Ярослав Северцев
Голос войны

ГОЛОС, ОСТАНОВИВШИЙ ВОЙНУ

Пролог

Санкт-Петербург, наши дни. Декабрь.

В этой комнате уже давно не звучала музыка.

Пыль толстым слоем лежала на рояле, на котором никто не играл, на рамах картин с видами Венеции, на стопках нотных тетрадей, пожелтевших от времени. Единственным звуком, нарушавшим тишину, было сиплое, надсадное дыхание старика, лежавшего на продавленном диване.

Дмитрий Андреевич Верховцев закрыл глаза.

Когда-то этот голос заставлял замирать залы. Милан, Париж, Нью-Йорк – лучшие сцены мира рукоплескали ему. «Золотой баритон», «русский соловей», «наследник великих традиций» – как только его не называли. Пластинки с его записями расходились миллионными тиражами. Женщины теряли сознание на концертах, мужчины хотели быть на него похожими.

А теперь… теперь он лежал в промозглой квартире на Васильевском острове и слушал, как за стеной кашляет соседский ребенок.

Деньги кончились пять лет назад. Сначала ушли менеджеры, потом – друзья, потом – последняя жена. Дочь приезжала раз в год, отводила глаза и говорила о каких-то своих проблемах. Внуки знали его только по старым фотографиям в интернете.

На тумбочке рядом с диваном стояла фотография в деревянной рамке. Молодой Верховцев в костюме Онегина, с гордой осанкой и горящими глазами. Рядом – пожелтевшая программка концерта в Ла Скала. 1987 год. Другая жизнь.

– Дурак, – прошептал старик пересохшими губами. – Всю жизнь пел для славы. А надо было… для людей.

За окном падал снег. Медленный, тяжелый, как саван. Где-то внизу сигналила машина, но звук доносился будто из другого мира.

Верховцев вспомнил последний концерт. Лет двадцать назад, маленький зал в провинции. Человек пятьдесят зрителей, большинство – по профсоюзным путевкам. Он пел механически, думая о гонораре, о том, как быстрее уехать. А в третьем ряду сидела старуха в платочке и плакала. Слушала так, будто он пел только для нее.

Он тогда не придал значения. А сейчас, лежа в темноте, вдруг понял: вот она, правда. Не залы, не овации, не деньги. А та старуха. Один человек, которому твой голос был нужен по-настоящему.

– Поздно, – выдохнул он.

В груди кольнуло. Потом еще раз, сильнее. Сердце билось неровно, с перебоями, как старый мотор.

Верховцев протянул руку к телефону, но пальцы лишь скользнули по трубке. Телефон упал на пол. Зарядка давно кончилась, экран был черным.

– Вот так, – прошептал он. – Без зрителей. Без аплодисментов.

Он закрыл глаза.

И в этот момент в комнате раздался звук. Тонкий, высокий, вибрирующий – будто где-то далеко заиграла забытая пластинка. Та самая, с его молодой записью, где он пел арию Ленского.

Верховцев улыбнулся. Показалось. Конечно, показалось.

Последняя мысль, мелькнувшая в угасающем сознании, была странной: «А если бы все сначала? Если бы еще один шанс… Я бы спел так, чтобы… чтобы…»

Темнота сомкнулась над ним, мягкая и теплая.

А снег за окном все падал.

Глава 1. Пробуждение

Сознание вернулось ударом – жестким, грубым, выбивающим дух.

Первое, что почувствовал Дмитрий Верховцев (или тот, кем он теперь стал), была боль. Не та, привычная, ноющая, с которой он жил последние годы, а другая – молодая, злая, колючая. Боль в разбитой губе, в саднящем боку, в плече, которое кто-то грубо тряс.

– Вставай, мать твою! Вставай, Громов! Сейчас накроет!

Кто-то тряс его за плечо. Рядом грохотало так, что закладывало уши. Пахло сыростью, гарью и чем-то кислым – то ли потом, то ли еще хуже.

Верховцев открыл глаза.

Над ним склонилось лицо. Молодое, грязное, с диким выражением страха и ярости. Солдат. В шинели, наброшенной на плечи, с винтовкой за спиной.

– Ты оглох?! Немцы через час начнут! Вставай, паскуда!

Верховцев сел, хватаясь за голову. Голова кружилась, перед глазами все плыло. Он попытался сфокусироваться на том, что видел.

Блиндаж. Грязные бревенчатые стены, капли воды на потолке, коптилка, чадящая в углу. На нарах – люди в шинелях. Кто-то спит, кто-то перевязывает рану, кто-то просто сидит, уставившись в одну точку.

– Где я? – выдохнул он.

Голос… Голос был не его. Выше, тоньше, моложе. И в горле сухо, будто неделю не пил.

– Где? – солдат оскалился. – В раю, блин! В окопах, где ж еще! Вставай, кому говорят! Сейчас капитан придет, он тебе быстро объяснит, где ты!

Верховцев посмотрел на свои руки.

Они были не его. Молодые, с обломанными ногтями, в грязи. На запястье – часы. Старые, механические, с потемневшим циферблатом. И дата на циферблате – 14 августа.

14 августа… какого года?

– Слушай, – Верховцев схватил солдата за рукав. – Какой сейчас год?

Тот уставился на него как на сумасшедшего.

– Ты что, с контузии? Год одна тысяча девятьсот шестнадцатый, конечно! А ты думал, какой?

Верховцев отпустил его и откинулся к стене.

1916 год. Первая мировая. Российская империя.

Чушь. Бред. Этого не может быть.

Но грохот канонады за стенами блиндажа был слишком реален. Запах – слишком реален. И эта грязь, и эти люди – все было по-настоящему.

– Алексей! – крикнул кто-то снаружи. – Алексей Громов! К капитану!

Верховцев – или уже не Верховцев, а тот, чье тело он занял – машинально встал. Ноги подкашивались, но держали. Он сделал шаг к выходу, споткнулся о чью-то ногу, выровнялся.

– Иди, иди, – буркнул солдат. – Капитан Орлов ждать не любит.

Верховцев вышел из блиндажа.

И замер.

Мир, открывшийся перед ним, был миром апокалипсиса.

Грязь. Черная, липкая, перемешанная со снегом. Воронки от снарядов, полные мутной воды. Остатки колючей проволоки, торчащие из земли, как скелеты гигантских змей. И люди – серые, усталые, с потухшими глазами, сидящие в окопах, ждущие смерти.

Где-то вдалеке ухали орудия. Немецкие. Судя по звуку – тяжелая артиллерия.

– Громов!

Он обернулся. К нему шел офицер. Высокий, сухой, с усталым, но волевым лицом. Капитанские погоны, шинель с чужого плеча, на поясе – наган.

– Ты где шляешься, рядовой? – голос у капитана был жесткий, но в глазах – не злость, а усталость. – В строй становись. Через час будем держать оборону. Если побегут – расстреляю на месте.

Верховцев смотрел на него и молчал.

Он – великий певец, чей голос знал весь мир – стоит в окопе, в грязной шинели, и какой-то капитан грозит ему расстрелом.

Абсурд.

Но это был не абсурд. Это была реальность. Самая страшная реальность, которую только можно было вообразить.

– Товарищ капитан, – начал он.

– Какой я тебе товарищ? – капитан усмехнулся. – Ваше благородие, если по уставу. Но можешь просто «господин капитан». Мы здесь не в казарме.

– Господин капитан, – поправился Верховцев. – Я… я не солдат.

Капитан посмотрел на него внимательнее.

– Все вы не солдаты, пока пуля не прилетит. А прилетит – сразу станете. Марш в строй, Громов. Разговоры потом.

Он развернулся и пошел вдоль окопа, отдавая короткие приказы.

Верховцев остался стоять. Вокруг сновали люди, таскали ящики с патронами, поправляли брустверы. Жизнь продолжалась. Жизнь перед смертью.

Он посмотрел на свои руки. На грязь под ногтями. На грубую шинель.

И вдруг, сквозь грохот канонады, он услышал звук. Тот самый – тонкий, высокий, вибрирующий. Звук лопнувшей струны. Или заигравшей пластинки.

Он понял: это не сон. Это второй шанс. Самый нелепый, самый страшный, самый невероятный.

И у него есть только одно оружие. Только одно.

Его голос.

Глава 2. Ночь перед адом

Верховцев не спал.

Он сидел на дне окопа, привалившись спиной к промерзшим бревнам, и слушал, как где-то далеко ухают немецкие орудия. Звук был тяжелым, вязким, будто кто-то огромный бил кувалдой по сырой земле.

Рядом храпели солдаты. Кто-то бредил во сне, выкрикивая женское имя. Кто-то просто молчал, глядя в темноту широко открытыми глазами.

Верховцев сжал пальцами холодную грязь.

Он – великий певец, чей голос собирал тысячные залы, – сидит в окопе, в чужом теле, в чужом времени, и ждет смерти. Идиотская, нелепая ситуация. Если бы кто-то сказал ему об этом месяц назад, он бы рассмеялся в лицо.

Месяц назад… В его прошлой жизни месяц назад он лежал в больничной палате и смотрел в потолок, проклиная судьбу за одиночество. А теперь он проклинает судьбу за то, что дала ему этот шанс.

– Не спишь? – раздалось рядом.

Верховцев повернул голову. Рядом сидел солдат – молодой парень, лет девятнадцати, с испуганными глазами и трясущимися руками.

– Не сплю, – ответил Верховцев.

– Я тоже, – парень попытался улыбнуться, но губы не слушались. – Трясет всего. Страшно.

– Страшно, – согласился Верховцев.

– Ты в первый раз?

– В первый.

– А я уже второй год. И каждый раз как первый. Привыкнуть нельзя. К смерти нельзя привыкнуть.

Он замолчал, потом достал из-за пазухи маленький образок, поцеловал его и спрятал обратно.

– Мать дала. Говорит, спасет. А я думаю… если Бог есть, зачем он это допустил? Зачем люди убивают друг друга?

Верховцев не знал, что ответить. В его прошлой жизни он был равнодушен к религии. Крестился только на концертах, когда того требовал этикет. А сейчас… сейчас он поймал себя на том, что тоже хочет перекреститься.

– Может, не надо понимать, – сказал он наконец. – Может, просто верить, что завтра будет лучше.

– Завтра, – парень горько усмехнулся. – Завтра мы пойдем в атаку. Половина из нас не вернется. А ты говоришь – лучше.

Он отвернулся и замолчал.

Верховцев остался один. В темноте, в грязи, в ожидании смерти.

Он закрыл глаза и попытался вспомнить, что чувствовал перед выходом на сцену. Тот особый холодок в груди, ту собранность, ту готовность отдать себя зрителю. Здесь было другое. Здесь зрителем была смерть.

Где-то далеко запел петух. Глупо, нелепо – посреди войны, в прифронтовой полосе, кто-то держал кур. Жизнь продолжалась. Цеплялась за землю зубами.

Верховцев задремал. Сон был коротким, тревожным, полным криков и взрывов. А потом чья-то рука грубо тряханула его за плечо:

– Вставай! Артподготовка началась!

Глава 3. Атака

Земля вздыбилась.

Верховцев не понял, что произошло – просто мир вокруг взорвался грохотом, болью и ужасом. Его швырнуло на дно окопа, засыпало землей, оглушило так, что в ушах зазвенело, а потом наступила тишина – странная, ватная, нереальная.

Он попытался встать и не смог. Ноги не слушались. Голова кружилась. Рядом кто-то кричал – тонко, по-бабьи, заходясь в истерике.

– Вставай, мать твою! Вставай!

Чьи-то руки подняли его, поставили на ноги. Сквозь пелену он увидел перекошенное лицо капитана Орлова. Губы шевелились, но слов не было слышно – только вата в ушах.

Орлов толкнул его вперед, к брустверу. Верховцев обернулся и увидел то, что запомнил на всю оставшуюся жизнь – короткую, бесконечную секунду.

Люди лезли из окопов.

Они не бежали красиво, как в кино. Они карабкались, падали, вставали, снова падали. Крики «ура» смешивались с воплями ужаса, матом, молитвами. Кто-то бежал вперед с винтовкой наперевес, кто-то полз на четвереньках, кто-то просто сидел на дне окопа, закрыв голову руками, и трясся.

Немецкие пулеметы заговорили сразу. Ровно, деловито, как машины. И люди начали падать.

Верховцев смотрел, как падают люди. Как пули рвут тела. Как кровь заливает землю. Как солдат с обмороженными ушами – тот самый, что вчера предлагал ему цигарку – вдруг спотыкается, хватается за грудь и оседает в грязь.

– Вперед! – заорал кто-то рядом.

Это был Орлов. Он бежал, размахивая наганом, и орал так, что, наверное, было слышно даже сквозь вату в ушах.

Верховцев не понял, как его ноги понесли его вперед.

Страх был таким сильным, что не чувствовалось ничего. Ни холода, ни боли, ни времени. Только белый шум в голове и бесконечное «беги-беги-беги», стучащее в висках.

Он споткнулся о чье-то тело. Упал лицом в грязь. Рядом, в сантиметрах от его головы, пуля выбила фонтанчик земли. Он пополз. Не думая, не чувствуя, просто перебирая руками и ногами, как животное.

Вокруг кричали. Стреляли. Кто-то упал сверху, придавив к земле. Верховцев сбросил тело, поднял голову и увидел перед собой немецкий окоп.

Совсем рядом. Метров двадцать.

Откуда-то появилась сила. Он вскочил и побежал. Прямо на пулемет, который поливал огнем его товарищей. Бежал и орал. Не «ура» – просто орал от ужаса, от отчаяния, от дикой, животной ярости.

Пулеметчик смотрел на него и не стрелял. То ли заклинило оружие, то ли просто растерялся от такой наглости.

Верховцев влетел в окоп, споткнулся о бруствер, рухнул внутрь и оказался лицом к лицу с немцем. Молодой, совсем мальчишка, в очках, с перекошенным от страха лицом. Он пытался передернуть затвор, но руки тряслись.

Верховцев ударил его прикладом. На автомате, не думая. Немец упал.

А потом началась мясорубка.

Верховцев не помнил деталей. Только отдельные кадры – чье-то лицо, перекошенное криком; чья-то рука с ножом; кровь, брызнувшая ему на шинель; тело, упавшее под ноги. Он бил, колол, стрелял. Не как человек – как машина. Как зверь.

Когда все кончилось, он стоял по колено в грязи и крови и смотрел на свои руки. Они дрожали. Мелко, противно, не переставая.

Рядом тяжело дышал Орлов. Лицо капитана было в крови – чужой или своей, непонятно.

– Жив, Громов? – спросил он хрипло.

– Жив, – ответил Верховцев. И удивился, что может говорить.

– Молодец, – Орлов хлопнул его по плечу. – Ты сегодня… ты сегодня мужиком стал.

Верховцев посмотрел на него. Хотел сказать что-то, но вместо этого его вырвало. Прямо под ноги, желчью и горечью.

Орлов не смеялся. Только отвернулся и пошел дальше, перешагивая через тела.

Глава 4. После боя

До своих добирались вечером.

Верховцев шел, спотыкаясь, не чувствуя ног. Рядом брели такие же серые, грязные, молчаливые фигуры. Кого-то несли на носилках. Кто-то шел сам, держась за разбитую голову.

В полку, который вчера назывался ротой, осталось меньше половины.

Верховцев сидел на бруствере и смотрел, как садится солнце. Красное, большое, страшное. Как кровь.

Внутри было пусто. Тот страх, что гнал его вперед, ушел, оставив вместо себя странное оцепенение. Он не чувствовал ни гордости, ни облегчения. Только усталость. Бесконечную, высасывающую душу усталость.

Он видел смерть. Впервые в жизни – настоящую смерть. Не в телевизоре, не в новостях, не в больничной палате, где все было стерильно и тихо. А здесь – в грязи, в крови, с криками и хрипами. Смерть, которая не выбирает. Которая приходит ко всем одинаково.

– На, выпей, – рядом опустился пожилой солдат, сунул ему в руку кружку с мутной жидкостью.

Верховцев выпил, не чувствуя вкуса. Обожгло горло, обожгло грудь. Стало чуть теплее.

– В первый раз всегда так, – сказал солдат. – Потом привыкаешь.

– К этому нельзя привыкнуть, – ответил Верховцев.

Солдат посмотрел на него долгим взглядом.

– Нельзя, – согласился он. – Но приходится. Иначе с ума сойдешь.

Он ушел, а Верховцев остался сидеть.

Ночь опускалась на позиции медленно, тяжело, как крышка гроба.

Глава 5. Землянка

В землянке было тесно и душно.

Человек двадцать солдат сидели на нарах, привалясь друг к другу, и молчали. Говорить не хотелось. Слишком много ужаса было в глазах каждого, чтобы выплескивать его наружу.

Горела одна свеча, воткнутая в пустую бутылку. Свет выхватывал из темноты усталые, землистые лица. Кто-то тупо смотрел в одну точку, кто-то машинально перебирал пальцами, будто считая что-то, кто-то мелко дрожал, хотя в землянке было нехолодно.

Верховцев сидел в углу, сжавшись в комок. Руки все еще дрожали. Перед глазами стояли картины боя – то, как падал солдат с обмороженными ушами, то, как немец в очках смотрел на него перед ударом, то, как кровь заливала грязь, как хлюпала под ногами, как прилипала к шинели…

Он зажмурился, пытаясь прогнать видения. Сердце колотилось где-то в горле, дыхание было рваным, поверхностным. Организм все еще не мог поверить, что опасность миновала.

И вдруг, когда он открыл глаза, его взгляд упал на стену.

Гитара.

Она висела на вбитом в бревно гвозде, старая, потрепанная, с облупившимся лаком и тремя натянутыми струнами. Четвертая, басовая, безжизненно болталась, оборванная. Кто-то из солдат принес, наверное, отбил у убитого или нашел в брошенной деревне. А может, она осталась от прежних хозяев землянки – тех, кто уже никогда не вернется.

Верховцев смотрел на нее и чувствовал, как внутри что-то шевелится. То самое, что всегда жило в нем – любовь к музыке. К звуку. К голосу. Тот самый огонек, который не погасили ни годы, ни болезни, ни одиночество.

Он встал. Ноги подкашивались, но он сделал шаг, другой. Подошел к стене, снял гитару с гвоздя. Солдаты покосились на него – кто с равнодушием, кто с легким любопытством, но никто ничего не сказал.

Верховцев вернулся в свой угол, сел, прижал гитару к груди. Инструмент пах деревом, сыростью и еще чем-то неуловимым – maybe, самими песнями, которые когда-то на нем играли.

Пальцы сами легли на гриф. Старые, мозолистые пальцы – не его, Алексея Громова, но память тела работала. Он провел по струнам, проверяя натяжение. Три струны были более-менее в строе, четвертая безжизненно болталась.

Он тронул аккорд. Звук был глухой, нестройный, дребезжащий – гитара давно не знала настройщика, да и струны были черт знает какие. Но это был звук. Живой. Настоящий. Единственный звук в этой землянке, кроме тяжелого дыхания и редкого покашливания.

И Верховцев начал напевать.

Сначала тихо, почти беззвучно, одними губами. Слова приходили сами, из глубины памяти, из тех песен, что он слышал в детстве от старого деда-фронтовика, что учил в консерватории, что пел на концертах, посвященных Дню Победы.

«Мне кажется порою, что солдаты…»

Он пел еле слышно, больше для себя, чем для кого-то. Пальцы перебирали струны, извлекая простую, печальную мелодию. Голос звучал тихо, но чисто – молодой, еще не тронутый годами, но уже с той глубиной, которая была его даром.

«С кровавых не пришедшие полей…»

Рядом кто-то шевельнулся. Верховцев не обратил внимания. Он был в другом мире – там, где не было войны, не было смерти, не было этой проклятой грязи. Там были только слова и музыка.

«Не в землю нашу полегли когда-то,

А превратились в белых журавлей…»

Он не заметил, как в землянке стало тихо.

Совсем тихо. Даже дыхание, казалось, замерло.

Солдаты, только что уткнувшиеся в свои мысли, в свою боль, в свой страх, поднимали головы один за другим. Кто-то замер с поднесенной ко рту кружкой, так и не сделав глоток. Кто-то открыл глаза, которые уже закрывал для сна. Кто-то просто повернулся на звук, не понимая сначала, что это, откуда.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.