А.В. Манин-Уралец
"Три кашалота". Стиратели свидетельства побед. Детектив-фэнтези. Книга 69

I

Василий Ильич Загвоздкин, будучи в состоянии глубокого сна, все более горячился, потом начал метаться. Его жена Оксана, наконец, взяв подушку, обняв ее, пошатываясь и косолапо шлепая узкими босыми ступнями по холодному линолеуму, не открывая глаз в полной темноте, ушла в другую комнату досыпать на диване. Там она укрылась большим пледом и, подложив под подушку кисти рук, замурлыкала. Ей снилось, как она, держась за облако, поднимается куда-то очень высоко, в женское созвездие Лисичка, где у нее больше прав, чем на земле, и там не властвуют мужчины, не дающие покоя даже во сне.

На миг то же самое подумал о женщинах ее благоверный, когда внезапно на миг проснулся, прервав сновидение, а когда вновь погрузился в него, оказался в своем «созвездии» – ведомстве «Три кашалота», занятом поиском драгоценностей, перед лицом генерала Бреева. Мужское начало, казалось ему, здесь было весомее. Драгоценности сейчас, по-видимому, отступили на второй план, и речь шла о том главном для человечества, чем стала проблема экологии, о нехватке чистого кислорода, лесов и прочей зелени на земле, включая нескончаемые джунгли океанических водорослей, морскую капусту, белокачанную, брокколи, кольраби, капусту Маринеско с чудными завитками… «Вчерашний борщ» был отведан и остаток стоял в холодильнике, но среди воображаемой зелени капуста для Загвоздкина на какое-то время заслонила всю другую растительность. Наконец, он вернулся в подмосковное селении Ершово, где произошла чудесная аномалия: вся зелень, цветы и овощи в одной из теплиц изменили форму, частично и цвет. Часть из них оказалась схожей с теми чудными растениями, тщательно изготовленные рисунки которых изучались еще и пятьсот лет назад. Затем они затерялись, а в начале двадцатого века вновь обнаружились в лавке антиквара Войнича, только что у кого-то приобретшего книгу с этими рисунками, и с тех пор именовавшуюся именем нового приобретателя – «Манускриптом Войнича».

Загвоздкин увидел себя, читающего доклад в кабинете генерала, а рядом жену, кивками головы подбадривающую его.

– По одним предположениям, – говорил Загвоздкин, опустив голову и уткнув взор в текст своего распечатанного экземпляра, – рукопись представляет собой зашифрованный неизвестным методом текст, написанный на одном из европейских языков. По мнению других исследователей, рукопись может быть написана на искусственном языке либо на одном из «экзотических» редких естественных языков с помощью изобретенного автором алфавита. Но я не верю в чудеса. И!..

Здесь жена ударила ногу Загвоздкина своей ножкой и, подняв руку, как школьница на уроке домоводства, попросила слова. Генерал спросил:

– Вы, кажется, супруга капитана Загвоздкина?.. Приятно познакомиться, Оксана Евгеньевна! А еще приятнее знать, что у моего офицера столь надежный тыл. Если вам есть что нам сказать, мы вас выслушаем!

– Я не согласна! – сказала она в этот момент, с ужасом опомнившись, что, вероятно, только что встала с дивана, а потому еще не одетая, а только укрытая пледом. – Я не согласна с теми исследователями, которые к манускрипту настроены скептически и рассматривают рукопись, как мистификацию, и, якобы, ее текст не несет какого-либо осмысленного послания. Но мы не можем игнорировать факт существования и других, пусть даже и менее распространенных теорий. И одна из них – моя собственная! Манускрипт – это послание землянам с планеты Лисички из созвездия Лисичка! Разве вы не видите, что все нарисовано и написано женской рукой! И все это – свидетельство, что жизнь на планете процветает и без мужчин. Рисунки и тест – послание нам, женщинам землянам, как рожать благодаря указанным рецептам, включая и то, когда, по сколько и ради какой цели! Полагаю, что цели всегда одни и те же: достижение того, чего не смогли обеспечить ради покоя женщин, детей и стариков мужчины на планете Земля! И того, что обеспечит чистый воздух, чистую воду и чистые зелень и цветы, вместо всяких там ядерных излучений! Да! Именно так! Что бы вы, там, товарищ генерал, или все наше правительство, начиная с древних царей, о себе ни возомнили!

– Ты чего, Оксана! – запротестовал Загвоздкин, начав ерзать и крутить головой.

Здесь он вдруг почувствовал удар локтем в бок и открыл глаза. То есть, нет, – он открыл зрение, поскольку до того неотрывно пристально смотрел в одну точку в легком полусонном забытьи. При этом, как казалось ему, он не выпускал из внимания ничего из того, о чем говорилось на совещании.

– Приготовься, скоро твой доклад, – сказала капитан Космакова.

– Да помню, помню. Спасибо…

– Таким образом, – слышался голос подполковника Седлотертова, – мы фиксируем, что эффект омоложения женщин в санатории «Ершово» налицо. Каждая из них, молившаяся у могилы старца Семенушки, вне зависимости от того, спас ли он больного ребенка или ребенок не выжил, вскоре вновь забеременела и родила. Медицинские показания доказывают, что все матери и их новорожденные здоровы. Каждая из матерей письменно подтвердила, что старец, восстав из могилы, проводил ее через какую-то теплицу с чудными растениями под землю, где они шли по золотому песку. Потом, в холщевых рубашках, босыми, по холодной земле все доходили до источника, за которым открывались дали, какие можно видеть будучи в Звенигородском Саввино-Сторожевском монастыре, но как в мареве, будто бы виды какого-то замирья. Там, где источник наполнял каменную чашу, старец окунал голову женщины в теплую воду, затем она обходила чашу и с каждым шагом чувствовала прибавление сил. Потом он, как юродивый, брал горсть песка, посыпал голову женщины и отправлял обратным кругом. Назад все возвращались уже через обычную теплицу и выходили на один из островов пруда, соединенных мостками, а оттуда катамаран доставлял их к лодочной станции у нынешней здравницы. Там старец подавал горстку песка как снадобье от всяких хворей для будущего чада и исчезал.

– Виктор Сергеевич, расскажите немного об этом юродивом, – попросил полковник Халтурин. – Насколько это может быть вымышленный персонаж?

Генерал Бреев тут же уточнил:

– Нам важно знать, есть ли тут хоть частица правды, чтобы хоть за что-то зацепиться и выйти на залежи драгметалла?

– Виноват! Подробности доложит капитан Космакова.

Бреев согласно кивнул.

II

– Оговорюсь, – начала та, встав и вдруг передернув плечами, словно желая запустить руку под мундир, дабы там что-то поправить или ослабить, – что эти сведения нам переданы из архива Инюрколлегии. В нем хранятся по разным причинам, так называемые, «архив сумасшедших», «архив юродивых» и «архив безнадежных», а также дела, касающиеся довоенного «Мосзолота» и послевоенного «Минсредмаша». Юродивый старец, о котором идет речь, с именем Симеона Иванова появился на свет в середине восемнадцатого века. Считался крестьянином соседней с селом Ершово деревни Скоково и в сохранившихся редких письменных отзывах служителей церкви обрисовывается как истинный христианин и строгий благочестивый человек. Неизвестно, с какого времени принял он на себя трудный подвиг юродства, но, по свидетельству селян, всегда, во всякое время года, дня и ночи ходил босым, в длинной белой холщевой рубахе, с открытой головой, и, как отмечается всеми, не чувствовал холода, а потому с готовностью помогал сооружать ледовые холодильники глубоко под землей, где мог провести весь день. Помогал крестьянам, мял лен и посконь, щипал шерсть, а порой приносил такую шерсть, о которой никто не ведал, похожую на шерсть зверя, и всегда очень холодную и влажную, будто из природной вечной мерзлоты. Этот факт вызвал интерес у полиции, и дело его попало в «архив юродивых». Как и многие блаженные, любил он бывать в уединении, с малых лет неотступно присутствовал на богослужениях – в воскресные и праздничные дни в своей приходской церкви, а в будние дни отправлялся в Саввин монастырь. Был строгим постником и воздержником, по средам и пятницам не употреблял никакой пищи, в некоторые посты по нескольку дней кряду ничего не ел, не принимал никаких горячих напитков и не вкушал мяса. Хранил чистоту слова: не бранился, а от брани других создавал вокруг себя невидимую стену отчуждения и защиты. В праздничные дни, как указывается в документах, «любил ходить в селе по дворам и говорить крестьянам, кто когда бывает именинником, у кого когда будет прекращение скота, предостерегая тем хозяек от опасности не заморозить в зимнее время новый плод скота. Но особенную любовь он имел к детям, любил быть с малыми детьми, утешал их разными играми и разговорами. Но свои занятия с детьми старался скрыть от взрослых и тотчас оставлял их и уходил, когда кто-либо подходил к нему, чтобы видеть игры или слышать меж них разговоры». В полицейской справке указывалось, что многие дети имели привычку ходить и подсматривать за ним, потому что он всегда куда-то исчезал, и это вызывало благоговейный страх. Появляясь в монастыре, он подавал на паперти горстки обычного песка вперемешку с золотым песком. Эти сведения в документах архива подчеркнуты двойной линией, значит, не исключено, что Ершово на предмет наличия золота, уже проверялось. В округе же обследовались все земли, и было доказано, что золото всюду, но совсем в малом количестве, присутствует. Считалось, что Семенушка знает золотое место, но он ничего о том не рассказывал, кроме того, что давал забеременевшим горсть песка с золотинками. И теперь приходящие на его могилку стараются взять с собой горсть песка, который будто бы лечит. По исследованиям специалистов атомщиков, лечащихся в здешнем санатории, местный грунт дает идеальную лечебную дозу излучения, хотя она здесь и меньше допустимого фона, чем во всей округе.

– Имеются ли иные свидетельства, связывающие практику юродивого с драгметаллом? – спросил Халтурин.

– Что касается этой стороны дела, то его, товарищ полковник, никто никогда ни о чем не расспрашивал, потому что он обладал даром ясновидения, и это для беседующих с ним всегда казалось главнее. На него не давили. В частности, он будто бы говорил о явлении, которое мы называем литосферным тектоническим сдвигом, только он указывал не на земные слои, а на те, что стоят между «проходящим и настающим, а потому случается, что они соединяют время и события». Физиков, разумеется, это очень заинтересовало. И то, что именно в Ершово на территории графской усадьбы возникла здравница атомщиков, думается, факт совсем неслучайный.

– В чем же выразились его предвидческие способности?

– Некоторые утверждают, что, будучи белобородым старцем, он блуждал по старинным усадьбам и предрекал скорое нашествие западных орд и оставление Москвы. А в селах Голицыно и Троекурово точно указал на присутствие в них самого Наполеона. Но, бывая часто в звенигородском Саввинском монастыре, всегда уверял, что здесь не будет тронута ни одна святыня. Предрекал и то, что умрет как раз в это страшное время, чтобы привести многих погибших слабых женщин, детей и стариков «на звезду Лисичку», как указывал, «дабы повторить каждому его жизненный путь вторично до страшного суда». О смерти его в метрической книге за восемьсот двенадцатый год, до сих пор хранящейся в архиве церкви села Ершово, за июль месяц под номером десятым записано: «Умер по христианской должности в покаянии… шестидесяти семи лет, погребен одиннадцатого дня. При церкви оное погребение исправляли священник Андрей Иванов причтом». Сегодня могила почившего старца содержится в большом почете, украшается цветами, на ней лежит камень с уже истершейся надписью и стоит крест с небольшой иконой святого праведного Симеона Богоприимца.

– Благодарим вас, – сказал Бреев.

– Рада стараться! Но позвольте дополнить? – продолжала Космакова, успев воспользоваться моментом и, схватив кожу мундира сбоку, резко за него дернуть, чтобы избавиться от какой-то боли. – Важно, на мой взгляд, отметить и следующую деталь… При строительстве монастыря, как сообщают летописи, встречается фраза, что возводился он, «дабы повторить каждому свидетельство его жизненного пути». Удивительно, но эта фраза встречается и в дневниковых записях «Архива Аристарха», известного в прошлом фигуранта, репрессированного, а затем оправданного в связи с его сотрудничеством с органами госбезопасности. Он также пишет о постройке уже почти мифического, исчезнувшего с поверхности земли монастыря на севере Московской области, якобы, имеющего связь с неведомой планетой Лисичка. Но еще более удивительно, нашим консультантом профессором Петрегиным такая же фраза переведена из «манускрипта Войнича». И там же он нашел понятие «звезда Лисичка».

– Да, любопытно бы узнать, что все это значит! – громким баритоном произнес Седлотертов, склонив голову над столом и покачивая ею, как под воздействием центробежных сил.

Космакова чувствовала свой звездный час! Она с готовностью отвечала, уже слегка важничая, что проявилось в легком поскрипывании, дополнившем нотки ее мягкого и нежного голоса.

– Да, разумеется! Эту фразу можно воспринимать, как суть возрождения после страшного суда в вечной жизни! Но в связи с фиксацией здесь ряда аномалий, можно посмотреть на это внимательней и шире. Не так ли, товарищ генерал?

– Я согласен! – тут же сухо отреагировал Бреев.

– Так вот!.. Является новой аномалией появление на могиле святого Семенушки таких цветов, которые не произрастают не только в данном селе, районе и во всей России, но и вообще в мире! Об этом, кстати, упоминалось в статье ботаника, с первоначальным образованием медицинского училища, некоей Киры Захарьевой, которая вначале приняла эти цветы за выращенные каким-нибудь талантливым экспериментатором. Но затем она сумела вывести закономерность, что некоторые виды обычных цветов при определенном воздействии на них мягким излучением начинают приобретать вид их эмбрионального состояния, только теперь кажущегося увеличенным в сто или тысячу раз, как это бывает под микроскопом. Этот эффект на самом деле наблюдался в ряде случаев в лабораториях институтов атомной энергетики, а два из них были зафиксированы самими отдыхавшими физиками в здравнице села Ершово.

III

– Это очень любопытно! Поясните еще раз про цветы! – вновь попросил Халтурин. – Я это услыхал так: эмбрионы появились и повзрослели, не изменив внешность, при этом пропустив стадию роста, гарантирующую изменение внешности…

– Да, да, это любопытно, товарищ полковник! Вы совершенно правы! Это как страшно, так и восхитительно! Но, с другой стороны, и очень просто! – не останавливалась Космакова. – Уточняю, товарищ генерал, – повернулась она всей своей ладной фигурой в мундире к Брееву и стукнула каблучками, – что в Ершово стоит старинный особняк графов Олсуфьевых, ныне принадлежащий профсоюзу Минсредмаша, со здравницей для работников военной и мирной атомной отрасли. Так вот, в пятидесятых годах здесь дважды были зафиксированы случаи, когда получившие на ядерных объектах большую дозу облучения лечащиеся привозили с собой из дома горшки с цветами, поскольку в обоих случаях не могли никому доверить ключи от квартиры, чтобы их поливать. И здесь, на подоконниках в Ершово, цветы принимали вид, который сравнивали с растениями, описанными в «Манускрипте Войнича».

– Отсюда легко вывести закономерность: не только излучение, но и присутствие данных растений в определенном месте дает этот удивительный эффект, – сказал Халтурин. – И одно из этих мест – Ершово.

– Вместе с тем, – добавил Бреев, – вполне может оказаться закономерным воздействие на проявление данного фактора имеющих это лечебное облучение золотых россыпей. И они, скорее всего, в данном месте на самом деле имеются. Доказательство этого будем считать нашей приоритетной задачей. Михаил Александрович, вы помните дело о двоих судимых геологах железнодорожного ведомства, которые, будучи в разведывательной партии в Звенигороде в предвоенное время, посещали и ершовский Дом отдыха железнодорожников. Они тогда подали докладную записку о присутствии золота в местных грунтах, исследуя у монастыря на горе Сторожке место впадения речки Сторожки в Москву-реку.

– Так точно, помню, их работа заключалась в поисках древних подземных коммуникаций от центра Москвы в сторону различных монастырей, а позже этими данными пользовались, мягко говоря, метростроевцы. Судьба их обоих, на сколько помню, оказалась незавидной…

– Перепроверьте их материалы, вдруг сейчас да пригодятся… А теперь вы, капитан Загвоздкин, – обратился Бреев к тому, кто терпеливо ждал своей очереди и больше ни разу не позволил себе вздремнуть на совещании генерала, пусть и с открытыми глазами. – Мне представляется, ваш отдел вывел целую теорию о происхождении загадочных растений из древнего манускрипта. Чем она отличается от тех, которые видят в нем иноземное происхождение?.. Насколько я знаю, ваша супруга изучает фоссилии и определяет эволюции растительных организмов.

– Так точно. Изучает ископаемые останки и их взаимодействие с окружающей средой.

– Учет скачкообразных временных сдвигов – это, полагаю, один из необходимых инструментов в познании эволюции? – спросил Седлотертов. – И там, наверное, есть примеры, когда флора и фауна могли обходиться без скрещивания с противоположным полом?

– Не могу знать, товарищ подполковник! Но что касается манускрипта, товарищ генерал, – говорил Загвоздкин Брееву, – то если он и явился астральным посланием свидетельства жизни от инопланетян генетикам разных планет, чтобы они выводили такие же растения у себя, то совершенно точно, что они ошиблись в отношении землян. У нас по всей поверхности шара, и, как видим, особенно в олсуфьевских теплицах в Ершове, все это уже давно цветет, и еще более пышным цветом!

– Частично мы уже можем объяснить себе, отчего это происходит именно в Ершове, – сказал Бреев. – Но имеются ли свидетельства данной аномалии в этом месте в прошлом?

– Так точно! И на это косвенно указывает сама история этой земли! – продолжал Загвоздкин. – Земли в Ершове перешли во владение приближенного Екатерины II графа Олсуфьева в качестве приданого дочери петербургского генерал-полицмейстера Василия Салтыкова, указавшего на удивительное свойство фауны этих мест: способствовать женскому омоложению. В архиве императрицы сохранились рисунки цветов из Ершова, некоторые из которых напоминают те, что имеются на ботанических страницах древнего «Манускрипта Войнича». Салтыков желал создать, как сказано в документах, «российский запасник семян в его Лисичках», как сейчас сказали бы – генофонд уникальных растений. Побывавшая в окрестностях Савиновского монастыря императрица записала о виденном ею колебании воздуха, делившем настоящую жизнь от соседствующей рядом и сделавшей ее моложе на десять лет.

– Разрешите! – не утерпела и вновь взяла слово Космакова. – В честь этого события Екатерина записала у себя в дневнике белый стих, переведенный лично мной в следующем варианте: «Прелестно с бутонов окрест созерцают И в юность зовут, словно, эльфы, маня. Сквозь воздуха толщу два глаза мерцают И вновь стать дитем призывают меня. «Ступай же!» – шепнула в волненье статс-дама И первой пример мне собой подала. И руки тянули к нам Ева с Адамом, Но вдруг Салтыкова меня позвала. Тут я обернулась: стояла под аркой, В цветочных вьюнах, на злащенном песке, С дитем на руках моя мать; с тем подарком Глядела в себя я в ужасной тоске. И воздух вдруг мне показался морозным, И множились образы вещего сна, На волосы сыпались золотом звездным Лисички иной семена». И понятие «иной» здесь надо понимать как потусторонней или же небесной, что, впрочем, одно и то же. В какой-то момент у императрицы здесь закружилась голова, и, как она объясняла, засмеявшись, ей в цветах показались образы беременных юных девиц. Эту шутку не оценил придворный медик. Как бы там ни было, императрица потом попросила сделать рисунки, но уже только с ее слов, а потом с них она своей рукой делала эскизы. Они слишком уж похожи на рисунки «Манускрипта Войнича»!

– Это важное дополнение, – сказал Бреев, кивнув ей и мягким жестом усадив на место.

– Не удивишься после всего этого, если выяснится, что манускрипт был составлен самой императрицей, а потом был отправлен на эту самую планету Лисички! – сказал подполковник Седлотертов. – А к нам, на прародину манускрипта, его копия оттуда направлена случайно, как одно из семян, высыпанных одновременно для всех планет галактики!

– Одна только мысль о разнице между тем, как с помощью манускрипта из Лисичек пытались облагодетельствовать жителей пустынных планет, и тем, чем мы уже обладаем на Земле и не ценим ее богатств, заставляет нас принять на себя заботу обо всем человечестве! – вставил слово майор Сбарский. – И если надо, я, товарищ генерал, готов хоть сейчас войти в скафандр аватара и спасти его!

– За человечество отвечу я, а ваша задача ответить за дела вашего отдела, – заметил Бреев.

– Виноват, товарищ генерал! Но я лично готов выдвинуть версию, что манускрипт с Лисичек возвращен именно нам, землянам, и никому больше! Как знак требования немедленной помощи! То, что они хотели ущемить достоинство мужчин – я решительно отвергаю! Мы должны подумать и об этом и принять немедленное решение: никаких лишних прав женщин ни на земле, ни в галактике! – заключил Сбарский.

– Все, выпустили пар, Борислав Юрьевич? – сказал Халтурин. – Если все, то позволим докладчику продолжить его сообщение на очень серьезную тему!

IV

– Продолжайте! – сказал Бреев.

– Так точно! – отвечал Загвоздкин. – Мы точно не знаем, ни что такое планета Лисичка, ни что такое звезда Лисичка. Но поскольку нам необходимо начать хоть с какого вывода, – бодро отвечал Загвоздкин, – я предлагаю считать манускрипт – посланием жителей планеты Лисичка, у которых возникли какие-то проблемы с атмосферой, если она вообще там еще есть, учитывая и то, на что указывал белобородый старец – на тектонические сдвиги времени и пространства.

– Но атмосфера-то как раз обозначена на рисунках! – сказал Халтурин. – Так же, как и многообразие фауны! Не забывайте, что книга содержит около двух с половиной сотен страниц и, как мы можем судить, – по ботанике и биологии тоже. Какая же может быть ботаника и биология без кислорода, без воздуха?!

– Мы этого не забываем, товарищ полковник, – говорил Загвоздкин. – Так же, как и то, что в книге содержатся сведения по астрономии, медицине и астрологии. Но все это может быть только фантомом, то есть, только воображаемым, чего на самом деле там не было и нет. У меня у самого жена часто витает в облаках. И из этого мы можем больше склоняться к той, мной предлагаемой гипотезе, что это – планета женщин!

Бреев, занимая место за своим массивным столом, приподнял кисточки бровей, но не поднял головы, вычерчивая на листке бумаги какой-то замысловатый лабиринт из листьев, соцветий, венков и созвездий.

– Продолжайте, продолжайте, мы вас внимательно слушаем, – произнес он в зависшей паузе тишины. – Только не забывайте, для чего мы здесь собрались.

– А для чего? – спросил Загвоздкин, встрепенувшись, точно собираясь продрать глаза ото сна и от удивления.

– Чтобы узнать тайну золота в Ершове. Или тайну золота Салтыковых, или Олсуфьевых, или старца Симеона. Все равно. Может и Наполеона или Гитлера, Ивана Грозного и Петра Первого. Чувствую, без них всех мы на этот раз не обойдемся!

Все это прозвучало настолько ровно, спокойно и многозначительно, что явилось, по сути, командой для каждого продолжать анализировать ситуацию до тех пор, пока слитки золота новыми рядками не заблестят на тяжелых полках родимого гохрана.

– Так точно, вы абсолютно правы, товарищ генерал. И поэтому позвольте продолжить доклад… Думаю, совсем неслучайно первый владелец Ершова Михаил Салтыков еще в первой четверти семнадцатого века купил, казалось бы, совершенно никчемное место, где, как говорят документы, числились деревянная Троицкая церковь, двадцать крестьянских и бобыльских дворов с двадцатью тремя жителями да пятнадцатью «пустых мест дворовых крестьянских, где крестьяне побиты в разоренье». А ведь Салтыков тогда был довольно видной фигурой – боярином. И благодаря родству с матерью царя Михаила Романова, пользовался при дворе значительным влиянием. Род Салтыковых владел этим местом свыше ста лет, пока не передал его, опять же, через дочь, вышедшую за Олсуфьева, – всем своим последующим потомкам еще на двести лет. Село и в лучшие свои годы не являлось слишком большим, но владельцы, чей предок поспособствовал развитию династии Романовых, с упорством, на самом деле стоящим своего отдельного анализа, товарищ генерал, старались обжить это место! А в последствии построили и каменный особняк, и каменную церковь. Кстати, то, что купол церкви поднимали в виде башни, чтобы из нее можно было видеть Храм Христа Спасителя, тоже наводит на определенные мысли! Известна схема связи подобных соборов с сакральными местами силы, в том числе таящимися под землей. Общая протяженность таких невидимых коммуникаций – под Москвой, думаю, всего будет до тысячи километров.

– Так, так! Значит, Салтыковы способствовали развитию династии Романовых! Это многое объясняет! – сказал Халтурин. – Шансы найти золото, товарищ генерал, увеличиваются!

Бреев улыбнулся и попросил:

– Объясните для товарища полковника и для всех нас, какова роль Салтыковых в этой проблеме.

– Благодарю, товарищ генерал, – сказал Халтурин.

– С удовольствием это сделаю для вас, Михаил Александрович, – согласился Загвоздкин, поворачиваясь к нему. – Салтыков, используя свое положение, явился главным виновником интриги, жертвой которого стала через три года после восшествия Романовых на престол, первая невеста молодого царя Михаила Федоровича – Мария Хлопова. Будучи уже официальной невестой царя, она вдруг заболела – как свидетельствовали, – ее «рвало, и ломало нутро, и опухоль была». Ее дядя Гаврила Хлопов, объяснял, что, дескать, болезнь приключилась от неумеренного употребления сладкого. Несмотря на благоприятные отзывы врачей и на то, что она вскоре выздоровела, Салтыков, которому был поручен общий надзор за лечением, объявил, что болезнь девушки неизлечима, ее сослали в Тобольск, а спустя пять лет перевели в Нижний Новгород. Словом, его влияние на развитие династии Романовых очевидно. Его сын Петр уже в эпоху реформ патриарха Никона, владея селом Ершово, стал видным администратором и был одним из наиболее близких лиц к царю Алексею Михайловичу.

– Не следует забывать, что Алексей Михайлович придал соседнему с Ершово Саввино-Сторожевскому монастырю статус первой в России лавры, и лишь затем такой же получили Киево-Печерская и Троице-Сергиева обители. Не превзошел его и построенный патриархом Никоном Новоиерусалимский монастырь…

– Кстати, Салтыков был ярым противником Никона, и, когда последний был в опале, он стал во главе следственной комиссии для расследования «всяких вин» патриарха, даже присутствовал при окончательном приговоре суда над ним. Словом, влияние Салтыковых росло, а село оставалось небольшим. Почему? Важен был конкретный его участок! При императоре Петре в нем значилось всего до пятидесяти небольших дворов с двумястами крестьянами. В это самое время Салтыковы время от времени между собой именуют поездку на село – «поездкой на Лисички».

– Чем это все-таки объясняется?

– Некоторые историки, в частности, профессор Самуил Петрегин объясняет это аллегорией: дескать, едем в другой мир, летим на другую планету или на другое созвездие. Не мудрено, если в те годы столица была аж в Санкт-Петербурге! А созвездие Лисички к тому времени астрономами было открыто, можно сказать, совсем недавно. Кстати, это созвездие было причислено к так называемым «тусклым». Вот и ехали в свои тусклые Лисички.

– Что о созвездии знаем подробнее?

– Оно относится, к так называемому летнему треугольнику. Это означает, что рассмотреть его в Северном полушарии можно только в теплые месяцы года. Так что, когда хозяева ехали из Санкт-Петербурга в Ершово в летнюю пору, они как бы говорили: едем смотреть на Лисички. Это и дань моде, и тому, что люди, особенно влюбленные пары часто присваивают себе какое-нибудь созвездие. Тем более, что в то время, в отличие от большинства других созвездий Северного полушария, с Лисичками не было связано никаких легенд и сказаний, а в просвещенных кругах господствовали христианские ценности. Соответственно, ни о каких мифах речи уже не шло. Скорее всего, Лисичками владельцы имения могли считать подземные источники обогащения или исцеления.

– Но тогда и этому должны быть свои объяснения…

– Разрешите! – вдруг прервала капитан Космакова. Она встала, передернула плечами, прислушалась к себе и, оставшись удовлетворенной итогом, заявила: – Лично я, товарищ генерал, прихожу к выводу, что подземные коммуникации или залежи, вероятно, сильно напоминали открытое в семнадцатом веке астрономом Говелием это самое созвездие. Какое оно? Оно состоит из шести звезд, где пять связаны линией: одна звезда символизирует нос зверька, вторая – голову, третья – сердце, четвертая копчик или начало хвоста, пятая же хвост или его конец, а отдельная, шестая звезда, – с ними прямой не связанная, – на шее.

– Значит, пять связанных звезд! – задумчиво вдруг произнес Халтурин. – Товарищ генерал! – сказал он, приложив большой указательный палец ко рту, согнув его и постучав по губам, словно, не давая времени ускользнуть важной, только что посетившей его мысли. – В документах пропавших геологов железнодорожного ведомства, насколько я помню, что-то говорилось о какой-то аномалии в районе какой-то пентаграммы, то ли пятиугольника, а, может, и пятиконечной звезды. А что если имелись в виду вот эти самые пять точек.

– Изучите этот вопрос подробнее! – сказал Бреев.

– Да, да, конечно! – сказал Халтурин.

V

Заместитель заведующей архивом хранения документов граждан, в прошлом подвергавшихся проверкам органов госбезопасности и признанных частично невменяемыми, или «архивом сумасшедших» в составе архива Инюрколлегии Нана Витовтиевна Царева-Хуцыева подняла трубку. Звонили из Главархива и передали требование ведомства «Три кашалота» по розыску драгоценностей, поступившее из службы «Сократ» полковника Халтурина. Запрос касался документов о геологах довоенного времени, которые в районе Звенигорода нашли признаки россыпных месторождений и указывали на столкновение с непреодолимыми силами некоего портала, перемещающего в иную реальность.

– Это как раз по адресу! – сказала Нана Витовтиевна. – Хорошо, мы поищем эти материалы! – С этими словами, успев сделать пометку, она положила трубку.

– Нам бы сюда компьютер! – сказал, слыша весь разговор, вчерашний практикант, только что получивший должность в «архиве сумасшедших», Матвей Вертов.

– Я помню это дело! – сказала Нана Витовтиевна, – потому что оно касалось лично моего отца!..

Вертов, оторвав взгляд от папки рукописей, с которой начал знакомство, изумленно поднял голову.

– Вот этот документ! – подала она папку, сама подойдя к его столу.

Вертов с удивлением посмотрел на нее и принял из ее рук увесистый аргумент, доказывающий, что все сказанное было правдой.

– Вторым геологом, – начала она рассказ, – был отец известного вам художника, профессора Аркадия Игнатьевича Краеугодина. Игнат работал в довоенном «Мосзолоте» и был прикреплен к моему отцу, который занимался разведкой грунтов и почв, как считалось официально, для прокладки железной дороги. Но на самом деле инженерно-геологические работы тогда велись для прокладки секретных подземных тоннелей из Кремля до ближней сталинской дачи на Поклонной горе, через Измайлово в одну сторону и в район Кубинки в другую, что сегодня уже ни для кого не является большим секретом. Где еще не было буровых установок, там вручную копали шурфы. Отец был физически очень сильным человеком. Перед войной над ним и Краеугодиным началось следствие, они будто бы видели подземные залы с золотым песком и какой-то удивительной растительностью в верхних ярусах. Работали они у монастырских стен, но, словно бы, попадали в другие измерения. После них ничего там не нашли, и списали их фантазии на то, что они надышались подземными газами и наслушались легенд о белобородом юродивом старце Симеоне, будто бы обладавшем способностью подземной телепортации в каких-то холодных потоках энергии тектонических напряжений земных пластов. Вы понимаете, о чем речь?

– У меня отец был связан с атомной энергетикой и испытаниями ядерной бомбы. Кое в чем я разбираюсь.

– Вы можете собрать и испытать бомбу? – спросила Нана Витовтиевна,

– Да, могу. Только не ту, о которой вы подумали, – ответил он. Загадочная улыбка показалась ей страшнее, чем если бы он владел тайной управления ядерным зарядом.

– Словом, – продолжила, вздохнув в этом месте своего рассказа, Нана Витовтиевна, – оба они подлечились в Доме отдыха железнодорожников в том же районе, в селе Ершове. А потом вдруг, объявив их где-то исчезнувшими, их направили куда-то под Казань на постоянное место жительства. Там они оказались также возле известного монастыря, бывшего в то время тюрьмой, где продолжали вести геологические изыскания. Потом напарник помог совершить побег из тюрьмы одной иностранной шпионке. Было следствие. И хотя отец лично в этом не был замешан, он должен был и сам угодить в тюрьму, но ему посчастливилось – перед самой войной его направили в район Звенигорода, где он должен был указать командованию на какие-то, открытые им ранее с Краеугодиным, подземные коммуникации и тем самым помочь железнодорожному ведомству, имеющему какие-то тайные проекты на маршруте железнодорожной ветки Хлюпино-Звенигород.

– И обо всем этом сведения в этой вот папке? – Все еще, словно, не веря ни своим глазам, ни своим ушам, спросил Вертов. На папке он видел фотографию низкой железнодорожной насыпи, посреди болота, рельсы крупным планом, уходящий по ним маленький паровоз и несколько вагончиков, которые были доверху загружены ярко-желтой рудой или песком, и был виден человек с винтовкой.

– Эту фотографию, как и некоторые другие на папках архива, также сделала я сама! – сказала Нана Витовтиевна. – Когда началось следствие, отец указал мне три места, которые я зачем-то должна была сфотографировать по его просьбе. Первым был обыкновенный холм. Но когда я приехала туда, увидела, что к холму была протянута узкоколейка, и он был почти весь выработан.

– Это было под Звенигородом?

– Да, между ним и Рузой. Второй снимок, который я должна была сделать уже под Звенигородом, я не сделала, потому что здесь также уже была осуществлена выработка, и на месте холма, о котором говорил отец, был овраг, и в нем я отчетливо видела вход в пещеру, который заваливался ковшом допотопного трактора. Третий снимок было необходимо сделать в Троекурово, где, когда я приехала, осушалось какое-то болото, были горы грязи. Здесь меня задержали, но я сказала, что приехала сделать снимки для университетской стенгазеты, посвященной победе в Отечественной войне восемьсот двенадцатого года, и что здесь Наполеон ждал ключи от Москвы. Узнав об этом, мне даже дали сопровождающего, это был прекрасный молодой человек! С ним мне удалось снять и сам троекуровский особняк, и церковь, и несколько построек, а также один большой деревянный дом писателя и знаменитые готические ворота…

– Значит, пока шло следствие, началась срочная выработка месторождений, на которые руководству «Мосзолота» указывал ваш отец вместе с геологом Краеугодиным? Но вот и причина, по которой следствие об ими обнаруженных аномалиях прекратили, а их отправили под Казань!..

VI

Спустя полчаса на совещании у полковника Халтурина подполковник Седлотертов дал знак капитану Огурискину.

– Начинайте, Трофим Иванович.

– Итак, из «архива сумасшедших поступили новые данные о том, что в Троекурово могла производиться добыча золотой руды коренного месторождения, но ее могло быть немного, и месторождение уже выработано. Это было накануне войны… Никаких данных о золотодобыче под Рузой и в Троекурово пока не поступило. Поэтому вернемся к Ершово… Итак, спустя несколько месяцев после начала войны, уже в конце октября, в результате прорыва можайской линии обороны немцы близко подошли к Москве, захватили Рузу, и для прикрытия шоссе Руза-Звенигород была переброшена сто сорок четвертая дивизия генерал-майора Пронина. Именно на звенигородском направлении семьдесят восьмая немецкая дивизия впервые встретила серьезное сопротивление. С двадцатого октября город находился на осадном положении. Все взрослое население вышло на строительство укреплений. И вот именно у дороги на Ершово превратился в противотанковый ров один из небольших оврагов, который указали геолог Краеугодин из «Мосзолота» и сотрудник железнодорожного ведомства Хуцыев. Здесь на самом деле оказался подземный туннель, оказавшийся важным для отхода наших войсковых команд. На улицах установили «ежи», все важные здания подготовили к подрыву на случай захвата города. Прошло около месяца и на некоторых участках звенигородского фронта немцы возобновили наступление. Они хотели занять дорогу на Истру, наступая на Звенигород с севера и востока. В течение нескольких дней бои шли в двух километрах от города, но двадцатого декабря район был от немцев полностью освобожден. Однако в селе Ершово произошло огромное бедствие, которое некоторые историки связывают с некоей тайной операцией вермахта на этом пятачке подмосковной земли. В ходе боев Ершово и соседнее село Скоково несколько раз переходили из рук в руки. Но напоследок фашисты сожгли Ершово, согнали в церковь раненных солдат и мирных жителей и взорвали ее. Позже здесь будет открыт мемориал братской могилы с прахом около трехсот солдат. В войну серьезно пострадало и здание графской усадьбы.

– Таким образом, именно на территории усадьбы были остановлены немецкие войска? – заметил Халтурин.

– Совершенно верно! И, между прочим, сбылось одно из пророчеств старца Семенушки, что здесь будет стоять стеной подземная сила цветущего молодого сада, а враг отсюда и далее на Звенигород и в сторону Москвы так и не пройдет.

– Говорят, что ведутся исследования о том, как складывается жизнь в семьях погибших в той трагедии родственников, ибо старец обещал оберегать их потомков.

– Вообще, товарищ полковник и товарищ подполковник, – продолжала далее старший лейтенант Ольга Васильевна Устрецова, являя собой образцовый манекен, который стоял недвижно, лишь ровно поворачивая голову, – данное место силы притягивает к себе различных исследователей, не говоря уже о том, что сегодня это большой центр отдыха и поддержки здоровья со множеством современных услуг. – Манекен ровно наклонился, взял пульт, включил большой экран монитора, взял лазерную указку и с ее помощью продолжил комментировать то, что демонстрировалось на экране. – Однако следует иметь в виду, что Ершово, всегда являвшееся привлекательным, как объект изучения с точки зрения вскрывавшихся здесь загадочных аномалий, до сих пор продолжает оставаться лабораторией. История ее деятельности, правда, имеет как ряд запретных тем, так и целый ряд своих загадок, которые не дают покоя местным краеведам.

– Но это и не может быть по-другому на объектах, которые курируют секретные ведомства! – заметил Седлотертов.

– Так точно! Как известно, с сорок третьего военного года по приказу Сталина и под личным патронажем Берии в стране была создана сверхсекретная «третья» лаборатория гениальных физиков, возглавляемая Курчатовым, с целью создания атомной бомбы. Со временем «лаборатория» преобразовалась в Министерство среднего машиностроения, которое возглавило всю военную и мирную атомную промышленность, появился свой профсоюз и началось создание собственной сети санаторно-курортных учреждений. В строительстве здравницы участвовал и один из сотрудников министерства Федор Захарович Вертов, кстати, отец инженера-атомщика Льва Вертова и дед Матвея Вертова, ставшего ныне сотрудником «архива сумасшедших». Лев Федорович Вертов занимался проблемой смены земных полюсов и влиянием тектонических сдвигов пространства на создание новых алгоритмов взаимодействия межпространственных и межвременных оболочек космической памяти…

– Разрешите! – тут же поспешил взять слово капитан Огурискин. – Мой виртуальный робот Роберт Окоемов, благодаря установленным в архиве приборам, – а это чернильница квадриги Аполлона и бронзовая люстра, – держит непрерывную связь с тем, что происходит в «архиве сумасшедших» и частично с сознанием Вертова. Так вот, он передает, что, пролистывая черновики «Архива Аристарха», Вертов обратил внимание на строки героини одной из повестей, улетавшей на планету Лисичка, заявившей буквально следующее: «Не печалься! Мы расстаемся, но мы теперь всегда будем еще ближе – на расстоянии вытянутой руки!»

VII

«Документы хранились на скамьях, на столах, на полу, а то и в лукошках – в старинных описях архивов можно встретить слова “в трех ларях и пяти лукошках”…» – Эти слова Вертов прокручивал в голове, пролистывая страницы черновиков рукописи «Архива Аристарха». Строки, по которым, словно, блуждал его все еще рассеянный взор, роились мошкарой. Его мозг будто не желал осознавать себя подчинившимся обстоятельствам – механически выполнять архивные обязанности, имея даже свой производственный план. Вертов читал, как Аристарх, строя монастырь, полюбил девушку Лукерью, а затем кто-то забрал ее на воздушном корабле на какую-то планету Лисичка. Слова Луши, брошенные ему напоследок, должны были облегчить участь Аристарха, но, отозвавшиеся в сознании Вертова, указывали лишь на безысходный конец: «Не печалься! Мы расстается, но мы теперь всегда будем еще ближе – на расстоянии вытянутой руки!»

«…Повествовательный темперамент превратил эти дневники в документ, близкий к литературному», – подумал Вертов, покачал головой и решил вернуться еще раз к уже прочитанному отрывку повести. «Аристарх пробудился от страшного крика и открыл глаза. Ему почудилось, что он слышал крик сразу многих людей, и приподнялся, обеспокоенный внезапным сотрясением стен его монашеской кельи; сквозь них до него доносился странный шум, происхождение которого он никак не мог себе объяснить. Это не могло быть рёвом монастырских быков, которые могли быть согнаны во двор, если бы им угрожала внезапная опасность нападения со стороны степных бандитов-кочевников, время от времени делавших длинные набеги вглубь Руси. Это не могло быть скрипом тысяч водяных мельниц, которые могли бы вдруг все разом оказаться во дворе монастыря, если бы река Сетовати изменила русло и продолжила свой путь через холм, на котором стоял монастырь. Это не могло быть громогласным криком русских дружин, потому что сколько бы воинов ни собралось внутри крепостных стен, их глотки не способны были бы издать такого жуткого, наводившего ледяной ужас шума. Это, скорее, могли быть тысячи адских котлов, в которых кипела и бурлила вода, если бы вдруг из преисподней все разом они были извлечены для того, чтобы сварить в них одновременно всех грешников, живущих на земле.

Это могло быть правдой, потому что, когда Аристарх распахнул створки узкого окна, заставленного выкрашенными пластинками слюды, переливающейся в свете какого-то огня, в него ворвался шум вырывающегося звериным рыком из невидимого кратера страшного огня, пожирающего воду и превращающего её в пар.

Перед ним плыли клубами облака, обдавшие его лицо горячей волной.

Аристарх сложил руки на груди и приготовился предстать перед своим судиёй. Под окном стоял на коленях какой-то человек и смотрел в ту сторону, где, по-видимому, происходила эта страшная борьба огня и воды; он осенял себя крестным знамением и ударялся лбом оземь. Сверху на него лил горячий дождь, и, совершая поклоны в дымящейся луже воды, образовавшейся под ним, он принял свою участь, уже не беспокоясь о том, что через несколько минут окажется в кипятке. Все живое было подавлено внезапным пришествием. Все ждали конца света и потому никто не кричал, парализованный этой мыслью, со страхом и покорностью ожидая конца своей судьбы.

Аристарх, также завороженный, но не теряющий духа также, как и все, отдавал последние молитвы господу богу, надеясь, однако, что честно заслужил свое право на рай, и приготовился оказаться перед его златыми вратами. Но вот дождь прекратился, потоки воды, заполнившие все низменные места монастырского двора, стали понемногу стекать в водосточные канавы, выходящие к реке. Прекратился шум кипящей воды: она не выплёскивалась больше из гигантского сосуда. Его заменило равномерное кипение пламени, выбрасываемого из-под кузнечного меха, и размеры этого пламени даже трудно было себе вообразить. Повеяло сухим, сильно нагретым воздухом; он прошёлся по земле, поднял тучи водяного пара, и скрыл от глаз лежащего внизу ничком человека.

Аристарх почуял в келье запах раскалённого кирпича; не в силах больше дышать воздухом, обжигающим лёгкие, он бросился бежать вниз по лестнице, решив принять смерть, если она неминуема, под открытым небом. То, что он увидел, заставило его рухнуть на колени и пытаться класть поклоны на монастырские кресты, как это делал один из монахов, почти обваренный в луже и корчившийся от невыносимых телесных мук.

Над водонапорной башней висел в воздухе серебряный храм, устремлённый в небо острой пикой своего шатрового купола. Из-под его основания вырывался столб пылающего синим огнём ровного пламени; пламя было направлено в самое нутро башни и вытопило из неё всю воду. Все чувства, кроме желания смотреть на это жуткое явление, покинули монаха, и потому он, будто не чувствуя боли, остался на месте недвижимый и с поднятой седой головой.

Тем временем небесный корабль стал медленно опускаться; огненный столб исчез в опустошённой башне: в последний раз языки его пламени прощупали нутро башни, частично вырвавшись с паром через верх, и исчезли в них. Затем оттуда повалил коричневый едкий дым, и, когда наконец он также рассеялся, Аристарх, воздевающий руки к небесам, увидел людей в толстых одеждах; они стояли, словно, на краю башни и разглядывали золочёные купола собора по сторонам.

Аристарх, не вставая с колен, зашептал молитву. Непрестанно крестясь, он встал, шатаясь, подошел ближе к башне и остановился в ожидании, пожирая глазами невиданных пришельцев с неба. Они заметили его. От них отделился один и стал спускаться по винтовой лестнице.

Аристарх ожидал его приближения с таким трепетом, как если бы сейчас перед ним предстал сам воплотившийся архангел. Но не ангел, а человекоподобный спускался сверху, неторопливо и величаво оглядывая смертных, ползающих вокруг на коленях и взирающих на него испуганными и жаждущими чуда глазами. Время тянулось медленно. Аристарх не терял присутствия духа, хотя и очень страдал, молясь и надеясь на милость всевышнего.

Он закрыл глаза, и, когда почувствовал присутствие рядом с собою живого существа, приоткрыл смеженные веки. Голова его закружилась, но по всему телу побежал ток свежей бодрящей крови; ноги его, как бы под магнитом небесного взгляда, выпрямили ставшее будто невесомым его утомленное тело. Он увидел перед собой женщину невообразимой красоты».

С первого взгляда немало заинтересованный красивой удивительной женщиной, которая много веков назад прилетала на землю из космоса с планеты Лисичка и стала на время любимой женщиной Аристарха, Лукерьей, Вертов медленно закрыл папку. Ее слова о том, что, хотя они и расстанутся, но он всегда будет рядом с нею на расстоянии вытянутой руки, вновь заставили его глубоко задуматься над их содержанием.

VIII

Если быть рядом с любимыми и не иметь возможности общаться с ними, – подумалось Вертову, – то легче забыть их, чем страдать от вечной разлуки. А причина? Она может быть какой угодно: старые счеты, дрязги, что есть работа лукавых, а также какой-то закон, создающий ситуации и явления, заставляющий людей и любить, и страдать, глядеть друг на друга и отводить взгляд, писать письма и не отвечать… «Бумаги, бумаги… Они рассыпаются по столу, сложенные вчетверо, засунутые в большие и маленькие конверты… Между ними попадаются письма…» – процитировал Вертов чью-то мысль, подвернувшуюся кстати, и взял в руки оказавшийся на перевернутой странице папки надписанный конверт: «Хуциевой лично в руки». До сих пор он не прочитал ни единого письма из хранившихся в архиве, поскольку до сих пор был здесь лишь практикантом, и не желал вмешиваться в «чужие дела», но этот конверт он развернул в крайнем любопытстве, как искатель приключений, надеющийся, что, вероятно, в нём он найдёт нерасшифрованное послание, отправленное из космоса, с той самой планеты Лисички прямо на письменный стол Ореста Дьякова, когда-то сочинившего своё произведение «Архив Аристарха». «Нередко это уже не рукописи в буквальном смысле слова – то есть не от руки написанные, а главным образом отпечатанные на машинке», – мелькнула в голове вполне здравая мысль, и Вертов почувствовал лёгкое разочарование, увидев, что лист бумаги, сложенный вдвое, был самым обыкновенным, в школьную линейку, и от него не пахло никакими духами и пряностями, которые могли бы потреблять женщины монастыря Аристарха. У них не могло быть и пишущей машинки, тогда как, развернув письмо, Вертов увидел строки, плотно отпечатанные на машинке, а не написанные рукой каким-нибудь особо изящным, пусть и нервным, каллиграфическим почерком. На конверте же он был каллиграфический. Возможно, последнее обстоятельство сыграло немаловажную роль, когда, вначале желая отложить чтение этого письма и собираясь засунуть его обратно в конверт, взор его жадно ухватился за слова: «Уважаемая Нана Витовтиевна». И, пробежав по строкам, Вертов тут же заглотил содержание письма в своею память. «А на обороте листка с автографом … он увидит текст полученной … телеграммы, установит ее отправителя и обозначит на обложке – кем послана, кому и когда…» – подумал Вертов, начиная какой-то свой анализ: «Уважаемая Нана Витовтиевна, – говорилось в письме, – помните, Вы спрашивали меня о деле Дьякова Ореста Михайловича. Сегодня, когда у нас проводилась экспертиза ценности документов, Ваше дело вдруг нашлось; вместе с другими документами оно также передаётся в ваш архив, как не заслуживающее вечного хранения. Зачем оно понадобилось Вам? Я слышала наверху: через год-два Ваш архив собираются чистить и даже, может, заберут помещение. Это сделали бы уже сейчас, но вмешались влиятельные силы, и аргументом стало, что в архиве много дел с надуманными обвинениями, и требуется тщательная работа по реабилитации. В частности, и по делу вашего отца, и делу Краеугодина, и делу Дьякова, и других. Не знаю, случайность это или нет, но сегодня приходил Дьяков и требовал свой «Архив Аристарха». Надеюсь, вы знаете, что часть этих материалов была опубликована под контролем служб госбезопасности в неизвестных целях, но давно ходят слухи – для того, чтобы навести английских и немецких шпионов на ложный след золотых месторождений в долине Сетуни в Троекурово и под Звенигородом. Когда же я Дьякову отказала, он ушел, но затем принес справку из психиатрической больницы, что он совершенно здоров. Но ему сказали, что он больной в том смысле, что требует документы, хранящиеся под контролем специальных ведомств. Странность ситуации также и в том, что он требовал документы под предлогом, что, якобы, слышал, что документы должны быть подвергнуты экспертизе и будут прочитаны, и при этом он клялся сжечь свои документы у нас на глазах, но только чтобы никто их не смел прочитать. Там, видите ли, тайна, которую нельзя знать нашим врагам. В самом деле, дело запутанное, и не возьму в толк, кто ему мог сказать об экспертизе. Если он придёт в архив, проявите к нему больше внимания, вы понимаете, о чем я говорю. Мы не знаем, насколько он болен или здоров. Пишу всё это потому, что вы сами интересовались этим делом. Ей богу, не возьму в толк для чего, но хотя и подогрета любопытством, оставляю все на ваш суд и вашу предусмотрительность. С уважением, ваша НН».

«Что происходило в девятнадцатом веке тому назад, имеет отношение к настоящему – к обеим женщинам и, вероятно, к этой пустынной деревне, к нему самому, ко всем людям», – тут же процитировал Вертов показавшееся ему кстати из Чехова «На святках», хотя он мог прочитать это и в сборнике Чудаковой «Беседы об архивах». Вертов не мог сказать себе точно, было ли это тем делом, которое просила Нана Витовтиевна в другом архиве, или там до сих пор лежало свое отдельное дело, но если прежде он читал строки из «Архива Аристарха» как чью-то литературную фантазию, теперь за этим встал и образ сумасшедшего Дьякова, хоть он и принес справку из психиатрической клиники, что не просто здоров, но здоров совершенно. Все больше из того, с чем знакомился Вертов в архиве, находило отклик в его душе. Он вдруг подумал, что самые смелые высказывания или мысли, изложенные на бумаге, или же самые невероятные догадки и размышления о новых предметах, любые фантастические версии, все то, к чему люди относятся с недоверием и скептицизмом, – все это сохраняется в памяти. И она, как и язык, имеет свое многообразие. Память сердца или память на бумажном носителе, язык слова или язык понятий. Память и язык здоровых и тех, кто считается сумасшедшим. И все это должно где-то храниться, в каком-то отдельном архиве, например, в космической памяти со множеством своих ячеек, в том числе, памяти материального, способного из идеи, понятия и смысла, хранящегося в особой ячейке, предстать в мире тем, что окружает людей. И если бы было возможно иметь перед собой матрицу всех этих ячеек и иметь пульт управления, то из этой кладовой бездонной космической памяти можно было бы высыпать в жизнь только то, нажав на пульте кнопку ячейку, что ей в данный момент более всего необходимо. «И надо дойти до какого-то универсализма, в том числе и одинаково всем сойти с ума, чтобы среди всех или, по крайней мере, многих людей могло утвердиться убеждение в какой-то общей для всех правоте и единой истине. Но, значит, это реально! И это просто! – говорил себе Вертов. – А если этого нет вокруг, то, значит, кто-то не желает того, как говорил Лев Толстой, чтобы все добрые люди объединились против всех злых людей. Но погоди! Значит, и любовь Дьякова Луша, добровольно выбрала путь на планету Лисичка, где властвуют женщины, не признающие воли мужчин?!.. «Человек в сумасшествии одинок, – неожиданно процитировал Вертов строки Дьякова. – Сумасшедший среди сумасшедших – не одинок, это и есть самое первое и самое главное начало». Теперь Вертов должен был сделать вывод: признать Дьякова непонятым, но правым, значит признать сумасшедшим себя; признать же, что он, Вертов, не верит собственным догадкам, значило признать сумасшедшим Дьякова. Вертов выбрал второе и решил выведать что-нибудь у Наны Витовтиевны.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.