A Yershov
Жизнь – генератор случайностей

Жизнь – это куча херни, которая просто случается

Шесть утра. Темно, мелкая мерзкая морось летит в лицо. Выходишь из подъезда, суставы скрипят после вчерашнего дежурства, под куртку лезет сырость. Под ногами чавкает грязь. В такие минуты хочется только одного: развернуться, шагнуть обратно в тепло и послать всё это мироздание к чертям. Но ты поднимаешь воротник, стискиваешь зубы и идешь к машине. Потому что «надо». Жизнь вообще не про комфорт. Это про умение переставлять ноги, даже когда в пояснице стреляет так, что темнеет в глазах. Садишься за руль, и на стыке ледяного ветра и недосыпа в голову стучится мысль: а может, вся эта беготня, амбиции, чьи-то спасенные почки – просто пыль? Какой смысл строить планы, если рано или поздно придет волна и всё смоет? Заводишь двигатель. Едешь. Не потому, что нашел великий философский ответ. А потому что лежать в грязи еще хуже.

В институте нам годами впаривали сказку про стройную систему. Под монотонное бурчание лектора мы зубрили классификации и верили, что медицина – это точная наука. Что А всегда ведет к Б. Что если ты вызубрил топографическую анатомию, ты будешь полностью контролировать процесс. А потом ты выходишь в реальный мир, моешься, встаешь к операционному столу и понимаешь: учебники нагло врут. Никакого порядка нет. Больница – это место, где иллюзия контроля сдыхает первой. Тебе кажется, что ты ремесленник высшего разряда. Плановая, рутинная операция. Перкутанная нефролитотрипсия – золотой стандарт, делал сотни раз с закрытыми глазами. Анализы идеальные, анестезиолог травит байки за ширмой. Этап создания доступа и контрастирования. Ты расслаблен. Мысленно ты уже пьешь остывший кофе в ординаторской.

И тут физика решает напомнить, кто в этой комнате хозяин. Камень плотно обтурировал мочеточник сверху. Мочеточниковый катетер намертво заблокировал просвет снизу. Образовалась замкнутая, герметичная полость – гидравлический капкан. Но ты этого еще не знаешь. Ты спокойно, по протоколу, вводишь пару миллилитров контраста. А жидкость, как мы помним из школьного курса, несжимаема. Давление скачкообразно взлетает. Гидравлический удар, тихое, паскудное осложнение. Ты просто смотришь на монитор рентгена и видишь, как контраст уходит мимо, прямо в паранефральную клетчатку. Истонченная стенка лоханки только что лопнула по шву, как перекачанный воздушный шарик. Ты ничего не успел сделать. Секунду назад ты был богом в стерильном халате, а теперь стоишь по уши в дерьме, которое сам же только что и создал одним рутинным движением. В этот момент под тяжелым свинцовым фартуком по спине течет холодный пот, а в голове пульсирует только одна очень трусливая, но очень человеческая мысль: «Как бы поскорее отсюда свалить». Но ты делаешь вдох. Останавливаешь нагнетание. Пунктируешь вслепую, минуя зону затека. Ставишь нефростому. Вытаскиваешь пациента. Выходишь из операционной выжатым куском мяса. И, глядя в зеркало над раковиной в предоперационной, отчетливо понимаешь: ты ни хера не контролируешь. Ты просто сантехник, который пытается заткнуть прорванную трубу, пока рушится дом.

Вне больницы та же рулетка. Жизнь – это генератор случайностей. Возвращаешься после адской смены, мечтаешь только о горячем душе и куске мяса. Открываешь дверь – а там прорвало батарею, и по коридору навстречу тебе плывут твои же тапки. Или в отношениях: строишь мосты, открываешься, а потом выясняется, что ты был просто удобной заплаткой на чужом неврозе. И сидишь среди обломков с дырой в груди, задавая тупой вопрос: «За что?». Ни за что. Просто хаос раздал такие карты. Будем реалистами: кармической справедливости не завезли. Мы отчаянно пытаемся отбиться от этого хаоса картонным щитом из своих утренних ритуалов и расписаний. Но чем дольше ты работаешь, тем тяжелее становится этот щит.

Был момент, когда я выгорел в ноль. Операции слились в один бесконечный конвейер. Пациенты превратились просто в фамилии на обложках историй болезни. Я стоял, дробил очередной камень и ловил себя на мысли: «А на хера?». И мне стало страшно. Выгорание – это ведь не когда ты физически устал. Выгорание – это когда ты смотришь на чужую боль и не чувствуешь вообще ничего. Ты превращаешься в машину по написанию дневников и выписке рецептов. Нас учат быть железными. Но если ты из железа – ты неизбежно заржавеешь. В тот момент я впервые признал, что один я эту систему не вывезу. В этой бюрократической мясорубке спасает только одно. Не пафосное «служение человечеству». А простые вещи. Отказ от спасительного цинизма, когда ты устал как собака, но всё равно садишься и на пальцах объясняешь перепуганному деду, что с ним будут делать завтра на столе. Это не делает тебя святым. Это просто оставляет тебя человеком.

Мы ничем не управляем. Нужно просто смириться с хаосом. Делать свою работу честно, бить в одну точку, а остальное отпускать. И когда жизнь в очередной раз швырнет тебя мордой в грязь, не скулить о несправедливости. Просто вытереть лицо рукавом и сказать себе: «Ну, это её стиль». Но пока ты идешь по этому минному полю, есть одна вещь, о которой хирурги забывают напрочь.

Время.

Это самый жесткий, невосполнимый ресурс. И мы раздаем его направо и налево с такой щедростью, будто у нас в запасе еще лет двести. Тратим на дежурства, которые нас выпивают. На выслуживание перед начальством, которому на нас плевать. А потом просыпаемся в пятьдесят. Волосы седые, суставы скрипят, простатит стучится в дверь. И ты с ледяным ужасом понимаешь, что жизнь прошла мимо по касательной.

В медицине это ловушка. Синдром спасателя убивает. Ты зашиваешься в операционной, берешь дополнительные смены, тащишь на себе отделение. Ради чего? Чтобы пациент сказал сухое «спасибо» и навсегда забыл твое лицо через месяц? Чтобы главврач выписал тебе премию в три копейки, а завтра впаял выговор за неправильно оформленную бумажку? Системе плевать на тебя. Она пережует тебя и выплюнет. Если ты сам не начнешь вырывать свое время зубами у работы – никто за тебя этого не сделает. Утром ты в операционной, днем строчишь дневники, вечером остаешься дежурить. И так годами. А потом ты оглядываешься и видишь, что у тебя нет ни хобби, ни нормальной семьи, ни воспоминаний, кроме запаха хлорки и чужих стонов. Работа сожрала всё.

Время – не про статус, оно про тебя. Про то, как ты возишься с ребенком на полу. Про то, как читаешь нормальную книгу, а не клинические рекомендации. Про то, как ты стоишь на балконе с чашкой кофе и просто смотришь, как садится солнце.

Иллюзии мужского эго

Три часа ночи.

Ты только-только отвалился после тяжелой смены. И тут на тумбочке брякает телефон. Яркий свет экрана бьет по глазам. В голове на автомате щелкает профессиональный триггер: экстренный вызов? Дренаж потек? Кровотечение? Почечная колика? Ты подрываешься с кровати. Открываешь мессенджер с незнакомого номера. А там – макросъемка чьего-то семени на ладони. И ниже текст, набранный торопливыми пальцами: «Доктор, извините что поздно. Что у меня со спермой?» Смотришь на этот шедевр цифровой фотографии. На часы в углу экрана. Снова на фотографию. И выдыхаешь в пустую, темную комнату: – Да вы там совсем охерели, что ли?

Пациенты окончательно стерли границы между врачом и круглосуточной службой бесплатной психологической поддержки. В моей рабочей галерее скопилась такая коллекция дикпиков, что любая порнозвезда нервно курит в углу. Шлют в любых ракурсах, при самом ублюдском освещении. «Доктор, что за пятнышко на залупе?», «Почему он сегодня криво висит?», «Побрил мошонку, теперь чешется, это рак?». И им кажется нормальным отправить это в три часа ночи. Наверное, лежал мужик в полумраке, дернул свой агрегат, а тот не откликнулся по первому зову. Паника. Кто спасет? Конечно, уролог. Он же клятву давал. В их воспаленном мозгу эта клятва обязывает меня круглосуточно пялиться на чужие хуи через экран телефона и дистанционно отпускать грехи. Вспоминаю свои дежурства. Стоишь в цистоскопической, отмываешь деда с профузной макрогематурией. Сгустки крови забивают трубку, ты вытаскиваешь человека с того света на чистом мате и адреналине. А потом открываешь телефон – а там Вася из интернета переживает из-за прыщика.

Смотрю иногда на студентов-практикантов в нашем отделении. Стоят в накрахмаленных, хрустящих халатиках. Глаза горят. Насмотрелись сериалов вроде «Доктора Хауса». Думают, что медицина – это стерильные залы, глубокомысленные диагнозы под классическую музыку и слезы исцеленных. Хочется подойти, взять за плечи, встряхнуть и сказать: спуститесь на землю. Мечтали элегантно держать в руках нити человеческих судеб? В урологии вы будете держать чужие члены. Старые, сморщенные, ссущиеся мимо судна. Ваш главный диагностический инструмент – не сияющий скальпель и не МРТ за миллионы. Это ваш указательный палец, густо измазанный вазелином. Вся ваша латынь и красные дипломы здесь сводятся к одному базовому инстинкту: сделать так, чтобы вот этот конкретный дед поссал и не сдох от уремии. Студенты обычно бледнеют. В глазах экзистенциальный пиздец. И это отлично. Очищающий шок. Потому что настоящая хирургия – это не белое пальто выгуливать. Это готовность по локоть залезть в чужую физиологическую грязь с абсолютно непроницаемым ебальником.

Кабинет уролога – великий уравнитель. Директор корпорации, бандит из девяностых, айтишник, слесарь с завода. Здесь все одинаково сжимают булки и потеют от первобытного страха. От страха потери своей мужской состоятельности. И этот страх заставляет мужиков ехать кукухой. Я называю это «психологическим фимозом». Страх перед врачом у них плотнее самой запущенной крайней плоти. Они будут ссать с кровью, выть от боли, носить в пузыре камень размером с булыжник, но к урологу – ни ногой! Потому что страшно. «А вдруг чего найдут», «А вдруг резать будут», или самое жуткое – «А мне туда пальцем полезут!». Смотришь на такого пациента и понимаешь: его главная проблема вообще не в простате. У него психологический блок. Нет диагноза – нет проблемы. Логика тупорылая, но работает десятилетиями, пока скорая не привезет по экстренной с задержкой мочи.

А чтобы компенсировать страх, мужик строит иллюзии. Самая дикая из них – «синдром порно». Вот объясните мне клинический парадокс. Мужик смотрит голливудский боевик. Герой кладет тридцать спецназовцев из одного пистолета. Мужик кивает: круто снято, сказка. Он же не идет во двор разматывать местную шпану, потому что знает – в реальности ему просто проломят голову кирпичом в первой же подворотне. Никто не ноет фитнес-тренеру: «Слушай, а почему я не бегаю по небоскребам, как Том Круз?». Но как только дело доходит до порно – здравый смысл берет бессрочный отпуск. Мужик видит на экране бугая с болтом размером с пожарный рукав, который сношает всё живое три часа подряд со скоростью промышленной центрифуги. И мужика начинает жестоко, до испарины терзать вопрос: «А почему у меня не так?». Словно это, сука, ГОСТ, по которому нужно жить. Сидит этот парень, накручивает себя, либидо падает в ноль от неуверенности. А потом приходит ко мне и смотрит так, словно его предали.

Претензии к сперме – это отдельный жанр. Сидишь и на пальцах объясняешь взрослому лбу, что в реальной спальне конча не должна пробивать гипсокартон и выстреливать в потолок. Что в кино это снято под нужным углом, с дублерами, шприцами и тяжелой фармой. Вытекает? Слава богу. Механизм работает. Ты не в фильме Марвел, чтобы законы физики нарушать ради красивого кадра.

А длительность? Там актеры пашут сутками. Пьют кофе, матерятся, колют препараты в член, чтобы стоял. А наш Вася после двенадцати часов дедлайнов в офисе хочет повторить этот марафон. Терпит фиаско. Бежит в аптеку за виагрой. А потом ноет урологу, что «мотор барахлит». Да не барахлит твой мотор. Он просто заебался работать на износ ради твоей больной фантазии.

Пытаясь доказать «брутальность», мужчины загоняют себя в ловушки. Возьмем спортзал. Мужику под сорок, пузо висит, скуфизация в самом соку. Переклинило: надо стать альфой. Покупает абонемент и ебашит железо по три часа каждый день. Думает разогнать тестостерон. Ага, щас. В реальности он просто убивает эндокринную систему в хлам. Пришел в зал с тестом 12 нмоль/л, после трех часов издевательств без нормального восстановления осталось 6. Организм в полном ахуе. Вместо драйва – жесткая перетренированность и апатия. Они сидят у меня в кабинете, накачанные, уставшие, и хлопают глазами: почему агрегат объявил забастовку? Да потому что ты сам выжег весь свой тестостерон стрессом, братан.

Но вся эта напускная спесь, киношные идеалы и раздутое в качалке эго слетают за секунду, когда мужик сталкивается с суровой реальностью. И имя ей – ТРУЗИ. Трансректальное УЗИ простаты. Жестокая инициация. Сидишь в коридоре клиники. У тебя свой бизнес, подчиненные тебя боятся, машина за восемь мультов. А сейчас под этой флуоресцентной лампой внутри тебя пульсирует чистый, животный ужас. Заходишь в кабинет. Врач, не отрываясь от монитора, бросает: – Нужно сделать ТРУЗИ. Снимайте штаны. Сглатываешь ком. Начинаешь неуклюже стягивать брюки. Спрашиваешь с робкой надеждой: – А по животу нельзя поводить? Он добивает, спокойно и буднично: – Через прямую кишку. Ложитесь на левый бок, колени к груди. Всё. Картина мира рухнула. Ты ложишься на холодный дерматин, голый, абсолютно беззащитный. Взрослый мужик. Врач берет датчик. Слышишь, как рвется фольга – презерватив надевает. Щедро льет холодный гель. И произносит издевательское: – Расслабьтесь. Как, блядь, расслабиться, если в твою базовую комплектацию сейчас будут вносить несанкционированные изменения? Датчик начинает путешествие туда, куда не надо. Ощущение, будто тебе в жопу засунули пульт от телевизора и пытаются переключить каналы. Лежишь, стиснув зубы до скрежета, пока врач водит этим пультом внутри тебя, бормоча: «Ага… контуры ровные…». В голове одна мысль: только бы пацаны никогда об этом не узнали. А врач подбадривает: «Потерпите, информативность высокая». Да засунь ты себе эту информативность… Потом: «Готово. Вытирайтесь». Встаешь. Натягиваешь штаны. Врач бьет по клавишам: – Возрастная норма. Жить будете. И тебя отпускает. В этот момент приходит понимание: когда на кону стоит способность ссать без боли и крови, все твои понты и выдуманные страхи не стоят и ломаного гроша.

Раз уж сорвали маски, пройдемся по самому больному. По размеру.

Закроем эту тему, из-за которой пролито столько слез в подушку. Оценить агрегат по размеру ноги, носу или пальцам – пиздеж из глянцевых журналов.

Почему вам всегда кажется, что у соседа больше? Банальная оптика. Угол обзора. В бане или туалете вы смотрите на себя сверху вниз, часто через призму пивного пуза. Ракурс жрет сантиметры. А на чужую флейту вы смотрите сбоку, в профиль, оценивая полную длину. Стоите у писсуара, косите глазом и страдаете: «Генетика обделила». Парни, выдохните. То, что висит у вас в спокойном состоянии – это лишь треть истинной длины. Остальное надежно спрятано внутри тела, прикреплено к лобковой кости. Ваш "боровик"в состоянии боевой готовности может легко переплюнуть чужой поршень, который в покое пугал своими габаритами. Но неймется же. Мужское эго требует подтверждений. И начинаются эксперименты, от которых у урологов волосы седеют. Джелкинг, экстендеры, вакуумные помпы, подвешивание гирь. Знаете, сколько ко мне приходило с реальными, положительными результатами? Ноль. А вот с тромбозами дорсальной вены, разрывами пещеристых тел, гематомами и фиброзом – десятки. Буквально изувечили себя ради мифических двух сантиметров. Сломали здоровый, рабочий инструмент, превратив его в кусок болящего мяса.

Сделать больше скальпелем? Можно. Лигаментотомия. Хирург надсекает пращевидную связку у лобковой кости и вытягивает спрятанную часть наружу. Выиграете пару сантиметров в висячем положении. В раздевалке качалки будете смотреться солиднее. Но в глянцевом буклете вам не скажут одну маленькую деталь. Эта связка держит угол эрекции. Перережут её – и ваш удлиненный герой больше не будет смотреть гордо вверх. Он будет стоять прямо перед собой или вообще висеть вниз, как тяжелая неуправляемая дубинка. Хотите пользоваться? Придется брать рукой, поднимать и направлять в цель, как брандспойт. Два сантиметра стоят такой инвалидности? Природа гораздо умнее продавцов вакуумных помп и порно-режиссеров. Анатомия влагалища адаптируется под постоянного партнера. Через пару месяцев нормального секса ваш обычный болт становится идеальным ключом именно для этого замка. Это работает лучше любых операций.

Мужики строят вокруг себя броню. Качаются до срыва эндокринки. Колют филлеры в челюсти, чтобы казаться брутальнее. Покупают тачки в кредит. Прячут страхи за агрессией и грубыми шутками. До одури боятся признать, что стареют, что устают, что организм дает сбой. Но когда лежишь на кушетке со спущенными штанами, оставив понты в коридоре, всё становится предельно ясно. Твое тело – не порно-машина и не инструмент для выебонов. Если ты не перестанешь травить его хроническим стрессом, фальшивыми идеалами и фуфломицинами из интернета, оно очень быстро выставит тебе счет. И оплачивать этот счет будет гораздо больнее, чем просто один раз стерпеть сраный датчик УЗИ.

Почему хирургия не терпит сыкунов

Медицины в том виде, в каком нам её преподавали старые профессора, больше не существует. Забудьте. Белый халат перестал быть броней или символом статуса. Сегодня это просто униформа обслуживающего персонала. Точно такая же, как жилетка у курьера. Люди приходят в поликлинику или ложатся в стационар с установкой клиента в супермаркете. «Мне, пожалуйста, быстро, безболезненно, с улыбочкой и чтобы по ОМС. И объясните мне диагноз, но без этих ваших латинских терминов, я в интернете читал, что у меня другое».

Система превратила нас в гигантскую индустрию сервиса. Главврачу глубоко насрать на твою ювелирную технику в операционной и на то, как виртуозно ты читаешь сложные снимки КТ. Тебя оценивают по уровню лояльности клиента. Источаешь приторную эмпатию, выписываешь направления по первому писку, не споришь с откровенным бредом – молодец, держи премию и пять звезд на «ПроДокторов». А если ты только что вытащил человека с того света после тяжелейшего гнойного уросепсиса? Если ты стоял за столом два часа в свинцовом фартуке, пока спина не осыпалась в трусы, спас почку, но на утреннем обходе говорил сухо, по делу и не стал держать пациента за ручку? Будь готов к разгромной простыне в соцсетях и жалобе в Минздрав. «Доктор был невнимателен. Доктор смотрел в анализы, а не мне в глаза. Доктор грубиян».

В госклиниках этот потребительский терроризм цветет самым пышным, вонючим цветом. Вваливается тело в кабинет. В грязной обуви, куртку не снял, «здрасьте» в горле застряло. Падает на стул и с порога начинает качать права. У него, блядь, камни в почках или простата размером с кулак, потому что он двадцать лет глушил дешевое пиво, жрал фастфуд на диване и не мылся, а виноват в этом лично ты. Иногда хочется сказать: «Мил человек, я уролог, а не Иисус. Я не умею наложением рук отменять последствия твоего скотского образа жизни». Но ты молчишь. Потому что для системы ты функция. Аппарат по выдаче рецептов.

Эта гонка за клиентским сервисом выжигает. Ты шел в медицину распутывать сложные клинические ребусы и резать ткани, а по факту работаешь аниматором, юристом и психотерапевтом в одном флаконе. Пациенты требуют шоу: чтобы за пятнадцать минут приема им выдали диагноз, как приговор в кино, и вылечили одной волшебной таблеткой. Но вся эта сервисная хрень мгновенно отходит на второй план, когда за тобой закрываются тяжелые двери операционной.

Там начинается настоящая реальность. Там живут ошибки.

Спросите любого оперирующего хирурга, когда он в последний раз реально обосрался на работе. Если он честен, он ответит: «Только вчера». Зайдите на любую крупную урологическую конференцию. С трибун вещают академики и профессора. Показывают красиво смонтированные, ускоренные видосики, где инструменты порхают, а камни сами разлетаются в пыль под аплодисменты. Супергерои. А потом спуститесь в кулуары. Там, за пластиковым стаканчиком паленого коньяка, эти же мужики седеют на глазах, обсуждая реальность. Никто не хочет признаваться публично. Система не прощает ошибок. Признал косяк – на тебе клеймо. Пациенты уверены, что их тело – это автомобиль на гарантии, а администрация с радостью сольет тебя прокурору, лишь бы прикрыть собственную задницу. Но давайте прямо. Если ты реально берешь в руки скальпель или эндоскоп, а не просто перекладываешь бумажки в поликлинике – у тебя будут осложнения. И прилетят они оттуда, откуда вообще не ждешь.

Третий год работы. Тот самый опасный период, когда сопливому врачу начинает казаться, что он поймал бога за бороду. У меня таким моментом ложной самоуверенности стала ДУВЛ – дистанционная ударно-волновая литотрипсия. Ультразвуковая бомбардировка камней. В Европе это вообще делают медсестры. Навел прицел, отстучал камень в пыль, пациент пошел домой ссать песком. Рутина. Конвейер по триста человек в год. Ложится на стол пожилая женщина. Диабет, гипертония – стандарт. Камень в почке. Делаю процедуру. Удар за ударом. Всё строго по протоколу, ни шага в сторону. Она уходит домой. Через три часа её привозят по скорой. Дикая, некупируемая боль в боку, давление падает. Делаем УЗИ. А там – огромная, массивная подкапсульная гематома почки. Ультразвуковая волна спровоцировала кровотечение из её хрупких, диабетических сосудов. Ты стоишь с датчиком УЗИ, смотришь на эту черную, растущую лужу крови на мониторе, и у тебя яйца сжимаются до размера горошины. «Я же всё делал по протоколу!». А протоколу насрать. В этот момент ты кристально ясно понимаешь: даже самая тупая, обкатанная технология не гарантирует результата. Медицина – это генератор случайностей.

А бывают вещи пострашнее гематом. Когда во время сложной перкутанной нефролитотрипсии ты вдруг теряешь рабочий ход. Когда ты не замечаешь микроперфорацию мочеточника, и моча под давлением уходит в паранефральную клетчатку. Когда после рутинного вмешательства у пациента к вечеру поднимается температура, а к утру он улетает в молниеносный уросепсис. И ты стоишь в реанимации над пустым монитором, на котором только что вытянулась прямая линия.

Мой первый серьезный интраоперационный проёб я не забуду никогда. Кажется, всё шло по плану. И вдруг ткани пациента словно говорят: «Думал, будет легко? Хрен там плавал». Кровь внезапно заливает оптику. Видимость падает в ноль. Обычная плановая операция за три секунды превращается в кровавую баню. Это ледяное, липкое, парализующее чувство, когда ты понимаешь, что прямо сейчас убиваешь человека на столе, а на тебя смотрят ассистенты, сестры и анестезиолог – оно не сравнимо ни с чем.

Хирургия – это не ремесло. Это ежеминутный, тяжелый риск.

Именно поэтому меня так трясет от врачей, зараженных «синдромом вечного ординатора». Они есть в каждой больнице. Мужику сорок лет, седина на висках, а он по каждому пустяку бежит к заведующему: «Петр Семёнович, а посмотрите моего больного, я что-то очкую…». Они так и не сняли свои студенческие штанишки. Потому что ссыкуны. Накосячил сам – пойдешь под суд сам. А если «согласовал со старшим», то ответственность размазана, тебе спокойнее. Только пациенту от этой трусости не легче. Эти врачи пишут километровые, безупречные дневники. Назначают кучу платных, нахер не нужных анализов. Гоняют больного по кардиологам и терапевтам, лишь бы прикрыть бумажками свой страх перед принятием решения. Они идеальны для системы: вежливы, не спорят, почерк красивый. Но в критической ситуации, когда счет идет на минуты и нужно срочно резать, они катастрофически бесполезны.

Хирургия сыкунов не терпит. Взял в руки инструмент – засунь свой страх в задницу. Либо ты берешь ответственность, либо вали в физиотерапию лечить насморк магнитами. Если ты сам в себя не веришь, кто в тебя поверит? Больной под наркозом? Да, пока ты будешь брать на стол сложных пациентов, от которых отказались в других клиниках, внедрять новые доступы и рисковать, за спиной всегда будут шептаться: «Опять этот выскочка на амбразуру полез. Точно хуйню натворит». И самое смешное – эти критики из ординаторской никогда не попытаются сделать и десятой доли того, что делаешь ты. Им страшно. Выйти из зоны комфорта – это риск. Яйца в хирургии – ресурс куда более дефицитный, чем красный диплом. Ошибаются все, кто что-то делает. Но ты не становишься хирургом благодаря чистеньким фоткам в Инстаграме, где ты с умным еблом держишь зажим. Ты растешь в тот момент, когда выходишь в коридор к перепуганным родственникам, смотришь им в глаза и прямо говоришь, что операция пошла не по плану. Ты растешь, когда после суток без сна остаешься стоять над кроватью в реанимации, пытаясь вытянуть больного из сепсиса, который сам же и спровоцировал. Жизнь хирурга – это синусоида. Мы живем от одного «обосрался» до другого.

Если бы в профессии был только мрак, жалобы и кровь, мы бы давно спились. Но иногда система дает просвет.

Зашел ко мне на прием мужик. Лет пятьдесят. Сел. Положил на стол листок бумаги и ручку. Глухонемой. Никакого нытья про сквозняк в коридоре. Никаких претензий в стиле «почему я ждал пять минут». Просто спокойствие. Мы общались на бумаге сорок минут в абсолютной тишине. Я рисовал ему схемы его кисты, расписывал риски операции. Он читал, кивал, писал четкие, по делу вопросы. А когда закончили, он встал, улыбнулся и крепко пожал мне руку. В нашей профессии, где всё тонет в истериках, претензиях и бесконечном шуме потребтерроризма, эта сорокаминутная тишина оказалась лучшим приемом за полгода.

И когда очередной день выжмет из тебя все соки, когда очередной хам в грязных ботинках попытается вытереть об тебя ноги, доказывая, что он начитался Гугла…

Эпоха фуфломицинов

У нас в операционной стоят 4K-мониторы. Мы заходим в почку гибким эндоскопом через естественные пути, без единого разреза, и дробим камни лазером толщиной со спичку. Тридцать лет назад это назвали бы магией.

А на приёме у меня сидит взрослый, сорокалетний лоб. Инженер с высшим техническим образованием. И на полном серьёзе спрашивает, как правильно заваривать кору осины, чтобы вылечить аденому простаты. Он выставляет на мой стол батарею баночек с маркетплейсов. Вытяжка из рогов марала. Экстракт корня лопуха. Какая-то тибетская трава для чистки кармы и таза. И гордо так заявляет: – Доктор, я вашу химию пить не буду. Я за натуральное лечение. Блогер один, нутрициолог, говорит, что у меня всё от зашлакованности. Смотришь на этого инженера. На баночки. Потом в его карту, где черным по белому: предстательная железа размером с хороший грейпфрут, остаточной мочи пол-литра. И понимаешь. Будем реалистами: доказательная медицина с треском проиграла. Раньше мы воевали с отсутствием информации. Сегодня наш враг – иллюзия знания. Интернет дал людям доступ ко всему, но забыл встроить фильтр, отличающий науку от концентрированной херни.

Откройте соцсети. Там сидят гуру «интегративной медицины». Белоснежные виниры, идеальная укладка, стильные хирургические костюмы, в которых они ни разу в жизни не отмывали чужую кровь с рукавов. Они не лечат больных. Они продают курсы. Их главный трюк – они снимают с пациента ответственность. Приходит к такому гуру (виртуально, конечно) современный мужик. Пузо перевалило за ремень, спит по пять часов, жрёт пищевой мусор, работает на нервах и глушит стресс пивом. Суставы скрипят, спина ноет. Естественно, у него не стоит, сил нет и жить не хочется. Если этот мужик придёт к нормальному врачу, он услышит неприятную физиологическую правду: «Дружище, ты просто жирный. У тебя метаболический синдром. Закрой рот, перестань жрать дерьмо, начни спать и иди ебашить в спортзал. Иначе через пять лет словишь инфаркт, а хер у тебя уже сейчас работает только по большим праздникам». Но мужик не хочет это слышать. Это больно бьет по эго. Это требует усилий. И тут появляется инста-гуру с ласковым голосом: «Брат, ты не виноват! Ты не ленивый. Это надпочечниковая усталость. Это паразиты сожрали твой тестостерон. Это синдром дырявого кишечника. Купи мой авторский курс детокса за тридцать косарей, попей корень маки, сделай кофейную клизму – и эрекция вернется». И мужик радостно несет деньги. Человек готов жрать землю и вставлять себе в задницу чеснок, лишь бы ничего не менять в своем уютном болоте. Людям нужна магия, а не дисциплина.

В коммерческой урологии этот цирк превратился в конвейер. Есть у нас диагноз-кормилец – хронический простатит. Открою тайну: в 80% случаев того, что в платных центрах называют «простатитом», простата вообще ни при чем. Приходит парень. Тянущие боли в тазу, дискомфорт, слабая эрекция. Врач-коммерсант довольно потирает руки. Назначают анализов на сорок тысяч. Берут посевы на всё, включая марсианские бактерии. И находят уреаплазму – условно-патогенную флору, которая живет у каждого второго и лечения не требует. Парню делают страшные глаза: «У вас скрытая инфекция! Она сожрет вашу простату, вы станете импотентом!». Пациент седеет от ужаса. Дальше – схема дойки. Ему назначают простыню антибиотиков на месяц, от которых отвалится печень. Лазеротерапию, магнитотерапию и прочую дичь. И главное – десять платных сеансов массажа простаты. И вот здоровый мужик, у которого просто спазм мышц тазового дна из-за стресса и отсутствия нормального секса, ходит в клинику как на работу. Глотает таблетки горстями и покорно подставляет задницу под карательный палец коммерсанта. Через месяц оставляет в кассе сто тысяч рублей. Анализы чистые. Боли остались, а эрекция пропала окончательно на фоне тяжелейшего невроза. Тогда он приползает ко мне. Разбитый, запуганный, с папкой бумаг толщиной в кирпич. Я трачу час не на лечение, а на то, чтобы убедить его, что он не умирает. Что ему не нужен массаж простаты, а нужен отпуск, психотерапевт и нормальная баба. Но если с коммерческим простатитом пациент теряет только деньги и нервы, то с мочекаменной болезнью вера в интернет может стоить почки.

Есть такое понятие – литолиз. Растворение камней. Звучит как мечта. Попил таблеточки, камень растворился, никаких трубок в спине. Эту мечту и продают тиктокеры: «Растворяем камни без операции! Пейте щелочную воду, заваривайте наш авторский сбор подсолнуха!». Умалчивают они одну мелкую деталь. Литолиз – это жесткая химия. Растворить можно только уратные камни. Всё. Если у тебя оксалат кальция – ты можешь хоть ванну из лопуха принять, камень не уменьшится ни на миллиметр. Оксалат плотный, как стекло. Он клал хер на твои травки. Был у меня такой. Пришел на УЗИ – камень в мочеточнике, десять миллиметров. Плотный, злой оксалат. Предлагаю плановую операцию: зайти эндоскопом, раздробить в пыль, забрать осколки. Три дня, и ты свободен. Мужик возмутился: «Резать? Нет. Вы, хирурги, только бы резать. Я сам растворю». Написал отказ и свалил. Появился через четыре месяца. По скорой. Температура сорок, лихорадочный бред, адская боль в боку, давление летит в нули. Знаете, что он делал? Он растворял оксалат по рецепту из сети. Пил лимонный сок с содой, глотал БАДы. Камень, естественно, намертво встрял в мочеточнике. Почка перестала сбрасывать мочу, раздулась и инфицировалась. Орган превратился в мешок с гноем под высоким давлением. Инфекция пошла в кровь. Уросепсис. Запах уросепсиса – это густая, тяжелая вонь гнилого мяса, от которой мутит прямо в хирургическую маску и пропадает аппетит на сутки вперед. Гной под давлением плевать хотел на твою чакру и ауру. Экстренно проткнули спину, поставили нефростому прямо в почку. Слили пол-литра вонючего густого гноя. Реанимация, антибиотики резерва, ИВЛ. Когда стабилизировали – пошли дробить этот злосчастный камень, который за месяцы оброс солями так, что лазер его еле брал. Выжил. Почку чудом спасли, хотя она потеряла половину функции и превратилась в сморщенный рубец. Перед выпиской зашел к нему в палату. Он лежал бледный, с трубкой, торчащей из поясницы, и пакетом для мочи на кровати. Спросил: – Ну что, помог лопух? Стоило оно того? Он ответил не сразу. Тихо так пробормотал: – Да в интернете же писали, что так безопаснее… В интернете писали.

Камень разбивается лазером. Инфекция гасится антибиотиками. А вот с человеческой тупостью сделать ничего нельзя. Это война, которую невозможно выиграть. Люди боятся скальпеля – и это нормально. Но когда страх спаривается с дремучим невежеством, на выходе получается труп. Инста-гуру, продавший ему травы, не несет ответственности. Когда у пациента отказывает почка и начинается сепсис, блогер просто кидает его в черный список и идет пить смузи на Бали. Он не приедет ночью в операционную. Не будет стоять в свинцовом фартуке, пытаясь остановить заражение крови. Не выйдет в коридор к плачущей жене. Ответственность всегда берем мы. Те самые грубые хирурги, которые «только и умеют, что резать». Мы материмся, пьем свой остывший кофе, смотрим на этих жертв маркетинга и думаем: «Какие же вы непроходимые идиоты». А потом идем мыть руки, надеваем стерильные халаты и начинаем разгребать дерьмо, до которого они себя довели. Больше некому.

Медицина – это жестокая механика. Если труба забита камнем, никакая настойка ромашки её не пробьет. Нужен инструмент. Нужно давление. Нужны руки, которые знают анатомию. Скажу честно: нет волшебных таблеток от старости. Нет секретных тибетских трав. Ваш организм – это физическая машина с огромным запасом прочности. Если вы заливаете в дизельный двигатель солярку вперемешку с песком, не удивляйтесь, что мотор стучит и глохнет на ходу. Сломалось – идите к механикам. Будет неприятно, иногда больно, никаких стопроцентных гарантий, и никто не будет гладить вас по голове. Но вас починят по законам физики, а не по законам инстаграма. И ради бога, выбросьте этот корень лопуха. Оставьте его гнить у дороги.

ИНТЕРМЕДИЯ 1

Алзамай, 2018 год

Ноябрь. Крошечная станция где-то на бесконечной ветке Транссиба. Минус тридцать восемь.

Воздух здесь сухой и колючий, каждый вдох обжигает бронхи. Ты идешь от местной больнички до съемной служебной квартиры, и под ногами громко, как ломающиеся сухие кости, хрустит снег. В такие командировки из краевого центра молодых хирургов отправляют закаляться, ну и просто потому, что работать там особо некому. Вдали от эндоскопических стоек и умных заведующих. Здесь ты один, а всё твое образование сужается до размеров старого металлического лотка с минимальным набором инструментов.

Районная больница пахнет иначе, чем клиники в большом городе. Там – дорогая хлорка, пластик одноразовых систем и запах кофе в ординаторской. Здесь, пахнет стертым линолеумом, хозяйственным мылом и застарелой человеческой безнадегой. Сюда приходят не за сервисом. Сюда приползают, когда терпеть больше физически невозможно.

Дежурство. Поздний вечер. В коридоре тяжелые, шаркающие шаги. Приводят деда.

Лет под восемьдесят. Лицо – дубленая кожа с въевшейся угольной пылью. Руки – узловатые коряги. На нем потертый тулуп и валенки, с которых на кафель натекает грязная лужа. Острая задержка мочи. Аденома, которая росла годами, перекрыла кран окончательно.

Задираю ему жесткую шерстяную рубашку. Мочевой пузырь раздут до самого пупка, выпирает из-под тонкой старческой кожи плотным, напряженным баскетбольным мячом. Дед тяжело, со свистом дышит сквозь стиснутые желтые зубы. Терпит. Сибиряки – народ пугающе терпеливый. Иногда эта способность переносить боль доходит до клинического, самоубийственного идиотизма.

Спрашиваю сухо, сколько уже не мочится. Он смотрит снизу вверх выцветшими глазами. Отвечает хрипло: – Да почитай, третьи сутки пошли, сынок. Я думал, отпустит. Мы с бабкой кирпич красный в печи раскалили, в ведро положили, ромашкой залили. Я на этом ведре два часа сидел без штанов, грел хозяйство. Не помогло. А потом деверь мне по спине походил ногами, чтоб камень, значит, из почек выгнать. Тоже никак. Только хуже стало.

Стоишь, слушаешь это и просто охереваешь. Стенки его перерастянутого пузыря сейчас тонкие, как папиросная бумага. Когда деверь топтался по нему ногами, пузырь мог лопнуть к чертовой матери. Моча бы хлынула в живот, и дед сдох бы в жутких муках прямо на своем ведре с ромашкой.

Читать лекции и поучать восьмидесятилетнего старика? Да нифига. Молча выслушал, сделал в голове очередную пометку «какой же пиздец» и пошел работать. Здесь, на краю географии, у людей другой космос. Горячий кирпич и глухая надежда, что всё пройдет само.

Молча рву упаковку. Беру обычный катетер. Лью вазелиновое масло. Инструмент проходит по уретре и упирается. Аденома, подогретая ведром с ромашкой, отекла и намертво заблокировала канал. Пройти снизу невозможно. Катетер сворачивается петлей.

Бросаю трубку в лоток. Поворачиваюсь к медсестре: – В перевязочную. Цистостому будем ставить.

И вот тут кроется один огромный плюс сибирской глубинки. Тебе не нужно тратить полчаса на то, чтобы уговаривать деда на прокол живота. Тебе не нужно детально разжевывать ему суть хирургического вмешательства, перечислять риски и альтернативы. Ему это особо и не нужно, слушать он всё равно не станет. Здесь народ всё еще доверяет врачу. Доктор сказал надо – значит, надо.

Перекатываем деда на стол. Под бестеневой лампой живот деда вздымается горой. Сестра размашисто заливает кожу над лобком коричневым йодом.

Набираю новокаин. Обкалываю по средней линии над лобковым симфизом. Скальпелем делаю крошечный надрез – буквально сантиметр, только чтобы пропустить инструмент.

Сестра подает лоток. На нем со звоном перекатывается троакар. Это не изящный тонкостенный пластик из импортного набора, который забивается сгустками в первый же день. Здесь, в сибирской глуши, хирурги взяли чертеж, поставили местному токарю литр спирта, и дядя Вася выточил им инструмент из куска суровой, неубиваемой медицинской стали. Тяжелый, блестящий кусок металла с толстой трубкой-канюлей и здоровенным стилетом внутри.

Гениальная вещь. Внутренний диаметр такой, что можно сразу, без всякой смазки и бужей, засунуть прямо в пузырь толстенный катетер Фолея двадцатого размера. А сбоку у этой канюли выточена специальная каемка – прорезь по всей длине. Запихал катетер, раздул баллон – и просто убираешь железяку сбоку. Не надо мудохаться, пытаясь стянуть троакар через коннектор катетера. Суровая инженерия. Беру эту стальную заточку. Иногда лучшая хирургия – это просто кусок хорошей стали и врач, который не боится проткнуть человека насквозь. Ставлю острие в надрез. Направляю вектор строго перпендикулярно, чуть кзади. Упираю рукоятку в ладонь. Будем реалистами: хирургия выживания – это чистая механика. Никакой лирики. Только сопротивление тканей и сила твоих рук. Резкое усилие всем весом тела. Под металлом с плотным хрустом расходится апоневроз. Следом поддается растянутая стенка пузыря. Ощущение провала. Инструмент в полости.

Выдергиваю стилет, и из канюли, как из прорванной плотины, под страшным давлением бьет фонтан темной, как пиво, застоявшейся мочи.

Резкий, едкий аммиачный запах заполняет тесную перевязочную, намертво перебивая йод и хлорку. В этот момент во всем мире нет запаха прекраснее. Это запах спасенной почки. Это запах сохраненной жизни.

Быстро ввожу через троакар толстый силиконовый катетер. Раздуваю шприцем фиксирующий баллон. Скидываю стальную канюлю через ту самую боковую прорезь – трубка надежно остается стоять в животе. Подключаю мочеприемник.

Лицо деда расслабляется прямо на глазах. Мяч под кожей сдувается в дряблую складку. Он шумно всхлипывает, откидываясь седой головой на клеенку: – Ох, Господи…

В этом хриплом шепоте столько колоссального облегчения, сколько не сыщешь ни в одной молитве. Бабка, всё это время стоявшая в дверях белой тенью, мелко, суетливо крестится. Достает из бездонной тряпичной сумки банку брусничного варенья с полиэтиленовой крышкой и молча двумя руками ставит мне на столик с инструментами.

Я не отказываюсь. Здесь нельзя читать нотации. В тайге это не взятка и не унижение. Это их твердая валюта. Плата за чудо.

Через час, когда дед с трубкой в животе отправляется домой, я выхожу на крыльцо. Затягиваюсь ледяным воздухом.

В городе, в уютных клиниках, мы боремся с инста-гуру и потребтеррористами, которые пишут жалобы за отсутствие дежурной улыбки на приеме. А здесь, на Транссибе, люди лечатся горячими кирпичами просто потому, что до них никому нет дела. Медицина здесь нужна для того, чтобы просто облегчить боль здесь и сейчас тем, что есть под рукой. Сегодня это кусок трубы от дяди Васи и банка варенья.

Поднимаю воротник, шагаю в звенящую темноту. Завт

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.