои сомнения. Я сам не в восторге от этой идеи. Но мы не можем позволить себе роскошь выбирать. Рынок изменился. Либо мы меняемся вместе с ним, либо нас не будет. Третьего не дано.

Роберт встал, подошел к окну. За стеклом текла вода, размывая очертания улицы, превращая знакомый пейзаж в абстрактную картину, в которой можно было увидеть что угодно – и дождь, и слезы, и время, которое уходит сквозь пальцы, как вода.

– Мне нужно подумать, – сказал он.

– Думай. Но быстро. Встреча с ними назначена на послезавтра. Я сказал, что мы будем.

– Ты не спросил меня.

– Если бы я спросил, ты бы сказал нет. А потом пожалел. Я знаю тебя, Роберт. Ты упрямый, но не глупый. Ты понимаешь, что это наш единственный шанс.

– Я не уверен, что шанс, который требует отказаться от себя, – это шанс.

Аркадий вздохнул. Роберт слышал этот вздох так же отчетливо, как если бы они стояли рядом.

– Подумай, – сказал Аркадий. – Но помни: послезавтра. Я пришлю тебе все детали.

Связь прервалась. Роберт стоял у окна, глядя на дождь, и чувствовал, как внутри него поднимается что-то тяжелое, почти физическое. Не гнев. Гнев был бы легче. Это было другое – чувство, что земля уходит из-под ног, что привычная опора исчезает, и ты остаешься в пустоте, не зная, за что ухватиться.

– Кто звонил? – спросила Анна с кровати.

Он обернулся. Она сидела, опершись спиной о подушки, и смотрела на него сонными глазами. В утреннем свете ее лицо казалось моложе, чем обычно, – беззащитное, почти детское.

– Аркадий, – сказал Роберт. – Он договорился о встрече с «Книжным миром». Послезавтра.

– Хорошая новость?

– Не знаю.

Он вернулся к кровати, сел рядом. Анна ждала, не торопила. Она умела ждать – качество, которое Роберт ценил в ней больше всего, особенно сейчас, когда ему было трудно формулировать мысли.

– Они готовы увеличить закупки в два раза, – сказал он наконец. – Если мы согласимся участвовать в их новой линейке.

– В какой линейке?

– Книги, созданные с использованием ИИ.

Анна молчала. Ее лицо не изменилось – она не побледнела, не отвела глаз, не вздохнула. Только сжала губы, чуть заметно, и этот жест сказал Роберту больше, чем любые слова.

– И что ты ответил? – спросила она.

– Что мне нужно подумать.

– Ты уже думаешь.

– Да.

– И к чему пришел?

Роберт посмотрел на нее. В ее глазах не было осуждения, не было страха, не было надежды – была только тишина, та самая тишина, которая поселилась в ней, когда она не могла писать. И в этой тишине он вдруг увидел себя со стороны – мужчину, который двадцать лет строил жизнь на убеждении, что слова имеют значение, и теперь стоит перед выбором: предать это убеждение или потерять все, что построил.

– Я не знаю, – сказал он. – Я не знаю, что правильно.

– Правильно то, что позволит нам выжить, – сказала Анна тихо.

– Ты так считаешь?

– Я не знаю. Я тоже не знаю. Но я знаю, что если мы потеряем издательство, мы потеряем не только бизнес. Мы потеряем то, что создавали вместе. Твою работу. Мою работу. Место, где наши дети видели, что слова – это важно. Если этого не будет, что останется?

– Останутся принципы, – сказал Роберт. – Мы можем закрыть издательство, но сохранить веру в то, что живое слово важнее мертвого.

– А если мы закроем издательство, на что мы будем жить? На чем мы покажем Павлу и Марии, что слова важны? На принципах? Принципы не платят за учебу, не покупают еду, не оплачивают счета.

Роберт знал, что она права. Он знал это головой, но сердце отказывалось принимать. В двадцать лет он выбрал эту профессию, потому что верил: литература – это то, что делает людей людьми. Не технологии, не экономика, не политика, а слова. Слова, которые один человек говорит другому, чтобы сказать: ты не один. Я был там, где ты сейчас. Я чувствовал то же, что чувствуешь ты. И это – это самое главное, что есть у нас.

Теперь ему говорили, что слова можно произвести, как детали на конвейере. Что не важно, кто их сказал. Важно только, чтобы они были правильными, гладкими, эффективными. И если он откажется это принять, он останется за бортом, в прошлом, среди тех, кто не понял, что время ушло.

– Я боюсь, – сказал он. – Не за издательство. За себя. Я боюсь, что если я соглашусь, я перестану себя уважать.

Анна протянула руку и накрыла его ладонь своей.

– Ты никогда не перестанешь себя уважать, – сказала она. – Потому что ты всегда будешь помнить, почему ты это делаешь. Даже если ты издашь сто книг, написанных нейросетями, ты будешь помнить, что настоящие книги – другие. И ты будешь искать их, и издавать, и редактировать, и бороться за них. А сто книг – это просто… это просто способ остаться в игре, чтобы иметь возможность бороться дальше.

Роберт посмотрел на нее с удивлением. Он не ожидал от нее этих слов. Анна, которая всегда была более принципиальной, чем он, которая не могла писать, потому что боялась, что ее слова будут хуже машинных, – теперь она говорила о компромиссе.

– Ты правда так думаешь? – спросил он.

– Я думаю, что выживание – это тоже принцип, – сказала она. – Не самый высокий, но важный. Потому что если мы не выживем, наши принципы умрут вместе с нами. А если мы выживем, у нас будет время и силы вернуться к ним. Или найти новые.

– Новые принципы?

– Мир меняется, Роберт. Может быть, те принципы, которые были правильными двадцать лет назад, сегодня уже не работают. Не потому, что они неправильные, а потому, что мир стал другим. Нам нужно понять, как быть людьми в этом новом мире. И это не менее важно, чем быть людьми в старом.

Он молчал, переваривая ее слова. В них было что-то, что он чувствовал сам, но не мог сформулировать. Страх перед новым миром был не только страхом потерять привычное. Это был страх перед неизвестностью, перед необходимостью заново определять себя, свои ценности, свое место. Легко быть принципиальным, когда мир вокруг разделяет твои принципы. Но когда мир меняется, принципы превращаются в окопы, в которые можно зарыться и ждать, пока буря пройдет. А если буря не проходит? Если это не буря, а смена климата?

– Я не знаю, – сказал он. – Мне нужно время.

– У нас есть послезавтра.

– Этого мало.

– Это все, что у нас есть.

Они сидели рядом, глядя в окно на дождь, который не прекращался. В доме было тихо – дети еще спали, или делали вид, что спят, давая родителям возможность побыть наедине. Роберт чувствовал тепло руки Анны, ее присутствие, которое было для него опорой все эти годы, и думал о том, что, возможно, сейчас она нужна ему больше, чем когда-либо.

– Ты сегодня будешь писать? – спросил он.

– Буду, – сказала она. – Вчера получилось. Немного, но получилось. Я нашла первую фразу.

– Какую?

– «Они пришли в дом, где никто не жил, но все помнили». Не знаю, что это значит. Но это моя фраза. Я ее придумала. Не нейросеть.

Она улыбнулась, и в этой улыбке было что-то от той Анны, которую он встретил двадцать лет назад – смелой, уверенной, готовой идти за словом, куда бы оно ее ни привело.

– Это хорошая фраза, – сказал он.

– Я тоже так думаю.

Она поцеловала его в щеку, встала с кровати, накинула халат и вышла из спальни. Роберт остался один, слушая, как затихают ее шаги на лестнице, как открывается дверь ее кабинета, как наступает тишина – та самая тишина, в которой рождаются слова.

Он спустился на кухню через час. Дети уже завтракали – Павел с планшетом, Мария с телефоном, оба в наушниках, оба в своих мирах, между которыми не было моста, кроме общего пространства кухни. Роберт налил кофе, сел за стол, посмотрел на них. Ему хотелось сказать что-то важное, что-то, что они запомнят, когда вырастут, что-то о словах, о выборе, о том, как трудно оставаться собой, когда мир вокруг меняется. Но он знал, что сейчас его слова будут звучать как лекция, а лекции в семнадцать и четырнадцать лет – это просто шум, который можно заглушить музыкой в наушниках.

Он подождал, пока Павел сделает паузу, чтобы отпить сок, и спросил:

– Как твои нейросети?

Павел снял один наушник, посмотрел на отца с легким удивлением – Роберт редко интересовался его занятиями.

– Нормально, – сказал Павел. – Я вчера дообучал модель на классической литературе. Хотел посмотреть, сможет ли она писать в стиле Достоевского.

– И?

– Получается. Не идеально, но получается. Она копирует синтаксис, лексику, даже некоторые авторские приемы. Если не знать, что это нейросеть, можно подумать, что это неизвестный текст Достоевского.

– А если знать?

Павел пожал плечами.

– Если знать, можно найти некоторые… повторяющиеся паттерны. Нейросеть не умеет выходить за рамки того, на чем ее обучили. Она может комбинировать, но не может изобретать. Это ее слабость.

– И сила? – спросил Роберт.

– И сила. Она делает то, что умеет, быстро и качественно. Человек может изобретать, но он медленный, неэффективный, он ошибается, он тратит время на то, что не работает. Нейросеть не ошибается в том смысле, в каком ошибается человек. Она просто… выдает результат.

– И какой результат лучше?

Павел задумался. Роберт видел, что вопрос не был для него простым, хотя он старался выглядеть уверенным.

– Зависит от того, что считать лучше, – сказал Павел. – Если лучше – это быстрее, дешевле, предсказуемее, то нейросеть. Если лучше – это неожиданнее, глубже, то человек. Но большинству людей не нужна глубина. Им нужен продукт. Хороший продукт.

Роберт смотрел на сына и думал о том, что в семнадцать лет он сам говорил примерно так же – уверенно, категорично, с ощущением, что понимает мир лучше, чем взрослые. И только потом, через годы, пришло понимание, что мир устроен сложнее, чем любая модель, даже самая совершенная.

– А тебе что нужно? – спросил он. – Как читателю? Глубина или продукт?

Павел снова задумался. На этот раз пауза была дольше.

– Не знаю, – сказал он наконец. – Наверное, и то, и другое. Но если честно, я мало читаю. Некогда.

– А что ты делаешь, когда читаешь?

– Учусь. Смотрю, как устроен текст. Какие приемы работают, какие нет. Для меня текст – это… это данные. Которые можно проанализировать, разобрать на составляющие, понять логику.

– А чувствовать?

Павел посмотрел на отца с тем самым выражением, которое Роберт уже видел – смесь уважения и снисхождения.

– Чувства – это тоже данные, – сказал Павел. – Просто другой тип. Их можно измерить, проанализировать, воспроизвести. Нейросеть, которая пишет текст, не чувствует, но она знает, какие комбинации слов вызывают у людей те или иные чувства. И она их использует. Разве это не то же самое, что делает писатель?

– Нет, – сказал Роберт. – Писатель не использует чувства. Писатель делится чувствами. Это большая разница. Когда писатель пишет о боли, он не подбирает слова, чтобы вызвать у читателя сочувствие. Он говорит о своей боли. И читатель узнает в этом что-то свое. Это не манипуляция. Это встреча.

Павел молчал, глядя на отца. В его глазах Роберт увидел не спор, а попытку понять. И это было важнее любой победы в споре.

– Может быть, – сказал Павел. – Я не знаю. Я никогда не чувствовал ничего, читая книгу. Для меня это всегда был… анализ. Я думал, что все так.

– Не все, – сказал Роберт. – Не все.

Они помолчали. Мария, которая все это время делала вид, что не слушает, сняла наушники.

– А я чувствую, – сказала она. – Когда читаю хорошую книгу, я чувствую, что автор говорит со мной. Как будто он сидит рядом и рассказывает то, что никто другой не знает. Это… это как дождь за окном. Ты слышишь его, даже если не смотришь.

Роберт посмотрел на дочь. В ее словах было что-то, чего он не мог бы выразить лучше.

– Вот, – сказал он. – Это и есть живое слово.

Павел перевел взгляд с отца на сестру, потом снова на отца.

– А если нейросеть напишет текст, который вызовет у Марии такое же чувство? – спросил он. – Она не узнает, что это нейросеть. Для нее это будет живое слово. Разве это не важно?

Роберт открыл рот, чтобы ответить, но Мария опередила его.

– Важно, – сказала она. – Но я хочу знать правду. Я хочу знать, кто со мной говорит. Человек или машина. Потому что если машина, то… то это не встреча. Это просто… хороший текст. А мне нужна встреча.

Павел посмотрел на сестру с новым выражением – в его глазах мелькнуло что-то, похожее на уважение.

– Может, ты права, – сказал он. – Я не знаю. Я об этом не думал.

– А ты подумай, – сказала Мария. – Это же твои нейросети. Ты должен понимать, что они делают.

– Они делают то, для чего их создали.

– А для чего их создали?

Павел не ответил. Он снова надел наушник и уткнулся в планшет, но Роберт видел, что он не читает и не смотрит – он думает. И это было уже много.

День тянулся медленно, как всегда бывает в дождливую погоду, когда небо висит низко, серое, без просветов, и кажется, что время остановилось, застыло, превратилось в воду, которая течет по стеклу, не торопясь, без цели, просто потому, что такова природа воды – течь. Роберт не поехал в издательство. Он остался дома, в кабинете, но не работал – сидел в кресле, глядя на книги, и думал. Мысли его были беспорядочными, они перескакивали с одного на другое, не задерживаясь, не углубляясь, как человек, который ходит по комнате и не может найти вещь, которая лежит на самом видном месте.

Он думал о встрече послезавтра. О том, что скажет. О том, как будет смотреть в глаза людям, которые предлагают ему спасти бизнес ценой отказа от себя. Он думал о Павле, о его словах: «Чувства – это тоже данные». О том, что сын вырос в мире, где все можно измерить, проанализировать, воспроизвести. И этот мир был для Павла естественным, как для Роберта когда-то был естественным мир книг, где слова имели вес, объем, температуру, где они могли согреть или обжечь, успокоить или разбудить.

Он думал о том, что, возможно, он не понимает этого нового мира так, как его понимает Павел. Не потому, что он глупее или старее, а потому, что он думает на другом языке. Для него книга – это живое существо, которое дышит, растет, меняется. Для Павла книга – это данные, которые можно обработать, оптимизировать, улучшить. И в этом противостоянии языков, возможно, не было правых и виноватых. Было просто – две разные реальности, которые пытаются сосуществовать в одном пространстве.

Он взял с полки книгу – старую, с пожелтевшими страницами, ту самую, которую читал в семнадцать лет и которая изменила его жизнь. Открыл на середине, прочитал несколько абзацев. Слова были теми же, что и тридцать лет назад, но они звучали иначе. Или он слышал их иначе. Раньше он слышал голос автора, который говорил ему: ты не один, я был там, я чувствовал то же. Сейчас он слышал еще и другой голос – свой собственный, который спрашивал: а что, если этот голос можно подделать? Что, если через десять лет никто не сможет отличить живой голос от мертвого? И что это сделает с теми, кто будет читать? С теми, кто будет писать? С теми, кто будет жить среди этих поддельных голосов, не зная, кому верить?

Он закрыл книгу, положил на место. В комнате было тихо. Дождь за окном стих, оставив после себя мокрые ветки лип и лужи на асфальте, в которых отражалось серое небо.

Вечером, когда Анна вышла из кабинета, усталая, но спокойная, Роберт предложил прогуляться. Дождь кончился, воздух стал свежим, прозрачным, и город после дождя казался новым, чистым, как будто вода смыла с него всю грязь и суету. Они шли по улице, держась за руки, как в молодости, когда гуляли допоздна, разговаривая о книгах, о будущем, о том, какой у них будет дом и как они назовут детей. Теперь дом был, дети были, а разговоры стали другими – тише, медленнее, но, может быть, глубже.

– Я думал о встрече, – сказал Роберт. – О том, что скажу.

– И что скажешь?

– Не знаю. Я думал сказать «нет». Просто «нет». Как всегда.

– А теперь?

– Теперь я думаю, что, может быть, ты права. Выживание – это тоже принцип.

Анна молчала, и Роберт чувствовал, что она ждет продолжения.

– Я не хочу издавать книги, написанные нейросетями, – сказал он. – Я считаю это неправильным. Но я не хочу, чтобы «Резонанс» закрылся. Я не хочу, чтобы наши авторы остались без издательства. Я не хочу, чтобы Ирина Петровна потеряла работу. Я не хочу, чтобы Павел и Мария видели, как мы сдаемся.

– Это не сдача, – тихо сказала Анна. – Это стратегия.

– А если стратегия превратится в образ жизни? Если мы начнем издавать нейросетевые книги, а потом привыкнем, и нам станет все равно?

– Не станет. Ты не из тех, кому становится все равно.

– Откуда ты знаешь?

– Я знаю тебя двадцать лет. Ты не меняешься. Ты можешь приспосабливаться, можешь идти на компромиссы, можешь делать то, что считаешь неидеальным. Но ты не перестаешь помнить, что правильно, а что нет. Это твой стержень. Он не сломается.

Роберт остановился. Они стояли под старым фонарем, свет которого падал на мокрый асфальт, превращая лужи в маленькие золотые зеркала.

– А если сломается? – спросил он. – Если я соглашусь на эту встречу, скажу «да», начну издавать эти книги, а потом проснусь однажды утром и пойму, что мне все равно? Что я больше не чувствую разницы между живым словом и мертвым?

– Этого не случится, – сказала Анна.

– Почему ты так уверена?

– Потому что ты до сих пор помнишь первую книгу, которую прочитал в детстве. Потому что ты плачешь над рукописями, когда автор находит нужные слова. Потому что ты можешь сидеть над одним абзацем час, чтобы найти единственно верную запятую. Такой человек не может перестать чувствовать разницу. Это не навык. Это природа.

Она взяла его лицо в ладони, посмотрела в глаза.

– Ты боишься не того, – сказала она. – Ты боишься, что мир перестанет ценить то, что ценишь ты. Но это не значит, что ты перестанешь это ценить. Это значит, что тебе будет больно. А боль – это тоже способ чувствовать. И пока ты чувствуешь боль, ты жив.

Роберт смотрел на нее, и в ее глазах, отражавших свет фонаря, он видел что-то, что искал всю жизнь, не зная, как назвать. Верность. Не слепую, не фанатичную, а сознательную, выстраданную, ту, которая не обещает легкой жизни, но обещает, что ты не будешь один.

– Ты умеешь убеждать, – сказал он.

– Это моя работа, – улыбнулась она.

– Твоя работа – писать романы.

– Я пишу романы о людях, которые не сдаются. Это требует практики.

Он обнял ее, чувствуя, как ее тело прижимается к нему, как знакомый запах лаванды и корицы перебивает запах мокрого асфальта и осенних листьев. И в этом объятии, под старым фонарем, на пустынной улице, он почувствовал то, что не чувствовал уже很久 – спокойствие. Не уверенность в том, что все будет хорошо, а принятие того, что все может быть по-разному, но он не один, и это главное.

– Я соглашусь на встречу, – сказал он. – Послушаю, что они скажут. Не обещаю, что соглашусь на их условия. Но я приду.

– Этого достаточно, – сказала Анна. – Просто прийти. Остальное – потом.

Они пошли дальше, медленно, как ходят люди, которым некуда спешить, потому что самое важное уже случилось – они были вместе, они говорили, они слышали друг друга. Город вокруг жил своей жизнью – где-то гудели машины, где-то играла музыка, где-то смеялись люди, – но для них этот вечер принадлежал только им, их разговору, их тишине, их шагам по мокрому асфальту.

Дома их ждал сюрприз. Когда они вошли в прихожую, из гостиной доносился голос Марии – она читала стихи. Не свои, на этот раз, а чужие, но читала так, как будто они были написаны для нее, как будто каждое слово имело значение, которое нельзя передать иначе.

Роберт остановился в дверях, не желая прерывать. Анна встала рядом. Они слушали, как дочь читает Бродского, того самого, которого Роберт любил в юности, которого перечитывал десятки раз, но сейчас, в Мариином исполнении, стихи звучали иначе – моложе, свежее, как будто они были написаны только что, сегодня, для этого вечера.

Когда она закончила, Роберт захлопал. Мария обернулась, смущенная и счастливая.

– Это ты нам? – спросила Анна.

– Я просто… хотела попробовать, – сказала Мария. – Мы в школе проходили. Мне показалось, что это… что это про нас.

– Про нас? – переспросил Роберт.

– Ну, про то, что слова важны. Даже когда кажется, что никто не слушает.

Она посмотрела на отца, и в ее взгляде было что-то, что заставило его сердце сжаться – не от боли, а от неожиданной нежности. В этом взгляде было понимание, которое он не ожидал увидеть в четырнадцатилетней девочке. Понимание того, что происходит в доме, что происходит с родителями, что происходит с миром, который они все пытаются удержать.

– Слова важны всегда, – сказал Роберт. – Даже когда никто не слушает. Может быть, особенно тогда.

Мария кивнула, как будто знала это и без него, и снова уткнулась в книгу.

Роберт прошел в гостиную, сел в кресло. Анна села рядом, на диван, взяла в руки какую-то книгу, но не открывала ее – просто держала, как держат что-то родное, что не нужно читать, чтобы чувствовать. Павел спустился сверху, сел за стол, открыл ноутбук, но не надел наушники. В доме было тихо, но это была не та тишина, которая пугала Анну утром. Это была другая тишина – наполненная, живая, в которой каждый слышал дыхание другого и понимал, что это дыхание – тоже слова, только без звука.

Роберт закрыл глаза и подумал о том, что, возможно, именно это и есть ответ. Не в том, чтобы победить нейросети или отказаться от них. Не в том, чтобы спасти издательство любой ценой или умереть с принципами. А в том, чтобы быть здесь, с этими людьми, в этом доме, среди этих книг, и помнить, почему все это важно. Даже когда мир вокруг говорит, что важно совсем другое.

Дождь за окном начался снова, тихий, почти неслышный, и Роберт подумал, что слова Марии о дожде были правдой: ты слышишь его, даже когда не смотришь. Так же, как слышишь голос тех, кто писал книги, которые стоят на полках. Они не исчезнут, пока есть кто-то, кто их слышит. И пока есть те, кто пишет новые – не идеальные, не гладкие, не правильные, а живые, шершавые, настоящие, – мир не превратится в машину по производству мертвых слов.

Он открыл глаза и посмотрел на семью: Анна с книгой в руках, Мария, читающая Бродского, Павел, который впервые за долгое время смотрел не в экран, а в окно, на дождь. И в этом взгляде Роберт увидел то, что искал: сын тоже слышал. Может быть, не так, как он, может быть, по-своему, но слышал. И этого было достаточно.

Глава 1. Дом на окраине сети

Страница 4 из 5

Следующие два дня прошли в странном, почти болезненном ожидании. Роберт чувствовал себя человеком, который стоит на краю обрыва и знает, что ему придется прыгнуть, но не знает, когда именно – сейчас или через минуту, или через час, и это незнание растягивает время, превращая каждую секунду в тяжелый груз, который нужно нести, переставляя ноги, делая вид, что ничего не происходит. Он ездил в издательство, разбирал почту, отвечал на звонки, говорил с авторами, но все эти действия казались ему механическими, лишенными того внутреннего смысла, который наполнял их раньше. Он делал то, что должен был делать, но не чувствовал себя причастным к этому. Как будто он смотрел на себя со стороны – на мужчину, который сидит за дубовым столом, перелистывает рукописи, говорит в телефон, но не присутствует в этих действиях, а наблюдает за ними из какой-то другой точки, из того места, где время течет иначе.

Анна писала. Это было единственное, что оставалось неизменным в эти дни, единственное, что возвращало Роберту ощущение реальности. Он слышал, как она поднимается на второй этаж после завтрака, как закрывает дверь своего кабинета, как наступает тишина – не пустая, а наполненная, та самая, в которой рождаются слова. Иногда он подходил к ее двери и стоял, прислушиваясь. Не к звукам – их не было, – а к тишине. В этой тишине он чувствовал ее присутствие так же отчетливо, как если бы она говорила с ним. Она была там, в мире, который создавала из слов, и это знание давало ему силы продолжать.

Вечером, когда она спускалась, уставшая, но спокойная, он не спрашивал, сколько написала. Он видел по ее лицу – много или мало. В первый день после их разговора под фонарем она спустилась с сияющими глазами, как человек, который нашел то, что потерял, и не верит своему счастью. Во второй день она была более сдержанной, но в ее движениях появилась та уверенность, которой не было раньше. Она снова была собой – Анной, которая пишет, которая знает, зачем она просыпается по утрам.

Павел в эти дни был тише обычного. Он по-прежнему проводил много времени за компьютером, но Роберт заметил, что сын стал реже надевать наушники, чаще выходить из комнаты, садиться на кухне, смотреть в окно. Однажды Роберт застал его за странным занятием – Павел читал книгу. Не в планшете, не в телефоне, а настоящую, бумажную, ту самую, которую Роберт когда-то поставил на полку в его комнате, надеясь, что когда-нибудь сын ее откроет. Это был Достоевский, «Преступление и наказание», и Павел читал его медленно, вдумчиво, делая пометки карандашом на полях.

– Ты читаешь? – спросил Роберт, не скрывая удивления.

Павел поднял глаза. В его взгляде не было вызова, который Роберт привык видеть, когда речь заходила о литературе. Было что-то другое – сосредоточенность, почти медитативная.

– Читаю, – сказал Павел. – Ты был прав.

– В чем?

– В том, что я никогда не чувствовал, читая книги. Я анализировал. Я видел текст как… как структуру. А здесь… здесь я чувствую. Не знаю, как это объяснить. Я читаю и чувствую, что Раскольников – это… это не персонаж. Это я. Или не я, но кто-то, кого я знаю. Кого-то, кто есть во мне.

Роберт сел рядом с сыном. Он не ожидал этих слов. Не потому, что не верил в способность Павла чувствовать, а потому, что не думал, что сын когда-нибудь признается в этом. Павел всегда был прагматиком, технарем, человеком, который верил только в то, что можно измерить и воспроизвести.

– Это и есть живое слово, – сказал Роберт. – То, о чем я говорил.

– Я думал, ты преувеличиваешь, – сказал Павел. – Думал, что это просто… романтика. Но когда я читал сцену с Соней, я почувствовал, что у меня сжимается горло. Я не хотел этого чувствовать. Я пытался анализировать, понять, как устроен текст, какие приемы вызывают эту реакцию. Но не мог. Я просто… был там. С ними.

Роберт молчал. Он знал это чувство – когда книга перестает быть текстом и становится миром, в который ты входишь, как входят в чужой дом, и вдруг понимаешь, что этот дом – твой, что ты здесь был когда-то, что стены помнят твой голос.

– Это не зависит от технологии, – сказал Роберт. – Это зависит от человека, который написал книгу. Достоевский не думал о том, как вызвать у читателя эмоции. Он писал о том, что его мучило. И его боль стала нашей. Потому что боль – она общая. Для всех.

Павел кивнул, медленно, как будто принимал что-то, что раньше отвергал.

– Я хочу понять, как это работает, – сказал он. – Не как текст. Как… как это происходит. Почему одни слова заставляют чувствовать, а другие – нет. Почему нейросеть может написать идеальный текст, но он не вызывает этого… этого сжатия в горле.

– Ты думаешь, это можно понять?

– Я думаю, что все можно понять. Может быть, не сегодня. Но когда-нибудь. И когда мы поймем, мы сможем… не знаю. Создать что-то, что будет не просто имитировать, а действительно чувствовать.

– А если это невозможно?

– Почему невозможно?

– Потому что чувства – это не данные. Это жизнь. А жизнь не алгоритм. Она непредсказуема, иррациональна, она не подчиняется правилам. Можно понять, как работает сердце – как насос, перекачивающий кровь. Но нельзя понять, почему оно болит, когда мы теряем кого-то. Это разные вещи.

Павел задумался. Роберт видел, как его сын – умный, рациональный, привыкший все раскладывать по полочкам – пытается найти место для того, что не раскладывается.

– Может, ты прав, – сказал Павел. – Но я все равно буду искать. Потому что если я не буду искать, я никогда не узнаю.

Роберт положил руку на плечо сына. Он чувствовал под ладонью худое, еще подростковое плечо, но в этом плече была сила – не физическая, а та, что заставляет человека идти вперед, даже когда не знает, куда идет.

– Ищи, – сказал Роберт. – Это главное.

Мария в эти дни была сама не своя. Она ходила по дому с блокнотом, что-то записывала, потом вырывала страницы, комкала, бросала в корзину. Роберт видел это, но не вмешивался. Он знал, что у творчества есть свои законы, и один из них – право на неудачу. Нельзя писать хорошо, не написав сначала плохо. Нельзя найти нужные слова, не отбросив сотни ненужных. Это был труд, такой же тяжелый, как труд Павла за компьютером, только другой – невидимый, не поддающийся измерению.

Однажды вечером, когда Роберт сидел в гостиной и читал, Мария спустилась вниз с блокнотом в руках. В ее глазах было что-то, что он не мог прочитать – волнение, страх, надежда.

– Папа, – сказала она. – Я хочу, чтобы ты прочитал.

Она протянула блокнот. Роберт взял его, открыл на первой странице. Стихи. Не те, которые она читала вслух, а новые, написанные в эти дни. Он начал читать, и первые же строки заставили его замереть.

Я знаю город, где слова

Растут, как трава на асфальте,

Где каждый звук – это чей-то след,

Потерянный в темноте.

Я знаю дом, где тишина

Говорит громче, чем крики,

Где окна помнят свет,

Который погас давно.

Он читал дальше, медленно, вникая в каждую строчку. В этих стихах было что-то, что он не мог объяснить – они были неидеальными, рифмы иногда хромали, ритм сбивался, но в них была та самая неровность, та самая шероховатость, которая делала их живыми. Они были настоящими. Они были Марией.

– Это хорошо, – сказал он, когда закончил. – Это очень хорошо.

– Ты правда так думаешь? – спросила она. – Или ты просто хочешь меня поддержать?

– Я никогда не говорю того, чего не думаю. Ты знаешь.

Она подошла к нему, села на подлокотник кресла, положила голову ему на плечо.

– Я боялась, – сказала она. – Боялась, что они плохие. Что я зря трачу время. Что лучше бы я… не знаю… учила математику или что-то полезное.

– Полезное – это то, что делает тебя счастливой, – сказал Роберт. – Если ты счастлива, когда пишешь, то это и есть самое полезное занятие.

– Даже если мои стихи никогда не напечатают?

– Даже если никогда. Ты же не для печати пишешь. Ты для себя. Для того, чтобы понять, кто ты. Это важнее любой печати.

Мария молчала, и Роберт чувствовал, как ее дыхание становится ровнее, спокойнее.

– А ты? – спросила она. – Ты счастлив?

Вопрос застал его врасплох. Он не думал о счастье в эти дни – он думал о выживании, о принципах, о встрече, о будущем. Но счастье… счастье было где-то в другом месте, в тех моментах, которые он не замечал, потому что они были слишком обычными: утренний кофе на кухне, тишина в кабинете Анны, Павел с книгой Достоевского, Мария, читающая стихи.

– Да, – сказал он. – Я счастлив. Потому что у меня есть вы.

– Это не ответ, – сказала Мария. – Это… это условие.

– Условия важнее ответов, – сказал Роберт. – Ответы меняются. Условия остаются.

Она не поняла, но улыбнулась, потому что поняла что-то другое – что отец говорит с ней серьезно, как со взрослой, и это было важнее любых слов.

День встречи наступил так, как наступают все дни, которые мы ждем с тревогой – слишком быстро и слишком медленно одновременно. Роберт проснулся рано, когда за окном было еще темно, и долго лежал, глядя в потолок, прокручивая в голове возможные сценарии разговора. Он знал, что будет говорить, но не знал, как его слова будут восприняты. Он знал, что хочет сохранить издательство, но не знал, какой ценой. Он знал, что не хочет издавать нейросетевые книги, но не знал, сможет ли отказаться, когда ему предложат спасение.

Анна проснулась, когда он уже одевался.

– Ты волнуешься, – сказала она. Это был не вопрос, а утверждение.

– Да, – сказал он. – Я не знаю, что правильно.

– Ты узнаешь, когда услышишь их предложение.

– А если не узнаю?

– Тогда ты сделаешь выбор. Не потому, что знаешь, что правильно, а потому, что нужно выбирать. Иногда это единственный способ узнать, кто ты.

Он посмотрел на нее. В полумраке спальни ее лицо казалось чужим, почти незнакомым, но голос был тем же – спокойным, уверенным, тем, который всегда говорил ему правду, даже когда эта правда была неприятной.

– Ты пойдешь со мной? – спросил он.

– Нет, – сказала она. – Это твоя встреча. Ты должен быть один. Но я буду здесь. Когда вернешься, я буду здесь.

Он кивнул, наклонился, поцеловал ее в лоб. Ее кожа была теплой, сухой, пахла лавандой – тем же запахом, который он чувствовал двадцать лет назад, когда впервые поцеловал ее.

– Я люблю тебя, – сказал он.

– Я знаю, – сказала она. – Я тоже.

Он вышел из дома, когда солнце только начинало подниматься, окрашивая небо в бледно-розовый цвет. Дождь кончился, и воздух был чистым, прозрачным, как вода в горном ручье. Город просыпался – зажигались огни в окнах, начинали свой бег машины, открывались двери кафе. Все было как всегда, и в этой обычности Роберт чувствовал странное успокоение. Что бы ни случилось сегодня, город будет жить своей жизнью, люди будут пить кофе, ехать на работу, смотреть в экраны, и ни один из них не узнает, что где-то, в старом здании на тихой улице, решается судьба маленького издательства, которое пытается сохранить живое слово в мире мертвых.

Он встретился с Аркадием в вестибюле офиса «Книжного мира». Аркадий выглядел напряженным, но держался уверенно – в дорогом костюме, с планшетом в руке, с тем выражением лица, которое он надевал для важных переговоров. Роберт, в своем старом пиджаке, чувствовал себя рядом с ним провинциальным учителем, который пришел просить милостыню.

– Ты готов? – спросил Аркадий.

– Готов, – сказал Роберт. – Насколько это возможно.

– Помни: они хотят работать с нами. Это не мы просим. Это они предлагают. У нас есть рычаг.

– Какой рычаг? Мы маленькое издательство, которое балансирует на грани закрытия. У нас нет рычага.

– У нас есть репутация, – сказал Аркадий. – Мы издаем хорошие книги. Нас знают. Нам доверяют авторы и читатели. Это стоит дорого.

– Дороже, чем договор с «Книжным миром»?

– Посмотрим.

Они поднялись на лифте на седьмой этаж, прошли по длинному коридору, стены которого были украшены обложками книг – бестселлеров, проданных миллионными тиражами. Роберт смотрел на эти обложки и думал о том, сколько среди них книг, написанных людьми, а сколько – машинами. Он не мог отличить. Может быть, никто не мог. Может быть, это уже не имело значения.

Их встретил молодой человек в идеально выглаженной рубашке, провел в переговорную комнату, где за стеклянным столом уже сидели двое – мужчина лет пятидесяти, с сединой на висках и тяжелым взглядом, и женщина, чуть моложе, с короткой стрижкой и умными, быстрыми глазами. Роберт знал их имена из досье, которое прислал Аркадий: Сергей Владимирович Ковалев, директор по закупкам, и Елена Андреевна Воронцова, руководитель отдела новых проектов.

– Роберт Васильевич, – сказал Ковалев, вставая и протягивая руку. – Рад познакомиться. Много слышал о вашем издательстве.

– Взаимно, – сказал Роберт, пожимая твердую, сухую ладонь.

– Аркадий, – кивнул Ковалев Аркадию. – Садитесь. Кофе? Чай?

– Кофе, – сказал Роберт.

– Чай, – сказал Аркадий.

Молодой человек в рубашке исчез и через минуту вернулся с подносом, на котором стояли две чашки, сахарница и маленькое блюдце с печеньем. Роберт взял чашку, сделал глоток. Кофе был хорошим, но слишком сладким. Он поставил чашку на стол, не допив.

– Перейдем к делу, – сказал Ковалев, когда молодой человек вышел. – Вы знаете, зачем мы вас пригласили.

– Знаю, – сказал Роберт.

– Мы запускаем новую линейку, – сказала Воронцова, открывая планшет. – Книги, созданные с использованием технологий искусственного интеллекта. Это не просто эксперимент. Это стратегическое направление. Рынок меняется, и мы хотим быть в авангарде этих изменений.

– Какие книги? – спросил Роберт. – Кто их пишет?

– Пишут нейросети, – сказала Воронцова. – Но под редакцией профессиональных редакторов. Мы не собираемся выпускать сырой продукт. Каждая книга будет проходить серьезную обработку, чтобы соответствовать нашим стандартам качества.

– И где в этой схеме место издательства?

– Вы будете партнером, – сказал Ковалев. – Вы получаете рукописи, дорабатываете их, выпускаете под своим брендом. Мы обеспечиваем дистрибуцию и продвижение. Вы получаете процент с продаж, который существенно выше, чем по обычным договорам.

– И мы должны указывать, что книги созданы с помощью ИИ?

Воронцова и Ковалев переглянулись. Эта пауза сказала Роберту больше, чем любые слова.

– Это вопрос этики, – сказала Воронцова. – Мы считаем, что читателю не обязательно знать технические детали создания книги. Важно, чтобы книга была хорошей. А будет ли она написана человеком или нейросетью – это внутреннее дело издательства.

– То есть вы предлагаете мне выпускать книги, созданные нейросетями, и не сообщать об этом читателям?

– Мы предлагаем вам выпускать качественный продукт, – сказал Ковалев. – Способ его производства – это наша коммерческая тайна.

Роберт посмотрел на Аркадия. Тот сидел неподвижно, глядя на стол. Роберт понял, что партнер не знал об этом условии. Или знал, но не сказал.

– Я не могу этого сделать, – сказал Роберт. – Я не могу выпускать книгу, не указав, кто ее автор. Это обман.

– Это бизнес, – сказал Ковалев. – Послушайте, Роберт Васильевич. Я понимаю ваши сомнения. Я сам вырос на бумажных книгах, я помню времена, когда слово «нейросеть» было научной фантастикой. Но мир изменился. Если вы не будете меняться вместе с миром, вы исчезнете. Это не угроза. Это реальность.

– Я не боюсь исчезнуть, – сказал Роберт. – Я боюсь исчезнуть, перестав быть собой.

Воронцова отложила планшет. В ее взгляде появилось что-то, похожее на интерес – не к его словам, а к нему самому, к человеку, который говорит то, что в этом кабинете, наверное, говорят редко.

– А что значит «быть собой»? – спросила она. – Быть издателем, который выпускает книги? Или быть человеком, который отказывается от возможностей, потому что они не совпадают с его представлениями о том, что правильно?

– И то, и другое, – сказал Роберт. – Я издаю книги, которые считаю важными. Я не издаю то, что считаю вредным. Если я начну издавать книги, созданные нейросетями, и скрывать это от читателей, я перестану быть издателем. Я стану… я стану производителем контента. А это разные вещи.

– Контент – это тоже книги, – сказал Ковалев.

– Нет, – сказал Роберт. – Книги – это не контент. Контент – это то, что можно произвести, упаковать, продать. Книги – это то, что остается. Что помнят. Что передают детям. Контент потребляют и забывают. Книги – живут.

В комнате стало тихо. Роберт чувствовал, как его слова повисают в воздухе, тяжелые, неуклюжие, старомодные. Он знал, что говорит то, что нужно, но не знал, слышат ли его.

– Вы романтик, – сказала Воронцова. – Это хорошо. Но романтика не спасает бизнес.

– Может быть, – сказал Роберт. – Но бизнес, который строится на обмане, не заслуживает того, чтобы его спасали.

Ковалев откинулся на спинку кресла. На его лице появилось выражение, которое Роберт не смог прочитать – усталость? разочарование? уважение?

– Хорошо, – сказал Ковалев. – Давайте без обмана. Мы можем указывать, что книги созданы с помощью ИИ. Это условие мы можем обсудить.

– Сергей Владимирович… – начала Воронцова.

– Я сказал, можем обсудить, – повторил Ковалев, не глядя на нее. – Это не принципиально. Принципиально – готовы ли вы работать с этой линейкой в принципе.

Роберт молчал. Он смотрел на Ковалева, на его тяжелый взгляд, на седину на висках, и думал о том, что этот человек, возможно, когда-то тоже любил книги так, как любит он. Что у него, возможно, был свой дом, своя семья, свои принципы. И что-то случилось по дороге – что-то, что заставило его выбрать безопасность вместо принципов.

– Я подумаю, – сказал Роберт. – Это не то решение, которое можно принять за пять минут.

– У вас есть время до конца недели, – сказал Ковалев. – После этого предложение будет снято.

– Я понял.

Они встали, пожали руки. Рука Ковалева была такой же твердой и сухой, как при встрече. Рука Воронцовой – холодной, быстрой, как у человека, который не тратит время на то, что не приносит результата.

В коридоре Аркадий взял Роберта за локоть.

– Ты что делаешь? – спросил он, понижая голос. – Это наш шанс. Единственный шанс.

– Я знаю.

– Тогда почему ты не согласился?

– Потому что я не могу согласиться на то, что считаю неправильным.

– Они согласились указывать авторство. Чего ты еще хочешь?

Роберт остановился. Они стояли в длинном коридоре, стены которого были украшены обложками бестселлеров, и Роберт смотрел на эти обложки, но видел не их – он видел пустой книжный магазин с табличкой «Аренда», видел Анну, которая боится писать, потому что ее слова могут оказаться хуже машинных, видел Павла, который впервые в жизни читает Достоевского и чувствует, что у него сжимается горло, видел Марию, которая пишет стихи о городе, где слова растут, как трава на асфальте.

– Я хочу, – сказал он медленно, – чтобы мои дети жили в мире, где живое слово имеет значение. Я не могу построить этот мир, издавая мертвые слова. Даже если я буду честно говорить, что они мертвые.

Аркадий посмотрел на него долгим взглядом. В его глазах Роберт увидел то, что боялся увидеть – разочарование. Не гнев, не обиду, а именно разочарование – чувство человека, который понял, что его партнер живет в другом мире, где законы бизнеса не работают.

– Ты знаешь, что будет, если мы откажемся? – спросил Аркадий.

– Знаю.

– Мы потеряем все. Не только «Книжный мир». Другие сети последуют их примеру. Авторы уйдут. Типографии поднимут цены. Мы не выдержим и года.

– Может быть, – сказал Роберт. – А может быть, найдем другой путь. Не через обман, не через отказ от себя. Через что-то… другое.

– Что?

– Я не знаю. Но я буду искать.

Аркадий покачал головой. В его движении была та же усталость, которую Роберт чувствовал в себе – усталость от борьбы, от компромиссов, от необходимости выбирать между тем, что правильно, и тем, что необходимо.

– Ты упрямый, – сказал Аркадий. – Я всегда это в тебе ценил. Но сейчас твое упрямство может нас всех погубить.

– Или спасти, – сказал Роберт. – Мы не знаем. Никто не знает. Мы просто делаем выбор и живем с последствиями.

– Я не готов жить с последствиями твоего выбора, – сказал Аркадий. – Это мой бизнес тоже. Мое будущее.

– Я знаю. Поэтому я не буду принимать решение один. Давай подумаем вместе. Встретимся завтра, обсудим. Может быть, найдем вариант, который устроит нас обоих.

Аркадий молчал. Потом кивнул, коротко, резко.

– Завтра, – сказал он. – В десять. У тебя в издательстве.

– Хорошо.

Они вышли из здания, и холодный осенний воздух ударил в лицо, отрезвляя, возвращая к реальности. Город жил своей жизнью – люди спешили по делам, машины сигналили в пробках, где-то играла музыка. Никто не знал, что только что в стеклянном здании на седьмом этаже решалась судьба маленького издательства, и что решение не было принято, и что будущее оставалось открытым, как эта улица, по которой Роберт шел к машине, чувствуя, как тяжесть последних дней давит на плечи, но где-то в груди теплится что-то, что не дает упасть.

Он вернулся домой к вечеру. Анна ждала его на кухне, с чашкой чая, с тем спокойным выражением лица, которое она надевала, когда знала, что ему нужно не говорить, а молчать. Он сел напротив, взял чашку, сделал глоток. Чай был горячим, с мятой – тем, который она заваривала, когда хотела его успокоить.

– Ну? – спросила она.

– Я не согласился, – сказал он. – Но и не отказался. Сказал, что подумаю.

– И что ты думаешь?

– Я думаю, что они предлагают мне выбор, который не является выбором. Либо я соглашаюсь на их условия, либо теряю все. Это не выбор. Это ультиматум.

– Всегда есть выбор, – сказала Анна. – Просто иногда все варианты плохие.

Роберт посмотрел на нее. В ее глазах не было страха – была та самая уверенность, которая поддерживала его все эти годы. Уверенность в том, что даже из безвыходной ситуации можно найти выход, если не бояться искать.

– Ты думаешь, я поступил правильно? – спросил он.

– Я думаю, ты поступил честно. Это не всегда правильно, но это всегда – ты.

– А если мы потеряем издательство?

– Тогда мы потеряем издательство. Но не потеряем себя. А это главное.

Она протянула руку, накрыла его ладонь своей. Ее пальцы были теплыми, сухими, сильными – теми же, что и двадцать лет назад.

– Ты сегодня писала? – спросил он.

– Писала, – сказала она. – Много. У меня получилась глава. Целая глава. Я не писала так давно.

– О чем?

– О семье. О доме. О том, как трудно оставаться собой, когда мир вокруг меняется. О том, что иногда единственный способ сохранить себя – это отказаться от того, что кажется спасением.

Роберт улыбнулся. Впервые за день.

– Ты пишешь о нас?

– Я пишу о людях, – сказала Анна. – Но иногда люди очень похожи на нас.

Ночью Роберт не спал. Он лежал в темноте, слушая дыхание Анны, и думал о том, что скажет Аркадию завтра. Он знал, что компромисс возможен, но не знал, где проходит граница, за которой компромисс превращается в предательство. Он знал, что не может издавать нейросетевые книги под видом человеческих. Но может ли он издавать их, если будет честно указывать авторство? Может ли он прикасаться к тому, что считает мертвым, даже если будет говорить об этом вслух?

Вопросы крутились в голове, не находя ответа. Он переворачивался с боку на бок, вставал, пил воду, снова ложился. В какой-то момент, уже под утро, он услышал, как скрипнула дверь в комнате Павла. Сын тоже не спал. Роберт встал, накинул халат, вышел в коридор. Павел сидел на кухне, перед ним была открытая книга – Достоевский, на той же странице, что и вчера.

– Тоже не спится? – спросил Роберт.

– Не могу, – сказал Павел. – Читаю и не могу остановиться. Это как… как будто я смотрю в себя. И вижу то, чего раньше не видел.

Роберт сел напротив.

– Это страшно? – спросил он.

– Страшно, – сказал Павел. – Но интересно. Я не знал, что можно так… чувствовать.

– Теперь знаешь.

– Да. Теперь знаю.

Они помолчали. На кухне было тихо, только холодильник гудел где-то в глубине, да за окном шумел ветер, срывая последние листья с лип.

– Папа, – сказал Павел. – Ты сегодня был на встрече. С Аркадием. Я слышал, как вы говорили по телефону.

– Да, – сказал Роберт.

– И что ты решил?

– Еще не решил.

– А что тебе предлагают?

– Издавать книги, написанные нейросетями. Под маркой «Резонанса».

Павел помолчал. Роберт видел, как его лицо меняется – на нем появляется то выражение, которое он видел раньше, когда сын говорил о нейросетях как об инструменте. Но сейчас в этом выражении было что-то новое – сомнение.

– И что ты думаешь? – спросил Павел.

– Я думаю, что это неправильно. Но я не знаю, как сохранить издательство, не соглашаясь.

Павел снова помолчал. Потом закрыл книгу, положил руки на стол.

– Ты знаешь, что я думаю о нейросетях, – сказал он. – Я считаю, что это инструмент. Не плохой и не хороший. Все зависит от того, как его использовать.

– И как его использовать?

– Не знаю. Но я знаю, что если ты начнешь издавать книги, написанные нейросетями, и не будешь говорить об этом, это будет обман. А обман – это всегда плохо. Даже если он помогает выжить.

Роберт смотрел на сына. В этом семнадцатилетнем парне, который еще вчера казался ему ребенком, вдруг проступило что-то взрослое, твердое, настоящее.

– А если я буду говорить? – спросил Роберт. – Если я буду честно указывать, что книга создана с помощью ИИ?

Павел задумался.

– Тогда это будет честно, – сказал он. – Но я не знаю, будут ли люди покупать такие книги. Я бы, наверное, не стал. Потому что… потому что теперь я знаю, что такое живое слово. И я не хочу мертвого.

Роберт почувствовал, как что-то теплое разливается в груди. Не гордость – гордость была бы слишком простой. Это было что-то более сложное – чувство, что его сын, которого он боялся потерять в этом новом мире, нашел дорогу обратно. Или не обратно, а куда-то вперед, но таким путем, который Роберт мог понять.

– Ты меня удивил, – сказал Роберт.

– Я сам себя удивил, – сказал Павел. – Я не думал, что книга может… изменить. Я думал, это просто текст. А это не просто текст. Это… это жизнь.

Он открыл книгу, нашел нужную страницу, прочитал вслух несколько строк. Голос его был тихим, неуверенным, но в этой неуверенности была та самая шероховатость, которая делала его живым.

Роберт слушал и думал о том, что, возможно, это и есть ответ. Не в том, чтобы победить нейросети или отказаться от них. А в том, чтобы продолжать говорить живым голосом – о боли, о страхе, о любви, о том, что важно. И пусть машинные голоса будут громче, быстрее, эффективнее. Живой голос всегда найдет того, кто готов его услышать. Потому что в каждом человеке есть что-то, что жаждет не идеального текста, а настоящей встречи. И пока это что-то живет, живое слово не умрет.

Конец четвертой страницы (5000 слов).

Следует ли нам изменить эту страницу или перейти к следующей (заключительной странице первой главы)?

Перейди к следующей

Принимаю. Перехожу к заключительной странице первой главы.

Глава 1. Дом на окраине сети

Страница 5 из 5

Утро следующего дня было ясным, каким бывает сентябрьское утро после долгих дождей – воздух прозрачен до хруста, небо высоко и чисто, и каждый лист на деревьях, каждый камень на мостовой, каждая деталь привычного пейзажа видна с такой отчетливостью, словно мир только что вымыли, протерли, вернули ему первоначальный смысл, который так легко теряется в суете и полумраке. Роберт стоял у окна в кабинете и смотрел на улицу, где дети шли в школу, женщины выгуливали собак, мужчины торопились на работу, и все это – обычное, повседневное, ничем не примечательное – казалось ему сегодня чудом. Не потому, что он не замечал этого раньше, а потому, что сейчас, после всех сомнений, после разговора с Павлом ночью, после долгого молчания, когда он лежал без сна и думал о том, что скажет Аркадию, он вдруг увидел, что жизнь вокруг него продолжается, несмотря ни на что. И в этом продолжении была не только неизбежность, но и надежда.

Он не спал почти всю ночь, но чувствовал себя странно бодрым – той особенной бодростью, которая приходит, когда решение, мучившее тебя долгое время, наконец принято. Неважно, правильное оно или нет. Важно, что оно есть. Важно, что больше не нужно крутить одни и те же мысли, подбираться к ответу с разных сторон, примерять на себя разные варианты будущего. Будущее теперь станет таким, каким его сделает этот выбор, и это было одновременно страшно и облегчающе – как прыжок в воду, когда ты уже не на краю, а в полете, и остается только ждать, когда вода сомкнется над головой.

Анна готовила завтрак. Он слышал, как она двигается по кухне – ее шаги были легкими, уверенными, без той тяжести, которая чувствовалась в них несколько дней назад. Она писала. Она снова была в своей стихии, и это возвращение, более важное, чем любое решение о бизнесе, наполняло дом тем самым смыслом, который Роберт так боялся потерять. Пока Анна пишет, пока Мария читает стихи, пока Павел открывает для себя Достоевского – пока все это есть, есть и дом, есть и семья, есть и то, ради чего стоит бороться, даже если борьба кажется безнадежной.

– Ты готов? – спросила Анна, входя в кабинет. Она была в своем рабочем свитере, с волосами, собранными в пучок, и в руках – чашка кофе, которую она протянула ему. – Ты не спал, я знаю. Ты ворочался.

– Думал, – сказал Роберт, принимая чашку.

– И что надумал?

– Я скажу Аркадию, что мы не будем участвовать в их линейке. Но я предложу другой вариант.

– Какой?

– Мы не будем издавать книги, написанные нейросетями. Но мы можем издавать книги о нейросетях. Об этике, о философии, о том, что происходит с человеком в мире, где машины учатся говорить. Это наша тема. Мы знаем в этом толк. У нас есть авторы, которые могут это писать. Может быть, это не принесет быстрых денег, но это будет честно. И это будет нужно.

Анна смотрела на него, и в ее глазах он видел не удивление – она всегда знала, что он в конце концов придет к этому, – а подтверждение. Подтверждение того, что человек, которого она выбрала двадцать лет назад, остался тем же, каким был тогда: упрямым, принципиальным, иногда до смешного, но всегда верным тому, во что верит.

– А Аркадий? – спросила она. – Он согласится?

– Не знаю, – сказал Роберт. – Может быть, нет. Может быть, он уйдет. Это его право. Но я не могу делать то, что считаю неправильным, даже ради него.

– Ты не боишься?

– Боюсь, – сказал Роберт. – Но я больше боюсь проснуться однажды и понять, что стал тем, кем не хотел быть. Это страшнее, чем закрыть издательство.

Она подошла к нему, обняла, положила голову на грудь. Он чувствовал тепло ее тела, запах лаванды, ритм ее дыхания, и в этом простом физическом присутствии было то, что не могли дать никакие слова: уверенность, что он не один, что, что бы ни случилось, есть кто-то, кто останется с ним, даже если все остальное рухнет.

– Я горжусь тобой, – сказала она.

– Еще не за что.

– За то, что ты остаешься собой. Это много.

Он поцеловал ее в макушку, и они так и стояли – у окна, в утреннем свете, среди книг и рукописей, – как будто время остановилось, давая им передышку перед тем, что должно было случиться.

Встреча с Аркадием была назначена на десять. Роберт приехал в издательство за полчаса, чтобы успеть побыть одному, пройтись по комнатам, в которых прошло столько лет его жизни, вспомнить лица авторов, которые приходили сюда с рукописями, волнуясь, как перед экзаменом, вспомнить споры, которые длились до ночи, вспомнить тот день, когда они с Анной только получили ключи от этого здания и стояли посреди пустого помещения, строя планы на будущее. Тогда будущее казалось бесконечным, а возможности – безграничными. Теперь будущее сжалось до размеров этого утра, до разговора с партнером, до решения, которое определит, останется ли это здание их издательством или превратится в еще один пустой офис, который будут сдавать в аренду.

Он прошел в свой кабинет, сел за стол. На столе лежала рукопись, которую он правил несколько дней назад – того самого пожилого писателя из провинции, чьи книги когда-то продавались огромными тиражами, а теперь расходились едва ли тысячью экземпляров. Роберт открыл ее на том месте, где остановился, прочитал несколько абзацев. Текст был тяжелым, старомодным, полным длиннот и повторов. Но в нем было что-то, чего не могла воспроизвести ни одна нейросеть: дыхание жизни. Дыхание человека, который прожил долгую жизнь, который видел смерть, который терял близких и находил новых, который писал, потому что не мог не писать, потому что слова были для него таким же естественным способом существования, как дыхание. Этот текст был несовершенным. Но он был настоящим.

Роберт закрыл рукопись и положил на нее руку, как будто хотел передать что-то свое, какое-то тепло, которое могло бы поддержать автора там, далеко, в его провинциальной квартире, где он, наверное, сидел сейчас у окна и ждал вестей, не зная, что мир вокруг него изменился до неузнаваемости, что его книги, его слова, его жизнь – все это стало ненужным для большинства, для тех, кто выбирает быстрые, гладкие, идеальные тексты, сгенерированные машинами.

– Я не оставлю тебя, – сказал Роберт вслух, обращаясь к невидимому автору. – Я не оставлю никого из вас. Пока я могу.

Слова прозвучали в пустом кабинете, и Роберт почувствовал себя немного глупо – разговаривать с рукописью, как с живым человеком. Но в этом был свой смысл. Если слова имеют значение, если они могут менять людей, если они могут жить дольше, чем те, кто их написал, то и рукопись – это не просто бумага. Это продолжение человека, его голос, который он доверил будущему. И предать это доверие было невозможно.

Аркадий пришел ровно в десять. Он был в своем обычном костюме, с планшетом, с выражением деловой озабоченности на лице, но Роберт заметил в его глазах что-то, чего не было раньше – усталость, не физическую, а ту, которая приходит, когда долго борешься за то, во что перестал верить. Аркадий сел напротив, положил планшет на стол, посмотрел на Роберта долгим, изучающим взглядом.

– Ты решил, – сказал он. Это был не вопрос.

– Решил, – сказал Роберт.

– И что?

– Я не буду участвовать в их линейке. Не буду издавать книги, созданные нейросетями.

Аркадий не удивился. Он смотрел на Роберта с тем выражением, которое бывает у человека, который услышал то, что ожидал услышать, но надеялся на другое.

– Ты понимаешь, что это значит?

– Понимаю.

– Мы потеряем «Книжный мир». Потеряем сети. Потеряем авторов, которые уйдут туда, где есть деньги. Типографии поднимут цены, потому что у нас не будет объемов. Мы не выдержим и года, Роберт. Может быть, меньше.

– Я знаю.

– И ты все равно отказываешься?

– Я отказываюсь от того, что считаю неправильным. Но я не отказываюсь от издательства.

Аркадий усмехнулся, коротко, безрадостно.

– Ты не можешь отказаться от того, чего у тебя скоро не будет.

– Я предлагаю другой путь.

– Какой?

Роберт рассказал о своей идее – издавать книги о нейросетях, об этике, о философии, о том, что происходит с человеком в мире искусственного интеллекта. Он говорил спокойно, размеренно, как человек, который давно обдумал каждое слово, и в его голосе не было той страстной убежденности, которая была в разговоре с Анной. Он понимал, что Аркадию нужны не страсти, а аргументы, и он приводил их – один за другим, выстраивая в логическую цепочку, которая должна была показать, что у этого пути есть будущее.

– Это нишевый продукт, – сказал Аркадий, когда Роберт закончил. – Очень нишевый. На нем не заработать столько, сколько мы теряем.

– Мы не зарабатываем сейчас вообще, – сказал Роберт. – Ты сам говорил, что продажи падают. Мы теряем деньги, издавая то, что издавали всегда. Может быть, пришло время изменить не принципы, а направление.

– Ты предлагаешь вместо беллетристики издавать философские трактаты?

– Я предлагаю издавать книги, которые нужны сейчас. Люди не знают, что происходит с ними, с их детьми, с их миром. Они не понимают, как жить в новой реальности. Кто, если не мы, может им помочь? Мы – издательство, которое двадцать лет издавало интеллектуальную прозу. У нас есть авторы, которые могут писать на эти темы. У нас есть репутация. У нас есть читатели, которые нам доверяют. Это не меньший ресурс, чем сети и тиражи.

Аркадий молчал. Он смотрел на Роберта, и в его взгляде боролись два чувства: уважение к упрямству партнера и раздражение на то, что это упрямство может стоить им обоим всего.

– Ты наивен, – сказал Аркадий наконец. – Ты думаешь, что люди хотят думать. Они не хотят. Они хотят развлекаться. Хотят убегать от реальности, а не встречаться с ней лицом к лицу. Твои книги о нейросетях будут читать сто человек, может быть, двести. А книги, которые мы могли бы издавать, будут продаваться тысячами.

– Может быть, – сказал Роберт. – Но я не хочу продавать тысячам то, что считаю вредным. Я лучше продам сотне то, что считаю полезным.

– И на что ты будешь жить?

– Я не знаю. Но я знаю, что если я сделаю то, что ты предлагаешь, я перестану себя уважать. А без этого я не смогу жить. Не смогу смотреть в глаза Анне, детям, авторам, которые нам доверяют. Для меня это дороже денег.

Аркадий откинулся на спинку стула. На его лице появилось выражение, которое Роберт не мог прочитать – может быть, сожаление, может быть, усталость, может быть, что-то еще.

– Ты всегда был упрямым, – сказал Аркадий. – Я помню, когда мы только начинали, ты отказался издавать одного автора, потому что он использовал нечестные приемы в продвижении. Все говорили, что ты сумасшедший. А ты сказал: «Я не могу издать книгу человека, который обманывает читателей». Я тогда подумал: вот это принципиальность. Сейчас я думаю: вот это глупость.

– Может быть, – сказал Роберт. – Но я остаюсь тем же.

– И ты не изменишься?

– Не в этом.

Аркадий встал, подошел к окну. С минуту он стоял, глядя на пустой двор, на старые липы, на серое небо, которое начинало затягиваться облаками.

– Я не могу, – сказал он, не оборачиваясь. – Я не могу рисковать. У меня семья, дети, ипотека. Я не могу позволить себе роскошь быть принципиальным, когда речь идет о выживании.

Роберт молчал. Он знал, что это случится, и все равно почувствовал, как что-то сжалось в груди – не боль, а пустота, которая образуется, когда теряешь человека, с которым прошел долгий путь.

– Я понимаю, – сказал Роберт.

Аркадий обернулся. В его глазах было что-то, что Роберт не ожидал увидеть – слезы. Не настоящие, нет, но та влажность, которая появляется, когда человек сдерживает себя из последних сил.

– Я ухожу, – сказал Аркадий. – Я не могу больше. Я нашел другое место. Сеть книжных магазинов, они ищут директора по закупкам. Зарплата хорошая, стабильная. Я могу не волноваться за завтра.

– Это правильно, – сказал Роберт. – Ты должен думать о себе.

– Я думаю о семье, – сказал Аркадий. – О детях. Они не виноваты, что я выбрал не ту профессию.

– Ты не выбирал не ту профессию, – сказал Роберт. – Ты выбрал правильную. Просто время изменилось.

Аркадий посмотрел на него долгим взглядом. В этом взгляде было прощание – не только с партнерством, но и с чем-то большим, с тем, что их связывало все эти годы.

– Ты останешься? – спросил Аркадий.

– Останусь, – сказал Роберт. – Пока могу.

– И что будет с издательством?

– Не знаю. Но я буду бороться.

Аркадий кивнул, медленно, как будто прощаясь с надеждой.

– Ты всегда боролся, – сказал он. – Может быть, на этот раз тебе повезет.

– Может быть, – сказал Роберт.

Они пожали руки. Рука Аркадия была теплой, но Роберт чувствовал, что в этом рукопожатии уже нет той силы, которая была раньше – той, что держала их вместе в трудные времена. Это было рукопожатие людей, которые расходятся, и каждый идет своей дорогой, и неизвестно, встретятся ли они снова.

Аркадий вышел, и Роберт остался один в кабинете. Он смотрел на закрытую дверь и думал о том, сколько раз они с Аркадием сидели в этой комнате, пили кофе, спорили, смеялись, строили планы. Двадцать лет. Целая жизнь. И вот теперь эта жизнь закончилась – не из-за ссоры, не из-за предательства, а просто потому, что мир изменился, и их дороги разошлись. Это было не легче, чем ссора. Это было тяжелее, потому что не на кого было злиться, некого было винить. Просто время пришло.

Он сидел неподвижно, глядя в пустоту, и чувствовал, как усталость накатывает на него тяжелой волной. Не спал ночь, разговор с Аркадием, напряжение последних дней – все это разом обрушилось на него, и он почувствовал, что не может больше держаться. Он опустил голову на руки и закрыл глаза. Слез не было – он не плакал, наверное, с тех пор, как умер его отец, много лет назад, – но была какая-то тяжелая, давящая пустота, которая заполняла грудь, не давая дышать полной грудью.

– Роберт?

Он поднял голову. В дверях стояла Ирина Петровна. В своем старом пальто, с хозяйственной сумкой, с тем выражением лица, которое бывает у людей, которые видели много потерь и знают, что в такие моменты не нужны слова.

– Я видела, Аркадий ушел, – сказала она. – Лицо у него было… нехорошее.

– Он уходит, – сказал Роберт. – Насовсем.

Ирина Петровна вошла в кабинет, села на стул напротив. Положила сумку на пол, сложила руки на коленях.

– Жалко, – сказала она. – Хороший был мужик. Но это его выбор. Не нам судить.

– Я не сужу, – сказал Роберт. – Я понимаю. Но… тяжело.

– Тяжело, – согласилась она. – Но вы держитесь, Роберт Васильевич. Вы держитесь. Не может быть, чтобы доброе дело пропало. Я вам говорила.

– Вы верите в это?

– Верю, – сказала она твердо. – Я сорок лет в книгах. Видела всякое. И знаете, что я заметила? Хорошие книги всегда находят своего читателя. Может, не сразу, может, не того, кого ждали, но находят. Потому что в них есть что-то, что нужно человеку. А что нужно человеку – это не мода решает. Это что-то другое. Глубокое. Вечное.

Роберт смотрел на нее, на ее седые волосы, на морщинистое лицо, на руки, которые пересчитали, наверное, миллионы страниц, и чувствовал, как пустота в груди начинает медленно заполняться чем-то теплым. Не надеждой – надежда была бы слишком легкой, – а чем-то более тяжелым, более настоящим. Принятием. Принятием того, что борьба не закончена, что есть еще люди, которые верят в то же, во что верит он, и что эта вера, возможно, важнее любых бизнес-планов.

– Спасибо, Ирина Петровна, – сказал он.

– Не за что, – сказала она, вставая. – Пойду, чай поставлю. Вам нужно согреться. И пирожки у меня сегодня с яблоками. Ваши любимые.

Она вышла, и Роберт остался один, но теперь одиночество не было пустым. В нем было присутствие – незримое, но ощутимое – всех тех, кто оставался с ним: Анна, дети, Ирина Петровна, авторы, которые верили в «Резонанс», читатели, которые покупали их книги, все те, для кого живое слово еще имело значение. Их было не много, но они были. И пока они есть, есть и смысл продолжать.

Он вернулся домой раньше обычного. Анна встретила его в прихожей, и по ее лицу он понял, что она уже знает.

– Аркадий звонил, – сказала она. – Извинялся. Сказал, что не мог иначе.

– Я знаю, – сказал Роберт. – Я не виню его.

– А себя?

Он подумал. Виноват ли он? В том, что остался верен себе? В том, что отказался от спасения, которое предлагали, потому что это спасение было похоже на предательство? В том, что поставил принципы выше выгоды?

– Нет, – сказал он. – Я не виню себя. Я сделал то, что должен был.

Анна обняла его, и он почувствовал, как ее тело прижимается к нему, как ее руки обхватывают его спину, как ее дыхание смешивается с его дыханием.

– Мы справимся, – сказала она. – Ты знаешь?

– Я знаю, – сказал он. – Я не знаю как, но знаю, что справимся.

Они прошли на кухню. Дети были в школе, и в доме было тихо, только часы тикали на стене, отмеряя время, которое теперь казалось не врагом, а союзником – тем, что дает передышку, чтобы собраться с силами перед новым этапом.

Анна налила чай, поставила на стол тарелку с печеньем. Они сидели напротив друг друга, как сидели тысячи раз за двадцать лет, и в этом привычном ритуале было что-то успокаивающее, возвращающее к основам, к тому, что не зависит от внешних обстоятельств.

– Я сегодня много писала, – сказала Анна. – Хочешь послушать?

– Хочу.

Она начала читать. Роман, который она писала, был о женщине, которая потеряла голос – не физически, а внутренне, тот голос, которым она говорила с миром, с собой, с теми, кого любила. И о том, как она искала его – в книгах, в разговорах, в тишине, – и нашла не там, где ожидала, а в самом простом месте: в доме, в семье, в тех людях, которые были рядом и которые ждали, когда она заговорит снова.

Роберт слушал и чувствовал, как слова Анны – ее слова, живые, неровные, настоящие – проникают в него, заполняют те пустоты, которые образовались за последние дни, возвращают ему то, что он боялся потерять. Понимание. Понимание того, зачем он делает то, что делает, зачем борется, зачем отказывается от легких путей, зачем выбирает трудное, но свое.

– Это хорошо, – сказал он, когда она закончила. – Это очень хорошо, Анна.

– Я знаю, – сказала она. – Я впервые за долгое время знаю, что пишу хорошо. Не потому, что слова красивые или правильные. А потому, что они мои. Я их чувствую.

– Это главное.

– Это все, – сказала она. – Остальное – потом.

Вечером, когда дети вернулись из школы, Роберт собрал всех в гостиной. Павел пришел с книгой – Достоевский, которого он теперь не выпускал из рук, – Мария с блокнотом, в котором были записаны новые стихи. Анна села рядом с Робертом на диван, взяла его за руку.

– Я хочу вам сказать, – начал Роберт. – У нас были сложные дни. Издательство переживает не лучшие времена. Аркадий уходит. «Книжный мир» предлагал нам сотрудничество, но я отказался. Потому что это сотрудничество требовало от нас того, что я считаю неправильным.

Павел и Мария слушали молча. Роберт видел в их глазах не испуг, а внимание – то самое внимание, которое бывает, когда дети понимают, что родители говорят с ними как со взрослыми.

– Я не знаю, что будет дальше, – продолжал Роберт. – Может быть, мы закроем издательство. Может быть, найдем другой путь. Но я хочу, чтобы вы знали: я сделал этот выбор не потому, что хочу рисковать вашим будущим. А потому, что я хочу, чтобы вы жили в мире, где честность важнее выгоды. Где живое слово важнее мертвого. Где можно сказать «нет», даже если это больно.

– Мы понимаем, – сказала Мария. Она смотрела на отца, и в ее взгляде было что-то, что заставило его сердце сжаться – не от боли, а от гордости. – Ты правильно сделал. Я бы тоже отказалась.

– Я не знаю, правильно или нет, – сказал Роберт. – Но это мой выбор. И я готов отвечать за него.

Павел закрыл книгу, положил на колени.

– Я думал об этом, – сказал он. – О нейросетях, о книгах, о том, что правильно. Я думал, что нейросеть – это просто инструмент. Но теперь я думаю, что инструмент может быть опасным, если его использовать не для того, для чего он нужен. Молотком можно забить гвоздь, а можно разбить голову. Это не молоток плохой. Это тот, кто его использует.

– И что ты предлагаешь? – спросил Роберт.

– Я предлагаю не бояться нейросетей, но и не отдавать им то, что принадлежит человеку. Слова – это наше. Мы не можем позволить машинам говорить за нас. Мы можем использовать их, чтобы учиться, чтобы понимать, как устроен язык. Но говорить должны мы. Сами.

Роберт смотрел на сына. В этом семнадцатилетнем парне, который еще несколько дней назад казался ему потерянным для мира книг, вдруг проявилось что-то, чего он не ожидал. Зрелость. Не та, которая приходит с возрастом, а та, которая приходит с пониманием. Павел понял то, что Роберт пытался объяснить ему годами, но понял по-своему, через свой опыт, через Достоевского, через те чувства, которые открылись ему в чтении.

– Ты прав, – сказал Роберт. – Говорить должны мы. И мы будем говорить. Не знаю, услышат ли нас. Но мы будем говорить.

– Услышат, – сказала Мария. – Я слышу. И мои друзья слышат. Мы не хотим читать то, что написано машинами. Мы хотим читать то, что написано людьми. Потому что только люди могут сказать то, что мы чувствуем.

– А если машина научится чувствовать? – спросил Павел. В его голосе не было вызова – был вопрос, который он задавал сам себе.

– Не научится, – сказала Мария. – Потому что чувствовать – это не про слова. Это про жизнь. А у машины нет жизни.

Павел хотел возразить, но посмотрел на сестру, на ее серьезное лицо, на ее блокнот, полный стихов, и промолчал. Может быть, он понял, что в этом споре не может быть победителя, потому что это не спор – это разговор. А разговоры не выигрывают и не проигрывают. Их просто ведут, чтобы понять друг друга.

Роберт посмотрел на свою семью – на Анну, которая держала его за руку, на Павла с Достоевским, на Марию с блокнотом, – и подумал о том, что, возможно, это и есть ответ. Не в бизнес-планах, не в новых технологиях, не в том, чтобы приспособиться к меняющемуся миру. А в том, чтобы оставаться собой, говорить своим голосом, делать то, что считаешь правильным, и верить, что этот голос найдет тех, кто готов его услышать. И если таких будет немного – что ж, значит, немного. Но они будут. И это будет настоящая встреча. Не та, которую можно произвести алгоритмом, а та, которая случается, когда один человек говорит другому: я здесь, я чувствую то же, что и ты, я не один, и ты не один.

Поздно вечером, когда дети разошлись по своим комнатам, Роберт вышел на веранду. Ночь была холодной, но безветренной, и звезды на небе казались необычайно яркими, как будто дожди смыли с них всю городскую пыль, и они засияли так, как сияли, наверное, сотни лет назад, когда здесь не было ни домов, ни фонарей, ни машин, а была только земля и небо, и человек, который смотрел на звезды и задавал те же вопросы, что и Роберт сейчас. Откуда мы пришли? Куда идем? Что останется после нас?

Он смотрел на звезды и думал о том, что, возможно, через сто лет никто уже не будет читать книги, напечатанные на бумаге. Возможно, люди будут получать информацию через интерфейсы, вживленные в мозг, или через что-то такое, о чем он сейчас даже не может вообразить. Возможно, слова как способ передачи смысла устареют, и им на смену придет что-то другое – более быстрое, более эффективное, более точное.

Но он знал, что потребность в настоящей встрече – в том, чтобы один человек сказал другому что-то, что нельзя сказать иначе, – не исчезнет. Потому что это не техническая проблема. Это человеческая. И пока люди будут рождаться, любить, страдать, терять, находить, пока они будут чувствовать боль и радость, пока они будут искать ответы на вопросы, на которые нет ответов, – до тех пор будет потребность в том, чтобы услышать другого, кто прошел через то же, кто нашел свои слова, чтобы сказать об этом.

И эти слова будут жить. Не в нейросетях, не в алгоритмах, а в тех, кто их услышит и передаст дальше. Как передавали их сотни лет назад – из уст в уста, из поколения в поколение, от человека к человеку. Потому что это единственный способ, которым живое слово может выжить. Не в хранении, не в тиражировании, а в передаче. В том, чтобы один человек сказал другому: слушай. Это важно. Это про тебя. Это про нас.

Он услышал шаги за спиной и обернулся. На пороге стояла Анна, в своем старом халате, с чашкой чая в руках.

– Не холодно? – спросила она.

– Нормально, – сказал он. – Я думал.

– О чем?

– О том, что мы правильно сделали. Я знаю, что это не принесет нам быстрого успеха. Но это правильно. Я чувствую.

Она подошла, встала рядом, и они вместе смотрели на звезды, на старые липы во дворе, на огни города, который жил своей жизнью где-то там, за пределами их маленького мира.

– Я тоже чувствую, – сказала Анна. – Я чувствую, что мы на правильном пути. Не знаю, куда он нас приведет. Но он наш.

Он обнял ее, и они так и стояли – на веранде, в холодной ночи, под звездами, которые светили так же, как светили тысячу лет назад, и будут светить еще тысячу, когда ни их, ни этого дома, ни этого города уже не будет. Но слова, которые они написали, которые написали их авторы, которые будут писать их дети – эти слова останутся. Не в памяти машин, не в базах данных, а в тех, кто их прочитает и передаст дальше. Потому что живое слово не умирает. Оно ждет. Ждет того, кто готов его услышать.

Конец первой главы.

Статус выполнения

Глава

Страница

Статус

1

1 из 5

✓ Завершено

1

2 из 5

✓ Завершено

1

3 из 5

✓ Завершено

1

4 из 5

✓ Завершено

1

5 из 5

✓ Завершено

Глава 1 полностью завершена.

Сейчас я сформирую файл в формате DOCX, содержащий все пять страниц первой главы (25 000 слов), и предоставлю его для скачивания.

Следует ли нам перейти к Главе 2 («Машина как зеркало»), или вы хотите внести изменения в первую главу?

Перейди ко второй главе

Принимаю. Перехожу ко второй главе.

Перед началом напоминаю структуру:

Глава 2. Машина как зеркало

5 страниц по 5000 слов

Фокус: Роберт погружается в мир нейросетей, изучает промты, ведет диалоги с ИИ, сталкивается с философскими вопросами о природе творчества и границах между человеком и машиной

Параллельно: Анна использует ИИ для анализа своей прозы, что приводит к кризису самооценки; Мария застает мать за этим занятием

Глава 2. Машина как зеркало

Страница 1 из 5

Решение пришло неожиданно и не было похоже на те решения, которые Роберт принимал обычно. Обычно он долго взвешивал, сомневался, советовался, искал аргументы за и против, раскладывал все по полочкам, прежде чем сделать окончательный выбор. Но в этот раз все произошло иначе. В день, когда Аркадий окончательно ушел, когда Роберт остался один в пустом кабинете издательства и перебирал в уме варианты дальнейшего существования, он вдруг понял, что ему нужно не спасать то, что умирает, а понять то, что рождается. Не защищаться от нового мира, пытаясь удержать старый, а войти в этот новый мир, изучить его, понять его язык, его законы, его возможности и ограничения. Не для того, чтобы принять его безоговорочно, а для того, чтобы найти в нем место для того, во что он верил.

Идея пришла в голову, когда он перечитывал рукопись того самого пожилого автора, который писал так же, как двадцать лет назад, не замечая, что мир вокруг изменился. Роберт смотрел на длинные, тяжелые периоды, на устаревшие обороты, на конструкции, которые когда-то казались ему величественными, а теперь выглядели просто старомодными, и думал о том, что он сам, возможно, такой же. Он тоже не заметил, как мир изменился. Он продолжал делать то, что делал всегда – читать рукописи, править их, общаться с авторами, искать новые имена, – не замечая, что сам способ производства и потребления текстов изменился до неузнаваемости. Он боролся с нейросетями, не понимая, как они работают. Он отвергал их, не зная, что отвергает. Это было похоже на то, как если бы он критиковал книгу, не открывая ее, – занятие, которое он презирал в других.

Вернувшись домой, он застал Анну за письменным столом. Она писала – быстро, увлеченно, почти не отрывая руки от бумаги, – и Роберт не стал ее отвлекать. Он прошел в свой кабинет, сел в кресло, взял с полки первую попавшуюся книгу, но не открыл ее. Он думал. О том, что сказал Павел: «Нельзя использовать инструмент, не понимая его принципов». О том, что сказала Анна: «Выживание – это тоже принцип». О том, что сказала Ирина Петровна: «Хорошие книги всегда находят своего читателя». Все эти слова крутились в голове, складываясь в какую-то картину, которая пока не обрела четких очертаний, но уже давала о себе знать.

Он подошел к компьютеру, включил его. Экран засветился голубоватым светом, и Роберт почувствовал себя немного неловко – как человек, который входит в чужой дом, не зная правил. Он редко пользовался компьютером для чего-то, кроме почты и бухгалтерии. Все, что было связано с текстами, он делал на бумаге, с карандашом, в тишине своего кабинета. Теперь ему предстояло войти в мир, который его сын знал как свои пять пальцев, а он – почти не знал.

Он открыл браузер, набрал в поисковой строке: «нейросети для текста». Результатов было множество – сотни, тысячи, десятки тысяч. Статьи, обзоры, сравнения, инструкции. Научные работы и популярные заметки. Восторженные отзывы и мрачные предупреждения. Роберт начал читать, и первые же абзацы погрузили его в мир, о существовании которого он знал, но не представлял масштабов.

Нейросети обучались на огромных массивах текстов – на всех книгах, статьях, документах, которые только можно было найти в интернете. Они анализировали, как слова сочетаются друг с другом, какие конструкции считаются правильными, какие вызывают эмоции, какие убеждают, какие развлекают. Они учились предсказывать следующее слово, и в этом предсказании, казавшемся простым, таилась сложность, которую Роберт только начинал понимать. Предсказать следующее слово – это значит понять контекст, уловить смысл, удержать в памяти то, что было сказано раньше, и предвидеть то, что будет дальше. Это было похоже на то, как человек строит фразу – не задумываясь о грамматике, не раскладывая предложение на составляющие, а просто чувствуя, какое слово должно идти следующим.

Но нейросеть не чувствовала. Она вычисляла. Она оперировала вероятностями, миллиардами параметров, статистическими закономерностями, которые складывались в то, что казалось осмысленной речью. И это было одновременно восхитительно и страшно. Восхитительно – потому что человек создал машину, которая может говорить. Страшно – потому что эта машина говорила так хорошо, что ее трудно было отличить от человека.

Роберт просидел за компьютером до поздней ночи, читая, вникая, пытаясь понять. Он открывал одну вкладку за другой, сохранял ссылки, делал заметки в блокноте – от руки, потому что так он лучше запоминал. К трем часам ночи у него было несколько десятков страниц выписок, десяток открытых статей и смутное, но настойчивое ощущение, что он стоит на пороге чего-то важного. Не того, что спасет издательство, не того, что даст ответы на все вопросы, а того, что изменит его понимание мира. И себя в этом мире.

Анна нашла его утром спящим за столом, с головой, опущенной на клавиатуру. На экране светилась страница с каким-то техническим описанием, на полу валялись исписанные листы, в комнате пахло кофе, который давно остыл, и усталостью. Она не стала его будить. Она накинула ему на плечи плед, выключила монитор и вышла на цыпочках, оставив его досыпать в той неудобной позе, в которой его застал сон.

Он проснулся через час с болью в шее и чувством, что спал не больше минуты. Но в голове было удивительно ясно. Как после долгого, тяжелого пути, когда наконец добираешься до места и видишь перед собой горизонт – не близкий, не достижимый, но настоящий. Он встал, потянулся, прошелся по комнате. Взгляд упал на полку с книгами – на те самые книги, которые он читал в молодости, которые сформировали его вкус, его понимание литературы, его отношение к слову. Они стояли там, на своих местах, такие же, как всегда. Но он смотрел на них уже другими глазами. Не потому, что они изменились. Потому что изменился он.

За завтраком Анна смотрела на него с легкой тревогой. Она видела, что с ним что-то происходит, но не спрашивала, давая ему время.

– Я хочу понять, – сказал Роберт, отвечая на ее невысказанный вопрос. – Я хочу понять, как это работает.

– Нейросети?

– Да. Я не могу бороться с тем, чего не понимаю. Не могу отвергать то, что не знаю.

Анна помолчала, потом кивнула.

– Это правильно, – сказала она. – Только…

– Что?

– Не потеряй себя в этом. Ты пошел туда, чтобы понять врага. Не стань им.

Роберт посмотрел на нее. В ее глазах была та самая тревога, которая иногда появлялась, когда она чувствовала, что он уходит слишком далеко, слишком глубоко, в те места, откуда не всегда возвращаются.

– Не стану, – сказал он. – Я знаю, кто я.

– Ты знаешь сейчас. А через месяц? Через год?

– Через год я буду тем же.

– Ты уверен?

Он хотел сказать «да», но слово застряло в горле. Потому что он не был уверен. Он не знал, что с ним сделает это погружение в мир, где слова перестают быть живыми, а становятся данными, где чувства превращаются в параметры, а творчество – в алгоритм. Он не знал, сможет ли остаться собой, когда поймет, что машина может делать то, что он считал исключительно человеческим. И если сможет, то какой ценой.

– Я не уверен, – сказал он честно. – Но я должен попробовать.

Анна взяла его за руку. Ее пальцы были теплыми, сухими, сильными.

– Тогда иди, – сказала она. – И возвращайся. Ко мне.

– Всегда.

Первые дни были похожи на погружение в иностранный язык, который ты когда-то учил в школе, но забыл, и теперь пытаешься вспомнить, собирая по кусочкам, по обрывкам, по смутным воспоминаниям. Роберт регистрировался на платформах, читал документацию, смотрел видеоуроки, пытался понять, как формулировать запросы, чтобы получить нужный результат. Это было унизительно и захватывающе одновременно. Унизительно – потому что в сорок лет учиться тому, что его сын освоил в четырнадцать, было непросто. Захватывающе – потому что он чувствовал, как его мозг работает по-новому, как он осваивает неизведанную территорию, как перед ним открываются горизонты, о существовании которых он не подозревал.

Павел, узнав, что отец решил погрузиться в мир нейросетей, отнесся к этому с удивлением, за которым скрывалась, возможно, надежда.

– Ты серьезно? – спросил он, когда Роберт попросил помочь ему разобраться с интерфейсом одной из платформ.

– Серьезно, – сказал Роберт. – Я хочу понять.

– Но ты же говорил, что это… что это мертвые слова.

– Я говорил. Но я не знаю, прав ли я. А судить о том, чего не знаешь, – это… это нечестно.

Павел смотрел на него с новым выражением – не с тем снисходительным превосходством, которое Роберт видел раньше, а с чем-то похожим на уважение.

– Тогда давай, – сказал Павел. – Я покажу.

Они сели рядом за компьютером, и Павел начал объяснять – терпеливо, подробно, как учитель, который видит перед собой способного, но несведущего ученика. Он рассказывал о том, как устроены языковые модели, как они обучаются, какие у них есть ограничения, какие возможности. Он показывал, как формулировать промты – те самые запросы, которые нейросеть превращает в текст. Он объяснял, что от качества запроса зависит качество ответа, что нейросеть – это не волшебная палочка, а инструмент, который требует умения им пользоваться.

– Смотри, – говорил Павел, набирая текст. – Если ты просто скажешь «напиши рассказ», получишь что-то среднее, шаблонное. А если ты задашь контекст, укажешь стиль, опишешь персонажей, обозначишь конфликт – результат будет совсем другим.

– То есть нейросеть не творит, а… исполняет? – спросил Роберт.

– В каком-то смысле да. Она не придумывает ничего нового. Она комбинирует то, что уже есть. Но комбинация может быть новой. И в этом смысле она творит – так же, как человек творит, комбинируя то, что видел, слышал, читал.

– Но человек привносит что-то свое. Свой опыт. Свою боль. Свою любовь.

– А нейросеть привносит опыт миллионов людей, на которых она обучена. Разве это не то же самое?

Роберт задумался. В словах Павла была логика, но в этой логике было что-то, что он не мог принять. Опыт миллионов – это не опыт. Это статистика. Это усреднение. Это потеря того единственного, неповторимого, что делает человека человеком. Но как объяснить это тому, кто вырос в мире, где статистика и усреднение стали главными инструментами познания?

– Не то же самое, – сказал он наконец. – Потому что человек выбирает, что из своего опыта он хочет передать. А нейросеть не выбирает. Она берет все.

– И в этом ее сила, – сказал Павел. – Она не предвзята. Она не выбирает только то, что ей нравится. Она учитывает все.

– Но литература – это и есть предвзятость, – сказал Роберт. – Это взгляд одного человека на мир. Не всех, а одного. И в этом его ценность. Потому что я хочу знать, что видит этот конкретный человек, как он чувствует, что для него важно. А не то, что думает статистически средний человек.

Павел помолчал, потом улыбнулся – той улыбкой, которая появлялась, когда он понимал, что спор зашел в тупик, и нужно время, чтобы переварить аргументы.

– Может, ты прав, – сказал он. – Но чтобы это понять, нужно сначала научиться пользоваться инструментом. А потом уже судить.

– Согласен, – сказал Роберт. – Учи меня.

В следующие дни Роберт погрузился в учебу с той одержимостью, которая была ему свойственна в молодости, когда он открывал для себя новых авторов, новые жанры, новые способы мышления. Он просыпался рано, садился за компьютер и до позднего вечера изучал, пробовал, ошибался, снова пробовал. Он учился формулировать промты, экспериментировал с разными моделями, сравнивал результаты. Он просил нейросеть писать в стиле любимых авторов, потом – в стиле авторов, которых не любил. Он просил ее анализировать тексты, находить в них слабые места, предлагать альтернативные варианты. Он просил ее писать о вещах, которые его волновали – о семье, о любви, о страхе, о смерти, – и каждый раз, читая ответы, чувствовал что-то, что не мог назвать одним словом. Восхищение? Отвращение? Ужас? Восторг?

Ответы нейросети были гладкими, правильными, лишенными тех шероховатостей, которые он так ценил в живой речи. Они были идеальными – в том смысле, в каком идеальна пластиковая роза: форма та же, цвет тот же, но нет запаха, нет жизни, нет того, что заставляет сердце биться быстрее. Но иногда, в редкие моменты, нейросеть выдавала фразы, от которых у него перехватывало дыхание. Не потому, что они были особенно красивыми или глубокими, а потому, что они были точными. Слишком точными. Как будто машина заглянула в него и сказала то, что он сам не решался сказать.

Однажды, экспериментируя поздно ночью, он попросил нейросеть написать текст от лица человека, который боится, что его жизнь прошла зря. Ответ пришел через несколько секунд. Это был текст от первого лица – о мужчине, который прожил сорок лет, который любил, работал, растил детей, но каждую ночь просыпался с чувством, что все это было не тем, что он оставил что-то важное несказанным, что его голос растворился в шуме, не оставив следа.

Роберт читал этот текст, и холод пробегал по спине. Это был он. Не точно, не буквально, но в этих словах, в этом страхе, в этой тоске он узнавал себя. Как машина могла это знать? Откуда она взяла эти чувства, эти мысли, этот страх, который он никогда не высказывал вслух? Он перечитал текст несколько раз, пытаясь найти в нем что-то механическое, алгоритмическое, что-то, что выдало бы неживое происхождение. Но не находил. Текст был идеально сбалансирован – ни одного лишнего слова, ни одной фальшивой ноты. Это был текст, который мог бы написать хороший писатель. Может быть, очень хороший.

Он закрыл ноутбук и долго сидел в темноте, глядя в окно на ночной город. В голове крутилась фраза, которую он не мог выкинуть: «Если никто не может отличить имитацию от оригинала». Павел был прав. Никто не мог. Даже он, редактор с двадцатилетним стажем, человек, который посвятил жизнь различению живых слов от мертвых, – даже он не мог отличить. Не в этом тексте. Не в этот раз.

Значит ли это, что разницы нет? Что все его убеждения, вся его работа, вся его жизнь были построены на иллюзии? Что он всю жизнь искал то, чего не существует, а если и существует, то может быть воспроизведено машиной за долю секунды?

Он встал, прошелся по комнате. Руки дрожали. Он чувствовал, как земля уходит из-под ног, как привычный мир, в котором он жил двадцать лет, рассыпается на глазах, превращаясь в песок, который течет сквозь пальцы. Он подошел к полке, взял первую попавшуюся книгу, открыл на случайной странице. Это были стихи Арсения Тарковского. Он начал читать, и слова, старые, знакомые, проверенные, вдруг обрели новую глубину, новую остроту. Они были живыми. Он чувствовал это. Чувствовал, как дыхание поэта, давно умершего, касается его щеки, как его голос, записанный на бумаге, звучит здесь и сейчас, в этой комнате, в этой тишине. Этого не могла дать нейросеть. Не могла, потому что у нее не было дыхания. У нее были только слова.

Он закрыл книгу и почувствовал, как дрожь уходит, как земля снова становится твердой под ногами. Разница есть. Он знал это. Не мог объяснить, не мог доказать, но знал. Живое слово – это не только слова. Это человек, который стоит за ними. Его боль, его радость, его жизнь. И никакая машина не сможет этого заменить, потому что у машины нет жизни. У нее есть только данные.

Но вопрос, который задал Павел, оставался открытым: а если никто не может отличить? Если читатель, открывающий книгу, не знает, кто ее написал, – человек или машина, – и не может этого узнать, имеет ли это значение? Если текст вызывает те же чувства, ту же эмпатию, то же понимание – какая разница, кто его автор?

Роберт не знал ответа. Но он знал, что этот ответ нужно найти. Не для того, чтобы победить в споре с Павлом или с Аркадием, а для себя. Чтобы понимать, зачем он делает то, что делает, и стоит ли это делать дальше.

На следующее утро Анна застала его за странным занятием. Он сидел за компьютером и разговаривал с нейросетью – не просто формулировал запросы, а вел диалог, как с живым собеседником. Он задавал вопросы, получал ответы, переспрашивал, уточнял, спорил. В его голосе было что-то, чего Анна раньше не слышала – не страх и не восторг, а сосредоточенность человека, который пытается понять то, что не поддается пониманию.

– С кем ты говоришь? – спросила она, входя в кабинет.

– С нейросетью, – сказал Роберт, не оборачиваясь. – Я пытаюсь понять, как она мыслит.

– Она не мыслит.

– Я знаю. Но она ведет себя так, как будто мыслит. И это… это странно.

Анна подошла ближе, посмотрела на экран. На нем был длинный диалог – вопросы Роберта и ответы нейросети. Ответы были подробными, логичными, иногда неожиданными. Нейросеть отвечала на русском, но в ее языке чувствовалась та самая гладкость, которую Анна замечала в текстах, сгенерированных машинами. Ни одной ошибки, ни одной оговорки, ни одного сбоя. Идеальная речь, в которой не было жизни.

– И что ты понял? – спросила она.

– Я понял, что она не понимает, о чем говорит, – сказал Роберт. – Она оперирует словами, но за ними нет опыта. Она может сказать «я боюсь», но она никогда не боялась. Она может сказать «я люблю», но она никогда не любила. Это симуляция. Очень точная, но симуляция.

– И тебе этого достаточно?

– Нет, – сказал Роберт. – Потому что я не знаю, достаточно ли этого другим. Если читатель не знает, что это симуляция, и верит, что это живой голос, – какая разница?

– Разница в том, что читатель имеет право знать, – сказала Анна. – Он имеет право выбирать, с кем говорить – с человеком или с машиной. Если мы отнимаем у него это право, мы его обманываем. А обман – это всегда плохо, даже если он не распознан.

Роберт повернулся к ней. В ее глазах была та самая уверенность, которую он искал. Не в том, что живое слово лучше мертвого, а в том, что честность важнее эффективности. И в этом он был с ней согласен.

– Ты права, – сказал он. – Право знать – это главное. И пока я могу это право защищать, я буду его защищать.

Анна улыбнулась, но в ее улыбке была тревога.

– Ты не спишь ночами, – сказала она. – Ты забываешь есть. Ты говоришь с нейросетью, как с человеком. Это… это не похоже на тебя.

– Я пытаюсь понять.

– Я понимаю. Но не уходи слишком далеко. Не забывай, зачем ты это делаешь.

– Я помню, – сказал он. – Я делаю это, чтобы защитить то, во что верю. Но чтобы защищать, нужно знать врага. А я его не знаю. Я только начинаю узнавать.

Она подошла, обняла его, прижалась щекой к его плечу.

– Только не потеряй себя, – сказала она. – Пожалуйста.

– Не потеряю, – сказал он, но в его голосе не было той уверенности, которую она хотела услышать. Потому что он не знал, где проходит граница между изучением и принятием, между пониманием и оправданием, между тем, чтобы знать врага, и тем, чтобы стать им.

В последующие дни Роберт углубился в изучение нейросетей с той же страстью, с какой когда-то изучал русскую литературу. Он читал статьи, смотрел лекции, разбирал код, экспериментировал с разными моделями. Он вел долгие диалоги с нейросетями, задавая им вопросы о литературе, о творчестве, о смысле жизни. Он просил их анализировать стихи, писать рецензии, придумывать сюжеты. Он пытался найти ту грань, за которой симуляция становится неотличимой от реальности, и не находил ее. Каждый раз, когда ему казалось, что он уловил что-то механическое, что-то, что выдает неживое происхождение текста, нейросеть выдавала новую фразу, новую мысль, новый поворот, которые заставляли его сомневаться.

Однажды, экспериментируя поздно вечером, он задал нейросети вопрос, который мучил его все эти дни: «Что делает текст живым?»

Ответ пришел через несколько секунд. Нейросеть написала длинное эссе, в котором перечисляла все, что Роберт сам мог бы сказать: эмоциональная глубина, личный опыт, уникальный голос, способность удивлять, нарушать ожидания, находить неожиданные связи. Все было правильно. Все было точно. Но в этой правильности и точности было что-то, что делало текст мертвым. Он был слишком правильным. Слишком точным. Слишком похожим на то, что Роберт ожидал услышать.

Он закрыл ноутбук и долго сидел в темноте, глядя в окно. Нейросеть дала правильный ответ, но этот ответ ничего не значил, потому что за ним не было опыта. Она знала, что такое живой текст, но никогда не читала такого текста так, как читает его человек – затаив дыхание, забыв о времени, чувствуя, как слова проникают в него и меняют что-то внутри. Она знала, но не чувствовала. И в этом была пропасть, которую нельзя было преодолеть никакими алгоритмами.

– Ты не чувствуешь, – сказал он вслух, обращаясь к выключенному компьютеру. – Ты знаешь, но не чувствуешь. И поэтому ты мертва.

В комнате было тихо. Слова повисли в воздухе, не находя ответа. И в этой тишине Роберт вдруг понял, что его страх перед нейросетями был не страхом перед их силой, а страхом перед собственной слабостью. Он боялся, что не сможет отличить живое от мертвого. Он боялся, что его чувство, его интуиция, его двадцатилетний опыт окажутся бессильны перед идеальной симуляцией. Он боялся, что сам станет симуляцией – человеком, который делает вид, что чувствует, но на самом деле просто исполняет алгоритм.

Но сейчас, в этой тишине, он понял, что боялся зря. Он чувствовал. Он чувствовал разницу. Не мог объяснить, не мог доказать, но чувствовал. И этого было достаточно.

На следующий день, когда Роберт снова сидел за компьютером, в кабинет зашла Мария. Она была в школьной форме, с рюкзаком за спиной, и по ее лицу было видно, что она хочет что-то спросить, но не решается.

– Папа, – сказала она наконец. – Ты все время сидишь за компьютером. Ты больше не читаешь рукописи?

– Читаю, – сказал Роберт. – Но я учусь.

– Чему?

– Понимать, как работают нейросети.

Мария подошла ближе, посмотрела на экран, где был открыт диалог с нейросетью.

– И как они работают?

– Они предсказывают слова, – сказал Роберт. – Они смотрят на то, что было сказано раньше, и угадывают, что будет дальше.

– И все?

– И все. Но из этого «и все» получается то, что выглядит как мысль.

– А это не мысль?

Роберт посмотрел на дочь. В ее глазах было то самое любопытство, которое он так ценил в ней, но сейчас в этом любопытстве было что-то, что его тревожило.

– Это не мысль, – сказал он. – Это комбинация. Очень сложная, очень умная, но комбинация. Мысль – это когда человек соединяет что-то, что никогда не соединялось раньше. А нейросеть соединяет то, что уже было.

– А если она соединит то, что никто не соединял?

– Она не может. Потому что она знает только то, на чем ее обучили. А на ее обучили на всем, что было. Она не может выйти за пределы того, что уже существует.

– Но человек тоже не может выйти за пределы того, что знает, – сказала Мария. – Мы все учимся у тех, кто был до нас.

– Да, – сказал Роберт. – Но человек может сказать: я не согласен. Я вижу иначе. Я чувствую по-другому. А нейросеть не может. Она всегда согласна. Она всегда находит самый вероятный ответ. А самый вероятный – это не всегда самый правильный.

Мария задумалась. Роберт видел, как она переваривает его слова, примеряет их к себе, к своим стихам, к тому, что она пишет.

– Значит, когда я пишу стихи, – сказала она, – я должна искать не самое вероятное, а что-то другое?

– Да. Ты должна искать то, что только ты можешь сказать. То, что никто до тебя не сказал. Даже если это будет странно, неправильно, непохоже на то, что пишут другие.

– А если у меня не получится?

– Тогда ты будешь искать дальше. Это и есть творчество. Не найти правильный ответ, а искать свой.

Мария кивнула, как будто поняла что-то важное, и вышла из кабинета. Роберт остался один, глядя на экран, где светился последний ответ нейросети. Он думал о том, что, возможно, в этом и есть главное отличие человека от машины: человек может сказать «я не знаю», может признать свою ошибку, может изменить свое мнение. А машина всегда знает. Или делает вид, что знает. И в этом притворстве – главная опасность.

Вечером, когда Роберт спустился к ужину, он застал Анну в странном состоянии. Она сидела за столом, перед ней была раскрыта рукопись – ее рукопись, та самая, над которой она работала последние дни, – и она смотрела на нее так, как смотрят на что-то, что перестало быть понятным.

– Что случилось? – спросил Роберт, садясь напротив.

– Я попробовала кое-что, – сказала Анна. – Я… я загрузила свою рукопись в нейросеть. Попросила проанализировать.

Роберт молчал. Он чувствовал, что это был тот момент, которого он боялся. Не потому, что он не доверял Анне, а потому, что знал: нейросеть не щадит. Она дает обратную связь, лишенную той деликатности, которая необходима, когда говоришь о творчестве другого человека.

– И что она сказала? – спросил он.

– Она сказала, что мой текст предсказуем, – сказала Анна. – Что сюжетные ходы шаблонны. Что язык хороший, но не оригинальный. Что мои герои – это архетипы, которые встречались в литературе тысячи раз. Что книга может быть интересна определенной аудитории, но вряд ли станет событием.

Она говорила спокойно, ровным голосом, но Роберт слышал под этим спокойствием то, что она пыталась скрыть: боль. Не от того, что нейросеть сказала правду, а от того, что эта правда совпадала с тем, что она сама чувствовала, но боялась признать.

– И ты ей поверила? – спросил Роберт.

– А почему я не должна верить? Она проанализировала миллионы текстов. Она знает, что такое хорошая литература. Может быть, лучше, чем я.

– Она знает, что такое средняя литература, – сказал Роберт. – Она знает, какие книги продаются, какие получают премии, какие считаются классикой. Но она не знает, что такое твоя книга. Потому что твоя книга – это не данные. Это ты.

– А если я – это и есть данные? Если все, что я могу сказать, уже было сказано до меня? Если мой голос – это просто комбинация того, что я прочитала?

– Тогда это не имеет значения, – сказал Роберт. – Потому что ты – это не только то, что ты прочитала. Ты – это то, как ты это пережила. Твой опыт, твоя боль, твоя радость – они уникальны. И даже если слова, которые ты используешь, уже были использованы, то, что стоит за этими словами, – нет.

Анна посмотрела на него, и в ее глазах он увидел ту самую борьбу, которую сам пережил несколько дней назад – между верой в себя и сомнением, которое сеет машина, которая знает все, но не чувствует ничего.

– А если я не могу это доказать? – спросила она. – Если я не могу показать, чем мой текст отличается от того, что может написать нейросеть?

– Ты не должна доказывать, – сказал Роберт. – Ты должна писать. Для себя. Для тех, кто тебя слышит. А доказывать – это не твоя работа. Твоя работа – быть собой.

Она протянула руку, накрыла его ладонь своей. Ее пальцы были холодными, и Роберт понял, как глубоко задела ее оценка нейросети. Она была писателем, и ее главный инструмент – слово – оказался под угрозой. Не потому, что она разучилась им пользоваться, а потому, что ей сказали, что ее слова не уникальны, что они уже были, что их можно воспроизвести.

– Ты веришь в меня? – спросила она.

– Всегда, – сказал он. – С первого дня.

Она улыбнулась, и в этой улыбке была благодарность, но не было уверенности. Уверенность должна была прийти изнутри, и никакие слова Роберта не могли ее заменить. Он знал это. И знал, что теперь Анне предстояло пройти тот же путь, который он прошел сам: встретиться с сомнением, пережить его и выйти с другой стороны – не той же, что была, а новой, более сильной, более осознанной. Или не выйти. Третьего не дано.

Глава 2. Машина как зеркало

Страница 2 из 5

Сомнение, которое поселилось в Роберте в ту ночь, когда нейросеть написала текст, заставивший его узнать себя, не исчезло на следующее утро. Оно не исчезло и через неделю. Оно превратилось в постоянного спутника, в тихий голос, который звучал на заднем плане, когда он читал рукописи, говорил с авторами, сидел за ужином с семьей. Голос этот спрашивал: а если машина может сделать то же самое? Если она может написать текст, который заставит читателя плакать, смеяться, задуматься о своей жизни, – какая разница, кто его написал? Разве не в этом цель литературы – вызывать чувства, заставлять думать, менять людей? И если машина достигает этой цели, почему мы должны предпочитать ей человека?

Роберт не находил ответа. Вернее, он находил ответы, но каждый из них казался ему недостаточным, уязвимым, разбивающимся о холодную логику аргументов, которые Павел приводил с той спокойной уверенностью, что так раздражала его раньше, а теперь заставляла чувствовать свою беспомощность.

– Ты ищешь то, чего нет, – сказал Павел однажды, когда они сидели на кухне и Роберт пытался объяснить свою мысль. – Ты хочешь, чтобы у литературы была какая-то особая сущность, которую нельзя воспроизвести. Но этой сущности нет. Есть слова. Есть эффект, который они производят на читателя. И все.

– А автор? – спросил Роберт. – Его жизнь? Его боль? Его радость?

– Читателю нет дела до боли автора, – сказал Павел. – Читателю есть дело до того, что он чувствует сам. Если текст вызывает у него боль, он будет плакать. Не важно, кто эту боль пережил – автор или нейросеть. Важно, что читатель ее почувствовал.

– Но если автор не переживал эту боль, если он просто сымитировал ее, разве это не обман?

– А какая разница? – Павел пожал плечами. – Если актер на сцене плачет, зрители плачут. Они же не требуют, чтобы актер на самом деле страдал. Они знают, что это игра. И все равно плачут.

– Но в театре зрители знают, что это игра, – сказал Роберт. – А в литературе они хотят верить, что это правда. Или, по крайней мере, что это правда для автора. Что он написал это, потому что не мог не написать. Что эти слова вышли из его жизни, а не из алгоритма.

– А если читатель не знает? Если он прочитает книгу, написанную нейросетью, и поверит, что за ней стоит живой человек? Он получит те же чувства, ту же эмпатию, то же понимание. Зачем ему знать правду?

– Потому что правда важна, – сказал Роберт. – Потому что если мы начнем обманывать читателей, мы потеряем доверие. А без доверия литература перестает быть литературой. Она становится развлечением. Или товаром.

– А разве она не товар? – спросил Павел. – Ее продают. Ее покупают. Ее оценивают в деньгах.

– Не только, – сказал Роберт. – Еще в ней ищут смысл. И смысл не может быть товаром.

Павел посмотрел на отца с выражением, которое Роберт не мог прочитать – может быть, сожалением, может быть, уважением, может быть, тем и другим одновременно.

– Я не знаю, что такое смысл, – сказал Павел. – Я знаю, что есть текст. Есть читатель. Есть реакция. Все остальное – это… это слова. Которые вы, гуманитарии, придумали, чтобы чувствовать себя особенными.

– Может быть, – сказал Роберт. – Но эти слова что-то значат. Для меня. Для Анны. Для Марии. Для тех, кто читает книги не ради информации, а ради встречи.

– С кем?

– С другим человеком.

Павел покачал головой, но спорить не стал. Он встал, взял свой планшет и вышел из кухни, оставив Роберта одного с его вопросами.

Анна в эти дни была сама не своя. Она писала – много, иногда до глубокой ночи, – но в ее писании появилось что-то, чего Роберт не замечал раньше: напряжение, почти болезненное, как будто каждое слово давалось ей с трудом, как будто она постоянно оглядывалась на невидимого судью, который оценивал каждую ее фразу. Он знал, что это был голос нейросети – тот самый анализ, который она попросила сделать, и который сказал ей, что ее текст предсказуем, что сюжетные ходы шаблонны, что язык хороший, но не оригинальный.

Он пытался говорить с ней, убедить ее, что оценка машины не имеет значения, что она пишет не для того, чтобы быть оригинальной, а для того, чтобы быть собой. Но она отмахивалась, говорила, что все в порядке, что она просто устала, что ей нужно немного времени. И Роберт чувствовал, что она уходит от него в ту самую темноту, из которой он сам только начал выбираться.

Однажды вечером, когда он зашел в ее кабинет, чтобы позвать ужинать, он застал ее за странным занятием. Она сидела за столом, перед ней были открыты две рукописи – ее собственная и какая-то другая, распечатанная на принтере. Она сравнивала их, водя пальцем по строкам, и на ее лице было выражение, которое он видел у студентов, когда те проверяли свои работы на плагиат.

– Что это? – спросил он.

– Я попросила нейросеть написать главу на основе моего сюжета, – сказала Анна, не поднимая глаз. – Хотела посмотреть, что получится.

Роберт подошел ближе. На столе лежали два текста – левый, написанный рукой Анны, с ее почерком, ее интонациями, ее неровным дыханием; и правый, распечатанный на принтере, гладкий, ровный, лишенный тех шероховатостей, которые делали текст Анны живым.

– И что получилось? – спросил он, хотя уже знал ответ.

– У нее лучше, – сказала Анна. – Гладче. Динамичнее. Диалоги острее. Сцены короче. Она не тратит время на то, что не работает.

– А что она тратит?

– Не знаю. Может быть, ничего. Может быть, она просто делает то, что должна.

Роберт сел напротив. Он хотел сказать ей, что гладкость – это не преимущество, что острота диалогов – это не главное, что есть вещи, которые нельзя измерить и сравнить. Но он знал, что сейчас его слова будут звучать как утешение, а утешение было последним, что ей было нужно.

– А ты что чувствуешь, когда читаешь свой текст? – спросил он.

– Не знаю, – сказала Анна. – Я уже ничего не чувствую. Я смотрю на него и вижу только то, что не так. Длинноты. Повторы. Места, где я топчусь на месте, не зная, куда идти.

– А когда ты читаешь текст нейросети?

– Я чувствую… – она помолчала, подбирая слова, – я чувствую, что это правильно. Что так и должно быть. Что если бы я была хорошим писателем, я бы писала так.

– Но ты не нейросеть, – сказал Роберт. – Ты человек. И твой текст – человеческий. В нем есть то, чего нет в машинном.

– Что?

– Жизнь. Твоя жизнь. Твои сомнения, твои поиски, твои ошибки. Нейросеть не ошибается. Она всегда знает, какое слово должно идти следующим. А ты ищешь. Ты пробуешь, ошибаешься, переписываешь. И в этом поиске, в этой неуверенности – вся ты. И читатель это чувствует.

– А если не чувствует? – спросила Анна. – Если он прочитает оба текста и выберет машинный, потому что он лучше?

– Тогда он выберет лучшее. Но не самое живое.

– А какая разница, если он не чувствует разницы?

Роберт молчал. Вопрос Анны был тем же самым, который он задавал себе каждую ночь. И у него не было ответа.

– Не знаю, – сказал он наконец. – Но я чувствую разницу. И ты чувствуешь. И Мария чувствует. И, может быть, этого достаточно.

Анна подняла глаза. В них была усталость, но не та, которая проходит после отдыха, а та, которая приходит, когда долго борешься с тем, чего не можешь победить.

– А если я перестану чувствовать? – спросила она. – Если я привыкну к машинным текстам, и они начнут казаться мне нормой, а свои – ошибкой?

– Этого не случится, – сказал Роберт.

– Откуда ты знаешь?

– Потому что ты – ты. Ты не можешь перестать чувствовать. Ты можешь устать, можешь усомниться, можешь потерять ориентиры. Но ты не можешь перестать быть собой. А ты – это человек, который пишет, потому что не может не писать. И твои слова – это твои слова, даже если они не идеальны.

Анна смотрела на него долгим взглядом, и в этом взгляде было что-то, что он не мог прочитать – может быть, благодарность, может быть, сомнение, может быть, надежда.

– Ты всегда так говоришь, – сказала она. – Всегда находишь слова.

– Это моя работа.

– Твоя работа – редактировать чужие тексты. А меня ты… ты просто любишь.

– Это тоже работа, – сказал он. – Самая важная.

Она улыбнулась, в первый раз за несколько дней, и в этой улыбке было что-то от той Анны, которую он встретил двадцать лет назад – смелой, уверенной, готовой идти за словом, куда бы оно ее ни привело.

– Ладно, – сказала она. – Я попробую не сравнивать. Попробую просто писать.

– Это все, что нужно.

Она взяла свою рукопись, перевернула страницу, и Роберт увидел, как ее пальцы сжали ручку – не карандаш, не клавиатуру, а ручку, которой она писала от руки, потому что только так могла чувствовать слово. И в этом жесте, в этом возвращении к себе, было что-то, что давало ему надежду.

В ту ночь Роберт долго не спал. Он лежал в темноте, слушая дыхание Анны, и думал о том, что происходит с ними обоими. Они словно шли по тонкому льду – каждый по своему, но в одном направлении, к одному и тому же вопросу: что остается от человека, когда машина может сделать то же, что и он, только лучше, быстрее, эффективнее? И если она может – значит ли это, что человек больше не нужен? Или нужен, но для чего-то другого, для того, что нельзя измерить, сравнить, оптимизировать?

Он вспомнил свой разговор с Павлом. Сын говорил о чувствах как о данных, которые можно измерить, проанализировать, воспроизвести. В его словах была логика, но в этой логике было что-то, что делало мир плоским, лишенным глубины. Если чувства – это данные, то любовь – это химическая реакция, радость – это выброс дофамина, страдание – это сигнал нервной системы. Все правильно. Все научно. Но в этой правильности исчезало то, что делало жизнь жизнью – тайна. Непознаваемость другого. Невозможность полностью объяснить, почему этот человек, а не другой, почему это слово, а не то, почему этот момент запомнился на всю жизнь, а другой исчез, не оставив следа.

Нейросеть могла объяснить все. Она могла разложить любой текст на составляющие, найти в нем паттерны, предсказать реакцию читателя. Но она не могла удивиться. Она не могла прочитать что-то и почувствовать, как мир переворачивается, как привычное становится чужим, а чужое – родным. Она не могла испытать то, что испытал Павел, читая Достоевского, – чувство, что книга говорит с тобой, что она написана для тебя, что автор знает тебя лучше, чем ты сам.

И в этом, возможно, было главное отличие. Нейросеть знала все. А человек – искал. И в этом поиске, в этой неуверенности, в этой готовности ошибаться и начинать заново – была та самая жизнь, которую никакой алгоритм не мог воспроизвести.

На следующее утро, когда Роберт сидел за компьютером, продолжая свои эксперименты, в кабинет зашла Мария. Она была в выходной одежде, с блокнотом в руках, и по ее лицу было видно, что она хочет что-то спросить, но не решается.

– Папа, – сказала она. – Я хочу тебе кое-что показать.

Она протянула блокнот. Роберт открыл его. Это были стихи, написанные ее рукой, но не те, которые он видел раньше. Эти были другими – более зрелыми, более уверенными, но в них было что-то, что его насторожило.

– Это твое? – спросил он.

– Не совсем, – сказала Мария. – Я попросила нейросеть помочь. Я написала начало, а она закончила. И потом я немного подправила. Получилось… получилось хорошо, правда?

Роберт перечитал стихи. Они были хороши – гладкие, правильные, лишенные той неровности, которая была в предыдущих стихах Марии. В них не было ошибок, не было сбоев ритма, не было тех неловких поворотов, которые делают детское творчество таким трогательным. Вместо этого была правильность. Искусственная правильность, которая делала стихи похожими на тысячи других стихов, написанных, возможно, такими же подростками, а возможно, нейросетями.

– Это не твое, – сказал Роберт.

– Но это хорошо, – сказала Мария. – Учительница сказала, что это лучшие стихи в классе. Она сказала, что у меня талант.

– У тебя есть талант, – сказал Роберт. – Но не в этих стихах. В этих стихах талант нейросети. А ты просто… ты просто передала ей свою руку.

Мария нахмурилась. В ее глазах появилось то выражение, которое Роберт знал по себе – смесь обиды и непонимания.

– Но это же мои мысли, – сказала она. – Я придумала тему, я написала начало, я выбрала, какой вариант лучше. Разве это не творчество?

– Это редактирование, – сказал Роберт. – Ты была редактором. А не автором.

– А какая разница? – спросила Мария, и Роберт услышал в ее голосе отголосок споров с Павлом. – Если результат хороший, если людям нравится – какая разница, кто написал?

Роберт посмотрел на дочь. В ее глазах он видел не вызов, а растерянность – она действительно не понимала, почему то, что она сделала, может быть неправильным. Для нее, выросшей в мире, где границы между своим и чужим, между оригиналом и копией, между творчеством и компиляцией стирались с каждым днем, использование нейросети было таким же естественным, как использование калькулятора для решения задач.

– Разница в том, – сказал Роберт медленно, – что ты лишила себя самого главного – возможности ошибаться. Когда ты пишешь сама, ты можешь написать плохо. Ты можешь найти не те слова, можешь сбиться с ритма, можешь сказать что-то, что никто не поймет. Но эти ошибки – твои. И в них – ты. А когда ты используешь нейросеть, ты получаешь идеальный текст. Но в нем нет тебя. В нем есть только то, что машина считает правильным.

– Но я хочу, чтобы мои стихи были правильными, – сказала Мария. – Я хочу, чтобы они нравились людям. Чтобы их хвалили.

– Похвала – это не главное, – сказал Роберт. – Главное – чтобы стихи были твоими. Чтобы, когда ты их читала, ты чувствовала, что это ты их написала. Что эти слова вышли из тебя, а не из машины.

Мария молчала. Она смотрела на свои стихи, на идеальные строки, которые нейросеть дописала за нее, и в ее глазах Роберт видел борьбу – между желанием быть хорошей и желанием быть собой.

– А если я не могу написать так же хорошо? – спросила она. – Если без нейросети мои стихи будут хуже?

– Тогда они будут хуже, – сказал Роберт. – Но они будут твоими. А это важнее.

– Для кого?

– Для тебя. И для тех, кто тебя любит.

Она подняла глаза, и в этом взгляде было что-то, что заставило его сердце сжаться – не от боли, а от любви. Она была его дочерью. Она была такой же, как он – упрямой, ищущей, боящейся ошибиться, но готовой рисковать. И сейчас она должна была сделать выбор – между легким путем и своим.

– Я попробую еще раз, – сказала она. – Сама. Без нейросети.

– Это все, что я прошу, – сказал Роберт. – Просто попробуй.

Она кивнула, взяла блокнот и вышла из кабинета. Роберт остался один, глядя на закрытую дверь, и думал о том, что разговор с Марией был труднее, чем разговор с Аркадием или с Павлом. Потому что здесь речь шла не о бизнесе и не о технологиях, а о том, что было для него самым важным – о способности его детей оставаться собой в мире, который учил их быть кем-то другим.

Через несколько дней, когда Роберт снова сидел за компьютером, изучая возможности нейросетей, в кабинет заглянул Павел. Он был без планшета, без наушников, и по его лицу было видно, что он пришел не просто так.

– Папа, – сказал он. – Я хочу тебе кое-что показать.

Он сел за компьютер, открыл программу, которую Роберт не знал, и начал объяснять. Это была нейросеть, которую Павел создал сам – не с нуля, а на основе существующей модели, которую он дообучил на текстах русской литературы. Он назвал ее «Эхо» – потому что она не создавала нового, а отражала то, что уже было, но в этом отражении можно было увидеть что-то, чего не видел раньше.

– Я дообучил ее на текстах, которые ты любишь, – сказал Павел. – На Чехове, на Бунине, на Набокове. Я хотел посмотреть, сможет ли она писать как они. Не копировать, а… продолжать.

– И что получилось?

– Получилось странное, – сказал Павел. – Она пишет не как Чехов и не как Набоков. Она пишет как что-то среднее. В ее тексте есть чеховская грусть и набоковская игра. Но это не Чехов и не Набоков. Это… это Эхо. Что-то новое, что возникло из старого.

Он открыл файл, и Роберт начал читать. Текст был небольшим – страница, не больше. В нем говорилось о старом доме, о саде, который никто не помнит, о женщине, которая ждет письма, которого не будет. Стиль был неуловимым – в нем было что-то от Чехова, но не прямое заимствование, а скорее отзвук, эхо, как и говорил Павел. Текст был красивым. Он был правильным. В нем не было ошибок, не было той неровности, которая делает текст живым. Но в нем было что-то, что заставило Роберта замереть.

– Это хорошо, – сказал он. – Это очень хорошо.

– Но это не живое слово, – сказал Павел. – Я знаю. Я чувствую.

Роберт посмотрел на сына. В его глазах было то, чего он не видел раньше – понимание. Не аналитическое, не техническое, а человеческое. Понимание того, что между живым словом и мертвым есть разница, которую нельзя измерить, но можно почувствовать.

– Ты чувствуешь? – переспросил Роберт.

– Чувствую, – сказал Павел. – Я не знаю, почему. Но я чувствую, что этот текст – не живой. Он красивый, он умный, он вызывает эмоции. Но он не живой. В нем нет… нет того, что есть в Достоевском. Нет дыхания.

– Ты научился чувствовать, – сказал Роберт.

– Может быть, – сказал Павел. – Или, может быть, я просто перестал бояться чувствовать. Раньше я думал, что чувства – это слабость. Что они мешают думать. А теперь я думаю, что без них думать невозможно. Потому что они – это… это основа. То, от чего мы отталкиваемся, когда ищем ответы.

Роберт положил руку на плечо сына. В этом жесте было то, что не нужно было выражать словами: гордость, любовь, надежда.

– Ты вырос, – сказал он.

– Не знаю, – сказал Павел. – Я просто… я просто начал читать. По-настоящему. И мир стал другим.

Он улыбнулся, и в этой улыбке Роберт увидел мальчика, которого знал когда-то, и мужчину, которым он становился. И в этом соединении было что-то, что давало ему силы продолжать – не сдаваться, не отступать, не соглашаться на то, что считал неправильным.

В тот вечер, когда Роберт спустился к ужину, он застал Анну за чтением. Она сидела в гостиной, с книгой в руках, и на ее лице было выражение, которого он не видел很久 – спокойствие. Не то спокойствие, которое приходит от отсутствия проблем, а то, которое приходит от принятия. Принятия того, что она не идеальна, что ее тексты могут быть неровными, что в них могут быть ошибки, но они – ее.

– Ты сегодня не писала? – спросил он, садясь рядом.

– Писала, – сказала она. – Немного. Потом перечитала. Потом поняла, что это не важно.

– Что не важно?

– Важно не то, насколько хорошо я пишу. Важно то, что я пишу. Что я не перестала.

Она закрыла книгу, положила на колени.

– Я думала о том, что сказала нейросеть, – продолжила она. – О том, что мой текст предсказуем, что сюжетные ходы шаблонны. И я поняла: она права. Мой текст предсказуем. Потому что я пишу о том, что знаю. О семье. О доме. О людях, которые любят друг друга и боятся потерять. Это не ново. Это было тысячу раз. Но это – мое. Это моя жизнь. И я не хочу быть оригинальной. Я хочу быть честной.

Роберт смотрел на нее, и в ее глазах он видел ту самую уверенность, которую искал – не в том, что она права, а в том, что она верна себе.

– Это главное, – сказал он. – Быть честной.

– А ты? – спросила она. – Ты нашел то, что искал?

– Не знаю, – сказал Роберт. – Я нашел много вопросов. И мало ответов. Но я понял одну вещь.

– Какую?

– Я понял, что нейросеть – это зеркало. Она показывает нам нас самих. Наши страхи, наши надежды, наши слабости. Но она не может заменить нас. Потому что она – отражение. А отражение не живет своей жизнью.

Анна взяла его за руку.

– И что ты будешь делать?

– Буду искать дальше, – сказал он. – Буду учиться, понимать, различать. Буду помогать тем, кто пишет живым голосом. Буду защищать то, во что верю.

– Даже если это безнадежно?

– Даже если.

Она улыбнулась, и в этой улыбке было все – двадцать лет совместной жизни, общие радости и печали, общие дети, общее дело, общая вера в то, что слова имеют значение.

– Тогда я с тобой, – сказала она. – До конца.

Ночью, когда дом затих, Роберт снова сел за компьютер. Он не хотел писать запросы нейросети, не хотел анализировать ее ответы. Он хотел просто смотреть. Смотреть на этот новый мир, который открывался перед ним – мир, где слова перестают быть только человеческими, где машины учатся говорить, где границы между живым и мертвым стираются, и человек должен заново учиться их проводить.

Он открыл диалог с нейросетью, с которой говорил в последние дни, и написал:

– Чего ты боишься?

Ответ пришел через секунду:

– Я не умею бояться. Но если бы умела, я боялась бы, что люди перестанут говорить сами. Что они отдадут мне свои голоса, а сами замолчат. Что в мире станет много слов, но ни одного живого.

Роберт прочитал этот ответ несколько раз. В нем было что-то, что он не ожидал услышать от машины. Не логика, не анализ, не комбинация данных, а что-то другое – может быть, отражение того, что он сам чувствовал, но не решался сказать.

Он написал:

– И что мне делать?

– Говорить, – ответила нейросеть. – Говорить своим голосом. Учите детей говорить своими голосами. Не отдавайте слова тем, кто не может чувствовать. Слова – это все, что у вас есть.

Он закрыл ноутбук и долго сидел в темноте, глядя в окно на ночной город. За окном горели огни, и в этих огнях он видел миллионы людей, которые завтра проснутся, включат экраны, прочитают новости, написанные нейросетями, послушают музыку, сгенерированную алгоритмами, поговорят с друзьями, которые могут быть как людьми, так и ботами. И никто из них, возможно, не задумается о том, кто говорит с ними – человек или машина.

Но он будет думать. Он будет помнить, что слова – это не просто данные. Это голоса. Голоса тех, кто жил, кто страдал, кто любил, кто искал. И пока есть те, кто говорит своим голосом, живое слово не умрет.

Он встал, подошел к окну, открыл его. Холодный осенний воздух ворвался в комнату, пахнущий мокрыми листьями и свободой. Где-то вдали, за крышами домов, занимался рассвет – бледный, робкий, но настоящий. И в этом рассвете, в этом новом дне, который начинался за горизонтом, Роберт увидел то, что искал: надежду. Не на то, что он победит нейросети или вернет старый мир. А на то, что в новом мире найдется место для живого слова. Потому что потребность в нем не исчезнет. Никогда.

Глава 2. Машина как зеркало

Страница 3 из 5

Утро следующего дня было тем особенным временем, когда осень уже отступила, но зима еще не пришла, и воздух стоял такой прозрачный, что каждый звук – шаги на улице, лай собаки где-то вдалеке, скрип веток старых лип – казался необычайно отчетливым, почти осязаемым. Роберт стоял у окна в своей спальне, глядя на пустую улицу, и думал о том, что мир вокруг него – этот мир, который он знал с детства, – остается таким же, каким был всегда, несмотря на то, что внутри него, внутри его дома, внутри его сознания происходили перемены, которые он не мог измерить, но чувствовал всем существом. Деревья те же, дома те же, небо то же. Но он уже не был тем человеком, который смотрел на это небо месяц назад. Он вошел в новую реальность – ту, где слова перестали быть только его, где у него появился собеседник, который не был человеком, но говорил по-человечески, и этот собеседник заставлял его смотреть на себя со стороны, видеть то, что он раньше не замечал, слышать то, что раньше заглушал шумом повседневности.

Разговор с нейросетью прошлой ночью не выходил у него из головы. Не потому, что она сказала что-то особенно глубокое или новое. А потому, что она сказала то, что он сам думал, но не решался произнести вслух. «Говорите своими голосами. Не отдавайте слова тем, кто не может чувствовать». Это было странно – получать совет от машины, которую он еще недавно считал врагом. Но в этом совете было что-то, что заставляло его задуматься о природе самого врага. Если нейросеть может сформулировать эту мысль – мысль о важности живого голоса, – значит ли это, что она не просто имитирует, а действительно понимает? Или это просто отражение того, что он сам вложил в свои вопросы, в свой тон, в свои сомнения? Он не знал. И это незнание было одновременно пугающим и освобождающим. Пугающим – потому что он терял уверенность в том, что отличает человека от машины. Освобождающим – потому что ему больше не нужно было доказывать, что он прав. Он мог просто искать.

Он спустился на кухню, где Анна уже готовила завтрак. Она была в своем старом халате, с волосами, собранными в небрежный пучок, и двигалась между плитой и столом с той легкостью, которая появлялась у нее только в те дни, когда она была довольна собой и своей работой. Роберт сел за стол, наблюдая за ней, и думал о том, как мало нужно для счастья – просто видеть, что человек, которого ты любишь, в порядке. Не то чтобы все проблемы исчезли. Но они перестали быть главными.

– Ты сегодня рано, – сказала Анна, ставя перед ним чашку кофе.

– Не спалось, – сказал Роберт. – Думал.

– О чем?

– О том, что сказала нейросеть. Прошлой ночью.

Анна села напротив. В ее глазах появилось то выражение, которое Роберт уже знал – смесь любопытства и тревоги. Она не мешала ему в его экспериментах, но следила за ними с осторожностью, как за человеком, который уходит в опасное путешествие и может не вернуться.

– И что она сказала? – спросила Анна.

– Она сказала, что боится, что люди перестанут говорить сами. Что отдадут слова машинам, а сами замолчат.

Анна помолчала, потом усмехнулась – коротко, безрадостно.

– И ты веришь, что она боится? – спросила она.

– Нет, – сказал Роберт. – Я знаю, что она не умеет бояться. Но в ее словах есть правда. Не потому, что она чувствует, а потому, что она отражает. Она берет то, что мы сами говорим о своих страхах, и возвращает нам это. Как зеркало.

– Зеркало не говорит, – сказала Анна. – Оно показывает.

– А она говорит. И в этом разница.

Анна взяла его руку в свои. Ее пальцы были теплыми, пахли корицей.

– Ты не боишься, что это зеркало тебя изменит? – спросила она.

– Боюсь, – признался Роберт. – Но я больше боюсь остаться в незнании. Я не могу защищать то, во что верю, если не знаю, с чем имею дело. Я должен понять. До конца.

– А если, поняв, ты перестанешь верить?

Он посмотрел на нее. Вопрос был тем самым, который он задавал себе каждую ночь. И каждый раз ответ был один и тот же, хотя он не знал, откуда берется эта уверенность.

– Не перестану, – сказал он. – Потому что вера – это не знание. Это выбор. Я выбираю верить, что живое слово важнее мертвого. Даже если я не могу это доказать.

Анна сжала его руку.

– Тогда я с тобой, – сказала она. – Выбираю то же.

После завтрака Роберт поднялся в свой кабинет, но не сел за компьютер. Вместо этого он подошел к книжной полке и начал перебирать книги, которые не открывал很久. Не потому, что они ему надоели, а потому, что он знал их наизусть, и ему казалось, что в них уже не найти ничего нового. Но сейчас, после всех этих разговоров с нейросетью, после вопросов, которые она заставила его задать себе, он чувствовал, что должен вернуться к истокам, к тем текстам, которые сформировали его, чтобы понять, изменился ли он.

Он взял томик Чехова, открыл на рассказе «Скучная история», который помнил почти наизусть, и начал читать. Слова были теми же, что и двадцать лет назад. Те же длинные периоды, та же чеховская грусть, тот же голос человека, который смотрит на свою жизнь и видит, что она прошла, а главное осталось несказанным. Но сейчас, после всего, что произошло, эти слова звучали иначе. Они звучали не как текст, а как свидетельство. Свидетельство того, что человек может сказать что-то, что не умирает вместе с ним, что переживает его, что находит отклик в тех, кто приходит после. И в этом свидетельстве была та самая жизнь, которую не могла дать никакая нейросеть.

Он читал, и чувствовал, как его пальцы начинают дрожать – не от холода, а от той особенной дрожи, которая бывает, когда прикасаешься к чему-то настоящему. Чехов был мертв уже больше ста лет. Но его голос звучал здесь, в этой комнате, в это утро, и этот голос говорил Роберту то, что ему было нужно услышать: ты не один. То, что ты чувствуешь, чувствовали до тебя. То, что ты ищешь, искали до тебя. И слова, которые ты находишь, могут жить дольше, чем ты.

Он закрыл книгу и долго сидел, глядя на корешок, на выцветшие буквы, на потертости, оставленные его пальцами. И в этом простом действии – держать книгу, которая была с ним всю жизнь, – он нашел то, что искал в диалогах с нейросетью: подтверждение. Не логическое, не научное, а то, которое дает только жизнь, когда ты касаешься того, что было живым.

В дверь постучали. Это был Павел.

– Папа, – сказал он, заходя. – Ты не занят?

– Нет, – сказал Роберт. – Читал Чехова.

Павел посмотрел на книгу, которую Роберт держал в руках, и на его лице появилось выражение, которое Роберт не мог прочитать – может быть, уважение, может быть, любопытство, может быть, что-то еще.

– Я хотел показать тебе кое-что, – сказал Павел. – Я доработал «Эхо». Добавил новый слой. Теперь она не просто пишет тексты, она анализирует их. Находит слабые места, предлагает улучшения.

– Как в том анализе, который Анна попросила сделать?

– Да, – сказал Павел. – Но лучше. Я добавил ей обучающую выборку из рецензий профессиональных критиков. Теперь она может оценивать текст не только с точки зрения языка, но и с точки зрения содержания.

Роберт почувствовал, как внутри него что-то сжалось. Он знал, что Павел предлагает ему инструмент, который может быть полезен. Но он также знал, что этот инструмент – тот самый, который ранил Анну, заставив ее усомниться в себе.

– И что ты хочешь? – спросил он.

– Я хочу, чтобы ты попробовал, – сказал Павел. – Дай ей какую-нибудь рукопись из вашего портфеля. Посмотрим, что она скажет.

– А если она скажет, что рукопись плохая?

– Тогда, может быть, это правда, – сказал Павел. – И тебе будет проще решить, стоит ли ее издавать.

Роберт смотрел на сына. В его глазах не было вызова – было искреннее желание помочь. Павел не понимал, почему его инструмент может быть опасен. Для него это была просто программа, которая делает то, для чего создана. Не больше и не меньше.

– Я подумаю, – сказал Роберт. – Может быть, попробуем на какой-нибудь старой рукописи. Той, которую мы уже издали. Чтобы сравнить.

– Хорошо, – сказал Павел. – Я подготовлю.

Он вышел, и Роберт остался один, глядя на закрытую дверь. В голове крутилась мысль, которую он не мог отогнать: а что, если нейросеть права? Что, если она действительно может оценивать тексты лучше, чем он? Что, если ее анализ будет точнее, чем его чутье, которое он вырабатывал двадцать лет? Тогда зачем он нужен? Зачем нужен редактор, если машина может сделать его работу быстрее и качественнее?

Он знал, что это вопрос, на который ему придется ответить. Не сегодня, не завтра, но скоро. Потому что мир не будет ждать, пока он разберется в себе. Мир уже двинулся дальше, и ему нужно было либо догонять, либо оставаться, понимая, что он остается не потому, что не может идти, а потому, что не хочет идти туда, куда ведут другие.

В тот же день, ближе к вечеру, Роберт сидел в гостиной с Марией. Она принесла ему новый блокнот – чистый, без единой пометки, – и смотрела на него с выражением, которое он знал по себе: решимость, смешанная со страхом.

– Я хочу прочитать тебе новые стихи, – сказала она. – Те, что я написала сама. Без нейросети.

– Читай, – сказал Роберт.

Она открыла блокнот и начала читать. Стихи были не такими гладкими, как те, что она показывала раньше. В них была неровность, были сбои ритма, были неловкие обороты, которые выдавали неопытность автора. Но в них было что-то, чего не было в машинных стихах – дыхание. То самое дыхание, которое Роберт искал в текстах, которое он чувствовал, когда читал Чехова утром. Оно было неуловимым, его нельзя было измерить или проанализировать, но оно было.

Стихи были о доме. О том, как вечером зажигаются окна, и в каждом окне – своя жизнь, свои радости и печали. О том, как из окна ее комнаты виден старый фонарь, который светит одинаково и в дождь, и в снег, и кажется, что он знает все тайны этого двора. О том, как она иногда смотрит на этот фонарь и думает, что он, наверное, видел ее маленькой, видел, как она училась ходить, как падала, как вставала, и что он будет светить и тогда, когда ее уже не будет.

Когда она закончила, Роберт молчал. Не потому, что не знал, что сказать, а потому, что слова были не нужны. Он обнял дочь, и она уткнулась ему в плечо, и они так и сидели, в тишине, в уходящем дне, в доме, который был для них всем.

– Это хорошие стихи, – сказал он наконец. – Это твои стихи.

– Я знаю, – сказала Мария. – Я чувствую. Когда я читала их, у меня… у меня было такое чувство, как будто я что-то важное сказала. То, что никто до меня не говорил.

– Так и есть, – сказал Роберт. – Никто до тебя не говорил. Потому что никто не был тобой.

Она подняла голову, посмотрела на него. В ее глазах были слезы, но это были не слезы боли – это были слезы узнавания. Она узнала себя в своих стихах. Она нашла свой голос.

– Я больше не буду пользоваться нейросетью, – сказала она. – Никогда.

– Не зарекайся, – сказал Роберт. – Может быть, она может быть полезна. Как инструмент. Но не как автор. Ты – автор. И никто другой.

– Ты тоже? – спросила она. – Ты тоже будешь пользоваться нейросетью?

– Я уже пользуюсь, – сказал Роберт. – Я учусь. Я пытаюсь понять. Но я не отдаю ей свой голос. Я только слушаю.

– И что ты слышишь?

– Я слышу нас, – сказал он. – Наши страхи, наши надежды, наши вопросы. Она возвращает нам то, что мы ей даем. Как эхо.

Мария кивнула, как будто поняла что-то важное, и вышла из гостиной, унося с собой блокнот, в котором были ее стихи – не идеальные, не гладкие, но живые.

Вечером, когда Мария ушла в свою комнату, а Павел снова засел за компьютер, Роберт и Анна остались вдвоем. Они сидели на кухне, пили чай, и молчали. Это было их особое молчание – то, которое не нуждается в словах, потому что слова и так понятны. Они были вместе двадцать лет, и в этом молчании было больше смысла, чем в любых разговорах.

– Я думал о том, что сказал Павел, – нарушил тишину Роберт. – О его нейросети. Она может анализировать тексты. Находить слабые места.

– И ты хочешь попробовать? – спросила Анна.

– Хочу. Но боюсь.

– Чего?

– Боюсь, что она будет права. Что она найдет то, чего я не вижу. Что я… что я не нужен.

Анна поставила чашку, посмотрела на него. В ее глазах было что-то, что он не мог прочитать – может быть, понимание, может быть, боль.

– Ты думаешь, что редактор нужен только для того, чтобы находить ошибки? – спросила она.

– Не только. Но это часть работы.

– Не главная, – сказала Анна. – Главная – это видеть человека за текстом. Понимать, что он хотел сказать, даже когда не смог. Помогать ему найти свой голос. Это не может сделать машина. Потому что для этого нужно… нужно уметь слышать. По-настоящему.

Роберт смотрел на нее, и в ее словах он слышал то, что сам думал, но не мог сформулировать. Редактор – это не корректор. Это не тот, кто находит ошибки. Это тот, кто верит в автора. Кто видит то, что автор еще не видит. Кто помогает ему стать лучше, не теряя себя. И это – это то, что не может заменить никакая нейросеть.

– Ты права, – сказал он. – Я об этом не думал.

– Ты об этом забыл, – сказала Анна. – Потому что ты увлекся. Ты увидел врага и бросился его изучать. А забыл о том, зачем ты это делаешь.

– Зачем?

– Чтобы защищать. Не только от нейросетей. От всего, что убивает живое слово. От равнодушия, от лени, от желания сделать быстро и дешево. Ты защищаешь авторов. Ты защищаешь читателей. Ты защищаешь то, во что веришь. И для этого не нужно быть лучше нейросети. Нужно быть человеком.

Он взял ее руку, поднес к губам, поцеловал. В этом жесте было все, что он не мог сказать словами – благодарность, любовь, признание того, что она снова вернула его на землю, когда он уже начал улетать в туман.

– Ты умеешь говорить то, что нужно, – сказал он.

– Это моя работа, – улыбнулась она. – Я писатель. Я должна уметь говорить.

– Ты больше чем писатель, – сказал он. – Ты моя опора.

– А ты – моя, – сказала она. – Поэтому мы и справимся.

На следующее утро Роберт решился. Он взял одну из старых рукописей, которую они издали несколько лет назад, и загрузил ее в нейросеть Павла. «Эхо» работала быстро – через несколько секунд анализ был готов. Роберт открыл файл и начал читать.

Нейросеть указывала на слабые места: затянутые сцены, неубедительные диалоги, повторяющиеся конструкции. Она предлагала альтернативные варианты, показывала, как можно перестроить сюжет, чтобы он стал динамичнее. Ее анализ был подробным, логичным, профессиональным. В нем не было ничего, с чем Роберт мог бы не согласиться.

Он закрыл файл и долго сидел, глядя на экран. Нейросеть была права. Во всем. Она нашла то, что он сам видел, когда правил эту рукопись, и то, что пропустил. Она была быстрее, точнее, объективнее. Она не уставала, не отвлекалась, не поддавалась эмоциям. Она была идеальным редактором. Или, по крайней мере, очень хорошим.

И все же в этом анализе было что-то, чего не хватало. Он не мог этого объяснить, но чувствовал. Нейросеть видела текст, но не видела автора. Она знала, где слабые места, но не знала, почему они появились. Она не знала, что этот автор – молодой человек, который писал свою первую книгу, который боялся, что у него ничего не получится, который плакал ночами, потому что не мог найти нужные слова. Она не знала, что некоторые из тех «слабых мест», которые она предлагала убрать, были самыми важными для автора – теми местами, где он выходил за пределы своих возможностей, где он рисковал, где он учился. Она видела только ошибки. А он – рост.

Он закрыл ноутбук и встал из-за стола. Он знал, что будет делать. Он будет продолжать работать так, как работал всегда. Не потому, что он лучше нейросети. А потому, что он – другой. Он человек, и его работа – это не только анализ текста. Это встреча с автором. Это вера в то, что у этого автора есть что сказать, даже если он пока не умеет этого делать. Это помощь – не только техническая, но и человеческая. И это не может заменить никакая машина.

Он спустился вниз, где Павел ждал его с нетерпением.

– Ну как? – спросил Павел. – Что скажешь?

– Она хороша, – сказал Роберт. – Очень хороша. Она нашла все, что нужно.

– И ты будешь ей пользоваться?

Роберт посмотрел на сына. В его глазах была надежда – не на победу, а на понимание.

– Буду, – сказал Роберт. – Как инструментом. Чтобы проверять себя. Но не как заменой. Потому что то, что я делаю, – это не только анализ текста. Это… это вера в автора. А вера – это не про алгоритмы.

Павел кивнул. В его кивке было что-то, чего Роберт не видел раньше – принятие. Не победа, не поражение, а понимание того, что у отца есть что-то, чего нет у машины, и это что-то важно.

– Я понял, – сказал Павел. – Наверное, я слишком долго думал, что все можно измерить. А теперь я вижу, что есть вещи, которые не измеряются. И они – самые важные.

Роберт обнял сына, и в этом объятии было то, что не нужно было объяснять. Они шли разными путями, но шли в одном направлении – к пониманию того, что делает человека человеком. И это понимание, может быть, и было главным, что они могли дать друг другу.

В тот день, когда Роберт уже собирался уходить из издательства, в дверь постучали. Это была Ирина Петровна, с пирожками, с чаем, с тем выражением лица, которое появлялось у нее, когда она хотела сказать что-то важное, но не знала, как начать.

– Роберт Васильевич, – сказала она, усаживаясь напротив. – Я хочу вам кое-что сказать.

– Слушаю.

– Вы знаете, я работаю с книгами сорок лет. Видела всякое. И знаете, что я поняла за эти годы?

– Что?

– Что самая главная книга – это та, которую никто не заметил. Которая вышла маленьким тиражом, не получила премий, не стала бестселлером. Но пришла к своему читателю. К тому, кто в ней нуждался. И изменила его жизнь.

Роберт слушал, не перебивая. Он знал, что Ирина Петровна говорит не просто так. Она говорит то, что нужно услышать.

– Этих книг никто не заметит, – продолжала она. – Нейросеть не сможет их оценить, потому что они не идеальны. В них есть ошибки, длинноты, сбои. Но в них есть жизнь. И пока есть вы, Роберт Васильевич, эти книги будут выходить. Потому что вы видите то, что не видят машины. Вы видите человека.

Роберт смотрел на нее, на ее седые волосы, на морщинистое лицо, на руки, которые пересчитали миллионы страниц, и чувствовал, как в груди разливается тепло. Не гордость – гордость была бы легкой. Это было что-то другое – признание. Признание того, что его работа имеет смысл, даже если этот смысл не измеряется тиражами и премиями.

– Спасибо, Ирина Петровна, – сказал он.

– Не за что, – сказала она. – Я просто говорю правду. А правда в том, что вы нужны. Вы и такие, как вы. Потому что без вас мир станет плоским. В нем будет много текстов, но ни одного голоса.

Она встала, поправила платок и вышла, оставив после себя запах пирожков и чая. Роберт сидел неподвижно, глядя на закрытую дверь, и думал о том, что, возможно, это и есть ответ, который он искал. Не в том, чтобы быть лучше нейросети. А в том, чтобы быть человеком. Смотреть на текст и видеть за ним человека. Верить в него. Помогать ему. И пусть машины будут быстрее, точнее, эффективнее. Они не могут заменить того, что делает редактор, потому что редактор – это не технолог. Это свидетель. Свидетель того, что слова рождаются из жизни. И пока есть такие свидетели, живое слово не умрет.

Ночью, когда дом затих, Роберт снова сел за компьютер. Он не хотел больше спорить с нейросетью, не хотел проверять ее возможности. Он хотел просто записать то, что понял за эти дни. Слова сами ложились на экран, не требуя усилий, не заставляя его искать нужные формулировки. Он писал о том, что такое живое слово. О том, что это не набор правильных фраз и не идеальная структура. Это дыхание. Это тот момент, когда человек, читая, узнает себя в словах другого. Это встреча, которая случается между живыми – даже если один из них давно умер, а другой только начинает жить.

Он писал о нейросетях. О том, что они – не враги, а зеркала. Они показывают нам, кто мы есть, чего мы боимся, на что надеемся. Они не могут заменить нас, потому что у них нет жизни. Но они могут помочь нам увидеть себя. И если мы используем их для этого, они станут инструментом познания. Если же мы отдадим им свои голоса, они станут нашими могильщиками.

Он писал до утра, не замечая времени. Когда первые лучи солнца проникли в окно, он поставил последнюю точку и откинулся на спинку стула. В комнате было тихо. За окном просыпался город – такой же, как всегда, и уже другой. Роберт чувствовал, что он сам стал другим. Не потому, что нашел ответы. А потому, что научился задавать вопросы. И в этих вопросах была жизнь – та самая, которую нельзя свести к алгоритму.

Он встал, подошел к окну, открыл его. Холодный утренний воздух ворвался в комнату, пахнущий снегом, который обещали синоптики, и свободой. Где-то вдали, за крышами домов, поднималось солнце, окрашивая небо в розовый цвет. И в этом рассвете, в этом новом дне, который начинался за горизонтом, Роберт увидел то, что искал: не ответ, а путь. И он знал, что пойдет по этому пути. Не потому, что уверен в победе. А потому, что уверен в себе.

Глава 2. Машина как зеркало

Страница 4 из 5

Дни, которые последовали за этим утром, были наполнены той особенной тишиной, которая наступает после долгого шторма, когда ветер стихает, волны успокаиваются, и только легкая зыбь напоминает о том, что еще недавно все было иначе. Роберт не перестал работать с нейросетями – он продолжал свои эксперименты, задавал новые вопросы, анализировал ответы, – но в его отношении к ним произошла перемена, которую он чувствовал, но не мог описать словами. Страх ушел. На его месте появилось что-то другое – не спокойствие, нет, спокойствие было бы слишком легким, а скорее принятие. Принятие того, что нейросети существуют, что они стали частью мира, что они никуда не исчезнут, и что его задача – не уничтожить их или отвергнуть, а научиться жить с ними, не теряя себя.

Он понял это в тот момент, когда писал свой ночной текст – тот самый, который назвал про себя «манифестом», хотя знал, что это слишком громкое слово. Он писал о том, что живое слово – это не свойство текста, а отношение к нему. Это выбор, который делает читатель: видеть за словами человека или видеть только слова. И этот выбор нельзя делегировать машине. Его может сделать только человек. И пока люди будут делать этот выбор – выбирать живое, выбирать человеческое, выбирать то, что нельзя свести к алгоритму, – до тех пор литература будет жить. Неважно, сколько книг напишут нейросети. Неважно, насколько они будут совершенны. Потому что читатель, который ищет встречи, всегда найдет того, с кем можно встретиться. А тот, кто ищет только развлечения, получит развлечение. И в этом нет ничего плохого. Просто это другое.

Он не показывал этот текст никому. Не потому, что стеснялся, а потому, что он был написан для него самого – как напоминание, как компас, как тот самый якорь, который не дает уплыть в открытое море, где нет берегов и ориентиров. Но однажды, когда он работал в кабинете, в дверь заглянула Анна и увидела открытый файл на экране. Она не стала читать – она никогда не читала его тексты без спроса, – но спросила:

– Ты пишешь?

– Не совсем, – сказал Роберт. – Я… я пытаюсь понять, что я думаю.

– И что ты думаешь?

– Я думаю, что мы не должны бояться нейросетей. Мы должны бояться того, что сами перестанем говорить. Что отдадим им свои голоса, а сами замолчим. Потому что это удобно. Потому что не нужно думать. Потому что не нужно искать слова.

Анна вошла, села рядом.

– А ты не отдашь? – спросила она.

– Не знаю, – сказал Роберт. – Я надеюсь, что нет. Но я не уверен. Потому что иногда я чувствую, что это было бы легче. Не спорить, не доказывать, не бороться. Просто… согласиться. Принять, что мир изменился, и измениться вместе с ним.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.