Лиза Гамаус
Интуиция против измены

Глава 1. Код

Женская интуиция – это единственная система распознавания лжи, которая работает без интернета. Не поспоришь. Только что пришло в голову.

Включаю левый поворотник, пропускаю встречный внедорожник, сверкающий на солнце намытыми боками, и поворачиваю на узкую, спрятанную в лесу дорогу, ведущую в наш СНТ «Дельфин». Указателя, как всегда, нет. То есть он есть, но его постоянно кто-то вытаскивает из земли и швыряет рядом. Кто точно этим занимается, мы пока не разобрались.

Сто пятьдесят домов, отстроенных преимущественно в начале нулевых, когда строили по тысяче квадратов и не думали о счетах за газ, а понятие «вкус» было где-то глубоко в нокауте, затерялись в Подмосковном лесу среди ёлок и орешника.

Проехав метров триста, упираюсь в ворота, глухие и высокие.

Охранник дремлет в будке. Я могу открыть ворота электронным ключом, не беспокоя спящего мужика, но спать надо дома, а не на работе, за которую ему платят. Сигналю. Мужик дёргается, как от удара током, и нажимает кнопку, по-моему, не успевая открыть толком глаза. Пить надо меньше.

Время движется к обеду. Второй час. Час, когда приличные жёны уже позавтракали, закончили все утренние ритуалы и начинают свои раздумья. Наступает время томной тоски по несбывшемуся.

Въезжаю на территорию СНТ и качу по главной аллее. По обочине идёт полногрудая Митюхина из сорок второго дома, в косынке цвета кумача, завязанной сзади, на манер советских плакатов двадцатых годов прошлого века, где изображалась раскрепощённая женщина, приступившая к строительству социализма. Время сделало петлю, и разведёнка Митюхина строит теперь не социализм, а новый имидж для новых побед.

Киваю ей через лобовое стекло. Митюхина кивает в ответ. Можно притормозить и послушать очередную сплетню, но хочется поскорее домой. К сплетням я всегда успею. К тому же, сплетни в «Дельфине» такой же товар, как газонная трава – в достатке. Пропустить одну не критично.

Заезжаю во двор, ставлю под навес свою белую китаянку. Китаянка покорно замирает, довольная, что её наконец-то загнали в стойло. Поднимаюсь на наше просторное крыльцо с квадратными колоннами, отделанное гранитом и деревом.

На крыльце по обе стороны от входной двери стоят синие керамические вазоны со спускающимися голубоватыми декоративными растениями, не помню, как называются. Дверь тоже синяя.

Дёргаю ручку по привычке – заперто. Достаю ключ из сумки, вставляю в замочную скважину, проворачиваю пару раз и вхожу в дом.

Тихо. Прохладно. Пахнет сиренью, которая стоит в вазах по всему дому. Вдыхаю поглубже. И тут же замираю. Показалось, что пахнет чем-то ещё. Чем-то неуловимо-непонятным. Чем-то, что не имеет права здесь находиться.

Оглядываюсь и хмурюсь. Иду на второй этаж. Ноги сами несут. Быстро поднимаюсь по лестнице, даже не дотрагиваясь до перилл. Открываю сразу спальню – никого. Всё убрано, покрывало натянуто. Захожу в остальные комнаты, спускаюсь, проверяю весь дом, включая подвал и баню. Ничего подозрительного. А запах продолжает преследовать. Идёт за мной по пятам, как призрак, как невысказанное обвинение.

Бабский запах дорогого парфюма. Такой может намертво прилепиться к диванной подушке. Легко. Дня на три.

Подушки нюхать не хочу. Это уже слишком. Это значит признать, что я та самая жена из анекдота, которая ищет рыжие волосы на пиджаке мужа.

Мерещится, не иначе.

Если что, я никогда не доверяла Тихомирову на сто процентов, хоть и женаты уже двенадцать лет. Ни в начале, ни потом, когда родила двух девчонок, Дашу и Полю, одну за другой. Они сейчас с его матерью в Анапе. Пойман он не был, но из подозрения не вылезает. Сейчас предъявить опять нечего, кроме запаха. Слабый аргумент.

Если бы меня спросили, на чём держится наш брак, в котором практически нет общих интересов, мы занимаемся совершенно разными вещами, наши немногочисленные друзья не пересекаются, а совместные походы на люди ограничиваются ресторанами и редчайшими вылазками в гости, буквально к двум-трём семьям, то ни я, ни он, ни кто-либо другой не нашёл бы вразумительного ответа.

Просто между нами существует притяжение неизвестной природы. Мне так кажется. Я частенько задумываюсь над этим феноменом. Физика, которую ещё не открыли. Тёмная материя семейной жизни. Мы не разлучаемся более, чем на неделю, но при этом постоянно ссоримся и можем не разговаривать целых два дня. Потом один из нас не выдерживает и идёт на мировую. И не обязательно Тихон. Я тоже могу подойти и промяукать своё «простити» ему в ухо, когда он сидит перед телеком, тупо пялясь в экран, где кто-то кого-то убивает или решает судьбы мира, собравшись в круг со своими собеседниками в костюмах.

После того, как обследовала весь дом, иду в кабинет. Это полностью моё пространство. Тихону кабинет не нужен, и он отдал эту комнату мне. Бизнес и всё, что с ним связано, он проворачивает в офисе в городе. Дома старается серьёзно делами не заниматься. Если ему надо уединиться, то уголков и местечек для этого достаточно и без кабинета.

А я как раз провожу в кабинете много времени. У меня редкая специализация – потребительская антропология. Я даже кандидатскую защитила. На зло Тихомирову, чтобы не называл мою работу «требухой». Крупные корпорации – автопроизводители, банки, девелоперы – нанимают таких специалистов, как я, когда не понимают, почему их «идеальный» продукт не покупает целевая аудитория. В моей визитке написано просто: «Исследователь трендов», без зауми. Чтобы не пугать людей.

Я благодарна этой профессии за то, что она даёт мне право быть наблюдательнее окружающих и приобрести некую сверхчувствительность к деталям: запахам, интонациям, мелким предметам, каждой пуговице человека, с которым общаюсь. А также замечать «культурные коды», которые не совпадают с кодом нашего дома.

Код дома: стабильность, сирень, тишина. Код, который я только что уловила: тревога, соблазн, чужое тело. То-то и оно.

То, что находятся люди, готовые платить за мои «исследования», Тихона особо не удивляет. Покупают же абстрактные картины, где отваливают за изображённые на них универсальные образы сотни миллионов. Он очень впечатлился, когда ему попалась в интернете статья про работу одного голландского художника, которую в 2015 году купили за триста миллионов долларов. Смотрел на неё внимательно на экране, но потом понял, что ничего там не высмотрит, и смыслы искать надо в другом месте. В смыслы он вообще не очень умеет. Он умеет в бетон, в доски, в наличные. Строитель. Похоже, что успешный.

– Я хочу понять, почему люди в «Дельфине» ставят синие двери, как у нас, а Митюхина из сорок второго носит косынку, как в двадцатом году, – пыталась как-то я объяснить.

На что Тихон быстро и искренне ответил:

– Потому что Митюхина дура, а синяя дверь – это просто оригинальный цвет. И они с нас обезьянничают.

– Синий в массовом сознании – цвет стабильности и моря, которого нам не хватает. А косынка Митюхиной – это её подсознательная ностальгия по времени, когда всё было просто и понятно, и её полногрудая фигура была эталоном, а не поводом для стыда перед худыми любовницами.

– Это в двадцатые-то годы было всё понятно? – Тихон посмотрел на меня, подняв брови. – Не засоряй мне башку.

Пропасть между нами никуда не девается. Он живёт фактами и ясными картинками. Я – интерпретациями, как он говорит.

В кабинете сегодня не сидится. Воздух давит. Монитор смотрит на меня пустым глазом. Отправляюсь на кухню. Ставлю чашку в кофемашину, нажимаю на кнопку. Машина урчит, шипит и начинает молоть зёрна. И в этот момент звонит мобильный.

– Ванда, ты дома? – Голос Виктора, партнёра мужа по стройке. Обычно уверенный в себе, общается с лёгким нажимом, а сейчас звучит взволнованно и непривычно. Таким я его не слышала. – Тихон где?

– В городе, ты знаешь, – напрягаюсь. Моя профессиональная сверхчувствительность включилась моментально, как сигнализация. – Что случилось?

– Я зайду. Я рядом. Надо поговорить.

Я не успеваю ответить. Он сбрасывает вызов.

Виктор влетает в дом через пять минут. Не здоровается. Просто врывается, как будто за ним гонятся.

– Ванда, слава богу, ты дома. Тихон где? – спрашивает он, хотя только что слышал ответ.

– В городе, ты знаешь, – повторяю медленно, глядя ему в глаза.

Виктор мечется по кухне. Пуговица на рубашке застёгнута неправильно, на лбу испарина, зрачки расширены. Тело транслирует панику. Агрессию. Отчаяние. Мне это не нравится.

– Слушай… – он хватается за голову, сжимает виски ладонями. – Короче… Я не знаю, как это сказать. Я думал, я схожу с ума. Раиса…

Он давится воздухом, как рыба, выброшенная на берег. Я молчу, но уже знаю. С того самого момента, как уловила в доме чужой запах. Знаю с той секунды, как Виктор открыл рот. Но мне надо, чтобы он сказал это вслух. Чтобы слова материализовались и повисли в воздухе, между мной и этим мечущимся мужчиной.

– Моя Раиса, – выдыхает он, – последний месяц сама не своя. Телефон в руках, улыбается в экран без причины, по дому носится. То ли молодость вспомнила, то ли кризис какой, как я сначала думал. Короче, я влез в её телефон. Посмотрел переписку.

Чувствую, как холодок пробегает по спине. Мурашки и одновременно странное, почти неприличное облегчение. Значит, не показалось. Значит, это не паранойя, а просто рабочий инструмент, который зафиксировал сбой в системе.

– И что? – спрашиваю. Голос становится тихим, опасным, таким я не говорю практически никогда. Даже с Тихоном во время самых страшных ссор.

Виктор поднимает на меня глаза. В них всё: боль, злость, унижение, страх. И что-то ещё, чего не успеваю определить.

– У них там любовь, Ванда. У Тихона и Раисы. У твоего мужа и моей жены, – он выплёвывает это, как проклятие. – Месяц уже. Может, больше. Три. Я скриншоты скинул тебе. Фото. «Целую». «Скучаю». «Обнимаю». Детский сад, блин. Они в гостинице в области пересекались.

– В какой гостинице? – этот вопрос вырывается сам. Мне важно знать детали. Детали – это моя работа. В деталях прячется правда.

– В «Беседке», – выпаливает Виктор.

– А… – протягиваю я почти шёпотом.

«Беседка». Уютное местечко на Новорижском шоссе. Я проезжала мимо раз сто. Красивое здание, лес, камин, дорогие машины на парковке. Идеальное место для адюльтера. Никто не спросит лишнего. Никто не посмотрит косо. Тихон, значит, возил туда Раису. А мне говорил, что задерживается на объектах.

– Ванда! – Виктор почти кричит, возвращая меня в реальность. – Очнись! Я приехал к тебе, потому что одному мне не вывезти. Надо… надо их спасать от идиотизма.

Он замолкает. Сглатывает. И добавляет совсем тихо, почти неслышно:

– Или убить. Я ещё не решил.

Я медленно сажусь на высокий кухонный стул, потому что ноги перестают держать. Запах сирени смешивается с запахом пота Виктора и его отчаяния. Этот коктейль заполняет кухню, вытесняет кислород, становится трудно дышать.

Смотрю в окно. Идеальный газон. Идеально подстриженные кусты. Идеальный забор. Всё идеально. Всё как на картинке в журнале «Дом и интерьер». И только внутри этого идеального мира ползают черви.

«Не показалось», – опять повторяю про себя.

И почему-то именно сейчас, в этот момент абсолютного крушения, я вдруг отчетливо понимаю, что будет дальше. Что я сделаю. Что скажу. Как посмотрю на Тихона, когда он вернётся.

Я – исследователь трендов. Я изучаю паттерны поведения. Я вижу то, что скрыто от других.

– Рассказывай всё, – говорю я Виктору, не отрывая взгляда от газона. – Каждую деталь. Каждое слово. Я хочу знать, с чем мы имеем дело.

Перевожу на него глаза. Виктор вздрагивает.