А.В. Манин-Уралец
"Три кашалота". Одаренный волей к жизни. Детектив-фэнтези. Книга 70

I

Майор Сбарский, покинув вахтовый поселок Райский в тундре в районе Чукотского моря, через пятьдесят минут вышел на связь. Он включил камеру «Скиф-навигатор», и собравшиеся в кабинете Халтурина могли наблюдать, чем он сейчас был занят вдали от Москвы, почти от стен самого Кремля, где располагалось здание их ведомства «Три кашалота» по розыску драгметаллов генерала Бреева.

На экране стал скакать почти лунный пейзаж, правда, быстро становящийся тускло-разноцветным, где более выразительными выглядели похожие на перистые, висящие одно над другим, как поднявшиеся куски тумана, очень длинные белесые облака; иные напомнили инверсионные следы самолетов, которые в поднебесье рассеивало сильное воздушное течение.

Большей частью картинка эта была похожа на ту, какую мог бы наблюдать шахтер, вставивший на каску с фонарем видеокамеру. Были слышны его прерывистое дыхание, временами свист ветра, скрип кожи и хрусткие шаги; когда голова опускалась ниже, мелькали и ноги, обутые в теплые чукотские унты и кисти рук в теплых перчатках.

– Сентябрь на юге – бархатный сезон, а там, того и гляди, выпадет снег!

Дорога вела будто бы наугад, по безлюдным местам, где могла не бывать нога человека, то круто, то плавно петляя, где можно было пройти, не споткнувшись о крупные камни и осколки мелких острых скал, местами торчащих из-под земли, будто намереваясь создать препятствие и даже нарочно зацепиться за обувь. Сбарский, как навеивал его настроение прибор «Аватар», спрятанный у него на груди, и позволявший автоматически передавать цифровую реконструкцию человеческих ощущений, почувствовал себя великаном в стране лилипутов, он двигался по территории ландшафта с очертаниями горных хребтов и кряжей, которые были от полуметра до нескольких метров высотой, весьма живописными, всюду с островками лишайников и скупой растительностью, пока петляющая дорога не уткнулась в ущелье, замыкавшееся двумя небольшими, уже не способными закрыть плоский горизонт, изрезанными глубокими трещинами коричневатыми взлобками; Сбарскому они сейчас отчего-то напомнили части двух караваев, на которых имелись складки после хорошего спекания в печи. В этот момент майор оглянулся, и все увидели идущего за ним, как раз перешагивающего валун, его спутника – сопровождающего офицера отряда охраны вахтового поселка Райского. Лицо его выражало большое любопытство, он озирался по сторонам, и когда посмотрел на майора, «Скиф-навигатор» переключил картинку, и глазам сотрудников ведомства предстала фигура Сбарского и его лицо, хмурое и сосредоточенное, но казавшееся осунувшимся.

– Ого! Сразу видно, намаялся Борислав Юрьевич! – подала голос старший лейтенант Брошина. – Хлеба ему замерещились.

– А тебе бы не замерещились? Пройти пешком несколько километров по такому ландшафту! Хорошо еще хоть, что их верст десять прокатили на квадроцикле.

– Отставить! – прервал разговоры офицеров Халтурин и обратился к начальнику отдела бинарного анализа и корреляции наноуглеродистых упорных руд «Байконур» капитану Верницкому: – Семен Семенович, начинайте!

– Слушаюсь! – ответил тот и, взяв пульт управления картинкой на крупном мониторе, приступил к анализу ситуации. – Как видно, внутренняя территория, – а размером она, кажется, с половину футбольного поля, – ни единым намеком не указывает, что под нею есть шахта, и в ней в течение нескольких лет проходила страшная жизнь группы попавших в ловушку каменного обвала заключенных. На данный момент нам известно, что однажды, выйдя наружу в тайне от властей, часть из них, являвшихся американскими гражданами, и несколько русских, наняли корабль и переправились на Аляску. А один из русских, наш главный фигурант Александр Жирадов, живший, словно бы, особняком, и получивший прозвище «короля золотых крысиных подземелий», остался на Чукотке. Это произошло несколько десятилетий тому назад, но только теперь следы его были обнаружены в Москве. То, о чем поведал он в своем письме на Аляску, случайно попавшем в поле зрения органов безопасности, указали на великие бедствия и страдания, которые пережили выжившие, всего около сорока человек. Как сегодня выяснилось, к чему нас подвигнуло изучение письма с анализом его текста, все американские граждане были переданы нашей стороне в период начавшейся перестройки в рамках программы обмена заключенными, так сказать, для ознакомления с условиями проживания в обеих странах, протянувших друг другу, как казалось в то время, руку дружбы.

– Да, только американцы вскоре так ошалели от радости, что им чуть было в придачу к Аляске не отдали еще и Чукотку, что после распада Союза предпочли замять дело со своими пропавшими заключенными.

– Думаю, это были те их заключенные, которых они, оправляя, по их мнению, в русский «Гулаг», и не рассчитывали, что они выживут, и, возможно, очень быстро всех записали как погибших в «сибирской вечной мерзлоте».

– Похоже на то. Но продолжим!

– Так вот! – докладывал Верницкий. – Здесь, в упорных сернистых рудах находилось опытное производство для выработки небольшого, метров в сто, золоторудного тела мощностью до трех метров в диаметре, начавшееся с горизонта метров в шестьдесят и выклинившееся внезапным образом там, где стало резко расширяться метров до двадцати. Это, вероятно, произошло при сдвиге земной толщи, некогда сжавшей здесь с двух сторон и раздробившей кварцево-сернистую жилу, породив огромную концентрацию локальных рудных полей. Тектонический хаос создал в интрузиве и множество естественных щелей-штреков, а также пещер с узкими трещинами, выходящими местами как наружу, так и глубоко под землю, породив условия для подземных ручьев. Современная съемка, произведенная несколько дней тому назад, указала на наличие в этом районе разветвленной сети нор, похожей на сеть дорог в небольшом городке…

– Позвольте уточнить! – вклинилась Брошина. – В то перестроечное время было обнаружено лишь два богатых рудных поля, где работа, в принципе, могла бы вестись как закрытым, так и открытым способом. Общие минеральные ресурсы здесь уходят на глубину до трехсот метров, хотя на известном «Майском» месторождении золото добывают на глубине большей в три раза. По данным нашего отдела, когда робота по выработке подходила к концу, было объявлено о распаде Советского Союза. Начальство шахты выехало на совещание, затем произошел перебой с ротацией охранного подразделения, поступила команда шахту закрыть.

– Ну, да, и какие-то головотяпы, выведя наружу основную часть заключенных, не заметив отсутствия нескольких бригад, произвели взрыв заранее заложенной в нескольких местах взрывчатки. Все следы входа в шахту были засыпаны и подрывом сверху.

– Да, как там смогли выжить люди пока остается загадкой. Но Борислав Юрьевич, надеюсь, все нам вскоре покажет и расскажет. У него карта, созданная железным мозгом нашей вездесущей цифровой системы «Сапфир», к тому же место крысиной норы, выведшей пленников на волю, указала и аэрофотосъемка. Не ошибется.

– Я на месте! – после долгого молчания раздался голос Сбарского. – Вот здесь, – его вытянутая рука в перчатке показала на груду камней, – и находится вход. – Камера майора приподнялась, и между двух похожих на караваи взлобков показалось нечто вроде давным-давно заросших следов большегрузной техники. Их увидел и Сбарский. – Вижу подтверждение тому, на что указала аэрофотосъемка, – сказал он. – Похоже, за холмами и начинается дорога к морю, откуда сюда доставляли технику, чтобы открыть горно-обогатительный комбинат… Но погодите-ка!.. – воскликнул майор. – Смотрите! – Он подозвал спутника. – За обломками камней – следы деревянного сруба, похожего на охотничью сторожку… Да это же замаскированная землянка!..

– Значит, – сказал Халтурин, – в ней-то и находится вход и выход в шахту?

– Похоже на то, Михаил Александрович, – ответил Сбарский. – Сейчас начнем разбирать завал.

– Там работы на час, не меньше.

– Ну, пока не будем вам мешать! – сказал Халтурин. – Связь устойчивая. «Сапфир» все пишет. Потом, если что упустим, посмотрим в записи. Ждем новой информации!..

– Слушаемся, товарищ полковник!.. Ну, работаем дальше, напарник, – обратился Сбарский к спутнику, еще более изумленному. Он много лет проработал в вахтовом поселке, где все были убеждены, что на сотню верст вокруг нет ни единого следа человеческой цивилизации, а тут указывается на факт существования некогда богатого золотом засекреченного объекта.

– Честно, товарищ майор: пока сейчас не увидел все это своими глазами, не верил до последней минуты! Да нет, правда! Все это просто какие-то чудеса!..

– Ну, да! Сказка тысячи и одной ночи! Тогда, надеюсь, наше заклинание «Сим-сим, откройся», когда доберемся до скалы, на нее подействует!

– Вы же сказали, что последний, кто покинул шахту, попросту нежно прикрыл вход скальной плитой. Один. Значит, нам это тем более будет под силу!

– Разумеется! – довольным тоном отреагировал Сбарский. – Ну, а когда нора откроется, можно будет смело вызывать вертолет. Теперь-то не будете со мной спорить и ссылаться на дефицит топлива?

– Не факт! Тут нужен наряд на топливо не для квадроциклов, а на целое «энэло»! – шутил напарник. – Придется звонить на космодром «Восточный!»

– Не боись! Будет вам звонок из самой Москвы!

II

– Зачитываю, товарищ полковник! – сказала Брошина, получив право на свой выход. Встав с места и, опершись руками о стол, с опущенной головой, когда с обеих сторон лица ее выразительный греческий профиль скрыли упавшие пряди черных, как у цыганки, волос, она приготовилась к долгому чтению и с шумом набрала в грудь воздух. Перед нею лежал текст документа подозреваемого в двойном убийстве на прииске «Райском», куда выехал майор Сбарский. – Попрошу обратить внимание на те несоответствия, на которые я прежде уже указала: некая путаница в хронологии, и нигде ни строчки о похищенных драгоценностях. – Уточнив данную информацию, далее она не спеша, четко, отделяя одну фразу от другой, приступила к чтению. – Итак! От Жирадова Александра. Шуккерт Евгении. Мэшин-биг-стрит, пять. Уэйлс. Штат Аляска… «Гений, привет! Привет! Привет! В этом троекратном приветствии, адресованном тебе на всякий случай, если я в чем-либо перед тобой виноват, ты, надеюсь, прочтешь все мои извинения. Повторюсь: если я в чем-либо перед тобой виноват! Все-таки, ты женщина, чтобы теперь я ни думал о тебе, и ты можешь вбить себе в голову массу всяких обид, но – не надо! Пустое! Все же у тебя неоконченное образование психолога и большая практика работы среди грубых, неотесанных рудокопов, как говорится, «искателей счастья Клондайка»! Да, я не слал тебе открыток по случаю дней рождения, ни с новым годом, ни с рождеством. Я не стал искать тебя в Нью-Йорке после известных ужасающих событий. Да, признаюсь честно, я допускал мысль, что ты, мой друг, могла оказаться в одном из двух небоскребов международного делового центра, когда он рухнул после террористических атак двух самолетов. В первую же минуту, когда сидел у телевизора, как только нам всем дали прямой эфир. Думая об этом несчастье в течение нескольких дней, а потом лишь допуская эту неотвязную мысль о твоей страшной участи, я, время от времени посматривая на телефон, не раз заставлял себя позвонить тебе сию же секунду! И пусть даже поднять тебя с постели, если бы оказалось, что ты была не одна. Но все же мне более всего представлялось, что я непременно попаду в твою уютную спальню в неудобное время и повторю то, что уже было с нами. И ты еще больше возненавидишь меня, даже если на этот раз я этого не заслужил! Можешь быть спокойна! Объект твоих воздыханий для меня недосягаем, хотя это можно сделать и с помощью мышьяка! У меня с тех пор, как я покинул свою тюрьму, его много! Правда, если он, твой избранник, не та из крыс, которых не берет этот яд!..

Верницкий вдруг сильно заерзал за столом, о чем-то сильно задумавшись.

– Может, вы хотите продолжить, Семен Семенович? Появились новые соображения? – спросил Халтурин.

– А?.. А, нет!.. Хотя… может быть!.. – пробормотал он, в уме развивая какую-то мысль. Но тут же услышал раздавшийся рядом ядовитый смешок Брошиной.

Халтурин подцепил своими крупными пальцами массивной руки тонкий карандаш и неудачно постучал им по столу так, что кончик грифеля переломился и выскочил. Халтурин с досадой бросил его в граненый стакан, где торчали, как иглы дикобраза, несколько карандашей и авторучек, некоторые тоже исковерканные.

– Вера Васильевна! – поморщился он. – Не мешайте работать! Личные отношения не должны служить помехой выполнению важной производственной задачи! У нас на Чукотке, возможно, тонны драгметаллов!

– А это, понимаете ли, не шутки! – тоже с «язвой» добавил Верницкий.

– Да, конечно, Михаил Александрович. – Виновата!.. Хотя, «может быть» – передразнила она.

Послышалось еще несколько смешков. Халтурин приподнял ладонь, как отмахнулся, и, видя, что Верницкий хочет еще чем-то поделиться, предложил:

– Вот что, Семен Семенович, и в самом деле откройте нам, что укрылось от нас за вашим недосказанным – «может быть»?

– Мне пришла мысль, – с готовностью начал капитан, – что местом, где Жирадов обитал отдельно от остальной замурованной группы, являлся участок золотомышьяковых пластов! А если так, он должен был первое время скрываться там, где лечился, у какой-нибудь местной шаманки-повитухи, способной снизить вредные последствия от мышьяка, или же в больнице, тогда можно было бы поискать записи о таком пациенте!

– Версия логична и принимается. Хотя… Что это нам может дать? Ведь мы теперь убеждены, что он скрывался где-то у нас на юге.

– Ага! Перебравшись с берегов Чукотского моря на Черное. Неплохо устроился. Миллиардер! – подала голос сидящая тихо, как мышь, начальник бюро сверки оптимизированных данных компьютерного анализа «Сводка» капитан Безменкулова.

– Пусть себе поправляется, лечится, наслаждается жизнью, Равиля Ахметжановна. Не завидуйте ему! Нечему! Подумаешь, миллиардер! Главное, поделился бы с нами краденым у государства!.. Ну, хорошо… – Халтурин повернулся к Брошиной, – теперь ваше слово!

– Благодарю!.. – картинно ответила Брошина. – Я продолжу письмо, мне нравится этот кусочек Жирадова!.. – И, забрав инициативу, она не без пафоса и с чувством зачитала: «…Наконец, только год спустя после описываемых событий ты, мой друг, позвонил сам, то есть, ты позвонила сама… Прости, никак не привыкну к обращению с женщиной, ведь целые годы я провел с крысами и мужчинами!.. В общем, я успокоился. Кажется, – громче продолжала знакомство вслух с загадочным письмом Брошина, – я тебе говорил о том, как я переживал? Но ведь и тогда я тоже, как и сейчас, обошелся без извинений. А вот тут самое важное: я никак не могу постичь: должен ли я извиняться? И должен ли извиняться, вообще, любой человек, если он одаренный, поцелованный в темечко. Если при том он пошел в ту христианскую церковь, которой позавидовал бы и самый искушенный протестант?! Нет, нет, ты ни в коем случае не подумай! В церковь хожу не я, а тот, кто теперь никогда не извинится. Не попросит прощения, а, значит, и не смирится, без чего о христианине забудь! И иного от такого не жди! Впрочем, ты лучше других и с первой секунды рождения знаешь, кто он… Кто он, от кого ждать этого отныне не приходится вовек! Да, ведь ты знаешь его характер!.. Но это – пока. И это – лишь к слову. Это главное для меня самого: для моих с тобой размышлений. Но, конечно, не для наших с тобой отношений! И не в свидетели этому новому моему и неравнодушному письму. Да, да, ты знаешь, что наши отношения отныне не лучше иных, когда два человека, испившие чашу любви, всю оставшуюся жизнь черпают из нее кто вдохновение, а кто лишь надежду. И если она, такая любовь, однажды удалилась от тебя всего-то за ничтожные пять-шесть верст, которые человек способен пройти неспешно за час, ты все равно уже никогда больше не воротишь ее: уже то ли избегая ее, то ли боясь ее, как кошмара. Ты говорила мне, мой друг, что, бывает так, что любовь не желает стать помехой счастью любимого, когда сама не в силах сделать для него в жизни столько, сколько может сделать другая! А твой новый избранник – он заслуживает ли тебя?! Он кто? Кто он такой!.. Да, я знаю, кто он есть в его подлинном свете, ведь я знал его душу и сердце, когда он рассказывал мне о своей незаживаемой ране, и так не заподозрив во мне, что я и есть тот, ради которого ты отказала ему!.. Ты прости, что я уже знаю, кто он! Впрочем, что значит, «прости»? Ведь это, как сказано, отныне совсем не про меня! И потому ты лучше простись с ним заранее. Такова моя воля – воля короля золотого крысиного мира!..»

III

– Он что, сумасшедший? – спросила капитан отдела первичного анализа реконструкции оптимизированных мер «Паром» капитан Рикошетова. – Товарищ полковник! Мы должны сразу же ответить на этот вопрос. Иначе можем пойти по ложному следу!

– Вы правы, Фаина Абрамовна. Но мы ничего другого пока точно не знаем!

– «…Вот так и мы с тобой, – продолжала Брошина. – Думаем друг о друге, наверное, постоянно, как все нормальные люди, расставшиеся с самыми любимыми и дорогими сердцами на свете. И вот, мы оба страдаем. Мы слишком настрадались в разлуке. Мы все еще вынуждены страдать и теперь, хотя, как и все несчастные люди, по-разному. Одинаково живут только счастливые люди! Да, да, это когда-то сказал тобою любимый Толстой! Погоди! Кажется, в «Анне Карениной»! Да, да, той повести о счастливой и одновременно несчастной любви, закончившейся накатом тяжелых железных колес на нежное тело несчастной заблудшей!..»

– Он точно, когда убивал, был не в себе! И мы, я думаю, – подала слово Безменкулова, – имеем все основания считать, что он убил не только ее бывшего американского зэка Шуккерта, чью фамилию она носила целый год, но и ее саму!

– Это, Равиля Ахметжановна, разумеется, возможно. Мы и исходим из этой версии, но у нас пока нет точных доказательств утверждать это даже в отношении Шуккерта, тело которого, в отличие от нее, в их доме, пусть и не сразу, но в пепелище нашли! Продолжим, пожалуй!..

– «…Так вот: я, как и тогда, когда ты впервые мне изменила, когда мне пришлось принять меры и ты выехала с Чукотки в Америку, не извиняюсь за содеянное и посейчас. Слава богу, привык без этого! Но ты, мой гений Евгения, должна мне все простить и меня понять, что если я и не позвонил, то лишь потому, повторяю, что в моей душе ничто не екнуло о тебе, и, значит, с тобой в то время не могло произойти никакой неприятности. Ну, посуди, мой друг, сама: разве может сравниться любая твоя неприятность с тем, что я испытал в своем сердце, когда ты была в объятиях другого! Я поклялся, что обращу его сердце в пепел! И ты скоро узнаешь, что я выполнил то, в чем поклялся себе! О, твоя участь будет иной! И, я знаю, что моя интуиция, как у крысы, что живет в мышьяке, не подведет меня и теперь. Ты, мой друг, пока еще жива и здорова. С тех пор, как мы заработали первые миллион долларов, и ты сбежала в Америку, я же, не избежав заключения, питался жирными крысами. И только потому я жив до сих пор!.. Подумать только: прошло больше четверти века! Ровно в три раза больше, чем вначале мне дали в зале суда, когда, как ты хорошо понимаешь, доказать мою вину можно было только оговором и ложью. Но все позади, и все, кто был виновен в моих злоключениях, как ты знаешь, на сегодня убиты. Осталась лишь ты одна, мой незабываемый друг. И я бы простил тебя, если бы был на это способен. Но, это, как ты уже, должно быть, хорошенько усвоила, – пошло бы кому угодно на пользу, но только не мне!

– Нет! Он явно того! Ку-ку! – не унималась Безменкулова.

– Вашу позицию, Равиля Ахметждановна, разделяю! – констатировал Халтурин. – Это вот все, Вера Васильевна, – также больше не выдерживая, заявил он, – надеюсь, когда-то да закончится?!

– Сейчас заканчиваю! – ответила Брошина. – Ты же знаешь, – пишет далее Жирадов, – что даже сейчас, когда ты думаешь, что ты в безопасности, в моем несчастье было мало вашей вины! Утром объявили дефолт. Мы не смогли отдать даже первый кредит. И мне тоже в то время казалось, что мы с тобой ни в чем не виноваты, и что нас оставят в покое после первого же заседания в зале суда. Правда, теперь я точно знаю, чего им было нужно от нас и что удалось бы избежать того приговора, если бы я отдал судье то, что тогда еще у нас с тобой оставалось. Возможно, я бы не выдержал и отдал: он ждал моего ответа до последней минуты. Но ты, мой гений, на заседание суда не явилась. И тогда мне в душу закралось сомнение: а так ли я был ни в чем и ни перед кем не виноват? Но это в прошлом, как и жизнь судьи, испарившейся в газ, прошедший специальный катализатор, чтобы стать углеродом и несколькими каратами алмаза, ради которого отнял жизни у тех, кто хранил их, чтобы, обретя свободу, подарить своим матерям, женам и детям…

– Не исключено, товарищ полковник, – тут вставил слово Верницкий, – что в результате тектонического давления на месторождении, над теми участками вспузырившейся земли, которые сейчас хорошо угадываются по результатам аэрофотосъемки, образовались и небольшие алмазы, может даже, в создавшихся благоприятных условиях кристаллизовавшиеся постепенно.

– Принимается!

– Читаю дальше! – не попросила, а словно потребовала Брошина… «Ты тоже можешь не извиняться, – также театрально и с чувством, проникновенно продолжала она. – Это странно, но после того, как передо мной перестал извиняться самый близкий мне человек, мир стал для меня другим. Я, то есть то, кем я был, он утерял веру в добро. А ведь он все еще ходит в церковь, в надежде, что это все мог попустить ему бог? Сделав его орудием провидения, как сделал его в образе Монте-Кристо! Он подарил нам с тобой самое ценное – жизнь, нашу любовь и, как минимум, по два варианта каждому нашему шагу. И если ты споткнулась и раз, и другой, то ведь и ответ за твой каждый поступок от бога – заслуженный! Но ты, гений, моя божественная Евгения, как называл свою возлюбленную Варению Спартак, хорошо продумываешь каждый свой шаг, и в этом ты могла бы служить примером. Ты могла бы стать прекрасным психологом-практиком, но ты занялась фармацевтикой, изобретением добавок к кормам людей и животных, составлением формул легких и сложных эфиров! Ты назвала своим именем «Евгения Шуккерт», не сомневаюсь, возбуждающие подсознание духи! И только потому я отложил твою казнь! Да, она неизбежна! Но тебе уже нечего извиняться! В том вины твоей мало! Ведь никто не мог предположить, что в Кремле однажды не окажется золота, и там эту проблему решат за счет нас, кого надолго забудут, чтобы вспомнить только теперь, когда началась специальная военная операция на Украине! О, да! Теперь, когда американцы поддержали лозунги украинцев вернуть им от них нами отделенные земли, теперь и мы получили право начертать лозунг вернуть нам Аляску! И я уже изучаю маршрут, откуда в Россию было отправлено зарытое там «золото майя» – древнего чукотского племени майя, проживавшего там, где ныне стоят знаменитое месторождение Майское и чуть поодаль новое – Райское, где я лечился у знаменитой шаманки, хотя и сам своими лекарствами излечил всех несчастных узников, участью которых была лишь лютая мучительная смерть. И где рядом с ними в десяти верстах от Райского я и провел свои ужасные несколько лет заключения, вместе с гигантскими крысами, укрощенными мною, и, в конце концов, принесшие мне гигантский… нет, нет, я бы сказал, баснословный доход!..

– Алмазы!.. Золото чукчей-майянцев!.. Точное указание координат золотых залежей!.. Да, кое-что правдоподобно и уже доказывается, как говорится, «с колес», но вот крысы, словно бы, способные привести к первому миллиарду, или чудо овладения целительскими способностями вместе с открытиями неведомых лекарств!.. Неужели все это правда? – задалась вопросом Рикошетова.

– А иначе, Фаина Абрамовна, чем объяснить, что все они выжили? – в ответ задался вопросом Халтурин. – За исключением, разумеется, тех, кто погиб из-за своих алмазов, о которых говорит Жирадов?!

– Все, дочитываю последний кусочек! – сказала в нетерпении Брошина. – «…Это письмо я пишу тебе потому, – зачитала дальше она, – что на днях я закончил строительство русской бани, что ставит точку в обустройстве моего семейного гнезда, в котором я проживу остаток дней в сожалении о содеянном с вами, но удовлетворенный исполненным долгом! Правда, оттого что с тобой не случиться попариться рядом, окатить камни водой из ковша, чтобы увидеть, как ты жмуришься от жары, ценность сооружения уменьшилась вдвое. Но ведь все проходит, как писал наш незабвенный поэт, «все уйдет, как с белых яблонь дым!»

Я мог бы похвастать и своим скромным домиком на острове Борнео, о котором мечтал, представляя свой выход на волю и возможность крутнуть Земной шар по своему усмотрению. Там, я слышал, бывают превосходные черноволосые цыганки, что ходят в море вместе с моряками, и одна из них в моих снах напоминает длинноволосую Гуттиэре, а, может, и Мерседес, хотя иногда я вижу в той и другой лишь Кармен, которую я обязательно зарежу ножом, но уже после того, как открою ей страшный секрет: что подсыпал ей в питательной серной добавке порошка мышьяка! Поэтому я не приглашаю тебя принять обратно российское гражданство. Однако, позволь пригласить тебя в гости помыться со мной в русской бане, просто как старого друга, ибо я не уверен, что, увидев тебя, я смогу разглядеть в тебе женщину, потому что сам стал, как крыса, и, когда бы мы подняли с тобою бокалы, не уверен, что расслышал бы в нем мелодичный хрустальный звон нашей прежней звенящей любви. Впрочем, что я знаю о ней, о любви, то есть, о том, что казалось реальным, но, может, есть лишь действительно «химия», которой ты пытаешься обмануть саму себя, убеждая, что любовь в тебе еще существует. А. Ж.» И – «PS. Адрес, который ты найдешь в этом письме, это адрес моего друга писателя. Он живет на Борнео. Он мечтает поймать там на удочку большую местную акулу, нечто вроде «рыбы-меча», и это ему, в общем, под силу, хотя Хемингуэем, скорее всего, станет его собственный сын, насколько я понял, весьма одаренный молодой человек. И если каким-то невообразимым путем ты заглянешь в те солнечные края, ты найдешь его на местных пляжах, где он ищет себе вдохновение. Я уже подсказал ему сюжет, как Пушкин Гоголю его «Мертвые души», не забыв поведать часть истории из моих злоключений в аду. Кстати, он знаком с твоим пасынком, сыном твоего, увы, сгоревшего Шуккерта. Но однако я вновь заболтался, и забыл, что твоя участь отныне навек мною окончательно предрешена. И, возможно, подсознательно я еще даю тебе шанс отдохнуть от северных широт, и позволить себе не мучиться от яда и лезвия острого кинжала, а умереть мгновенно, свесившись с лодки вниз головой прямо над пастью ужасной акулы, угодившей в мною заранее расставленные сети! И где на дне океана твои останки лягут точно на оставленный мною драгоценный клад! Потом в полицию я сообщу эти координаты, чтобы, в конце концов, опознали и тебя и зафиксировали твою окончательную участь». У меня все! – отчиталась Брошина.

– Благодарю, Вера Васильевна.

– Да не за что!

– Хочется пойти и помыть руки с мылом!

– Ну, точно, этот Жирадов – не иначе помешанный! Не присниться бы такому!

– Кем бы он ни был, но тип на самом деле чрезвычайно опасный! От него и сейчас жди чего угодно!

– Да уж, преступник на всю голову!

– Знать бы о его планах и где он?!

– Не знаю, какой нам прок в коллективной читке таких материалов?! – недовольная, высказалась Безменкулова.

– Что ж! Предлагаю сделать перерыв! – отреагировал на последнее замечание Халтурин. – А через полчаса всех жду здесь же, в моем кабинете, с новыми отчетами, соображениями и выводами! А теперь – всем разойтись!..

IV

«Шуккерт сам перезвонил мне, своему доброму товарищу, но только чтобы вежливо сообщить о своей чрезвычайной занятости. И просил передать мне это, как сообщили мне прямо в моей гостинице, чрезвычайно вежливо, извиняясь и выражая сожаление. Но поскольку Шуккерт мне хорошо знаком с юношеских лет, я хорошо понимал, чего стоят его извинения, когда он дополняет их подробностями, да еще чужим людям.

– Господин Шукккерт передали также, что помнят, что давно не звонили и не писали, занятые начатым строительством экзотического особняка у реки Кенай стоимостью в двести тысяч долларов. Вы спросите меня, почему же в таком случае, если он избегает меня, господин Жирадов, который поведал мне одну из удивительнейших историй о том, как он выжил в крысиных подземельях и поднял там свой первый миллион долларов, рекомендовал меня Шуккерту, решившему с моей помощью, а точнее, в моем лице, провести журналистское расследование о смерти своего отца и бесследном исчезновении его мачехи? Они проживали к юго-востоку от местечка Джуно, как раз там, где в тысяча восемьсот семидесятом году, на третий год покупки американцами русской Аляски, началась интенсивная добыча золотого металла. И перемещение внимания Шуккерта к реке Кенай, где за двадцать лет до этого было обнаружено россыпное золото русскими, и, якобы, где «золота добыто не было», навевало меня на глубокие размышления. История Шуккерта отца, чьи останки были найдены в его, дотла спаленном, доме, начиналась как раз на Кенае, где он был взят под стражу, как иностранец, внедрившийся не в свои недра и был посажен в американскую тюрьму. Оттуда, как рассказал Жирадов о нем, как об одном из главных персонажей великой подземной драмы, во время перестроечных времен он попал в группу заключенных, отправленных в Россию в рамках обмена тюремным составом, и, как считали, погиб. Но он выжил, с группой американцев, переплыв Берингов пролив и, получив американский паспорт, стал обживаться на Аляске. И вот, он, писатель Картофельтцер, теперь вынужден задаваться вопросом: «Так почему же, наняв меня в детективы, Шуккерт в таком случае избегает меня? И я вам отвечу: это для меня самого все еще тайна, покрытая мраком! Уж и не знаю, идет ли в счет то обстоятельство, что много дней и вечеров мы провели с Шуккертом вместе; будучи подростками и юношами, мы строили чудные планы на будущее или же бесцельно проводили время, часто с гитарой, в окружении друзей и подруг. И, где, должен оговориться, мне, в отличие от него, падкого до блондинок и рыжих, больше нравились жгучие брюнетки.

Но бог с ним, с Шуккертом! О нем, если надо, вспомним попозже! Но вот поди-ка разбери его, тоже чьего-то друга детства и отрочества, Александра Жирадова, которого бог поцеловал в самое темечко, наделив невероятными способностями быть любимым всеми, кто хоть однажды пообщался с ним. Да, именно таким должен быть герой его, писателя Сергея Сергеевича Картофельтцера, будущего бестселлера. Именно таким! Со способностями достигать невероятных вещей. И это при том, что ум Жирадова, его мысли, его воображение постоянно вращаются в тех загадочных сферах, которые мы зовем тонким эфиром или тонким миром. И он выстраивает там такие варианты человеческих отношений, где их логику может постичь только человек, наделенный, как и он сам, необыкновенной способностью понимать мир единственно по-своему.

Вскоре после того, как я познакомился с Александром Жирадовым, по делам я выехал в Штаты на презентацию одной моей довольно скромной книжки, которой заинтересовались только потому, что в сюжет романа вплелась судьба одного широко известного в финансовых кругах бизнесмена. Он же финансировал и издание, и эту презентацию, пригласив ровно пятьдесят два человека – друзей и приятелей вместе с их женщинами и мужчинами, потому что книжку издали тиражом в пятьдесят пять экземпляров. Один оставался лично мне, один – моему спонсору бизнесмену, и с одной оставшейся я мог делать, что хотел. Это оказалось очень любезным со стороны моего благодетеля.

То была, надо признаться, заказанная им книжка, не для массового читателя или, как говорится в наших кругах, «не для человека толпы». Позже я узнал, что меня ему рекомендовал тот же Жирадов. Героем романа был он сам, мой миллионер, по имени Евграф Евстафьевич Ехиднин-Толстых. Фамилия ему, благодаря его занятиям бизнесом, нравилась, он ею даже гордился, и я сразу решил, что именно благодаря ей он и занялся ростовщичеством, а уж затем и серьезным банковским делом. Ему тогда исполнялось пятьдесят пять лет (один год – один экземпляр заказанной книжки: согласитесь, оригинально!), и ему хотелось подвести некоторые итоги на его пути к образу эдакого русского кабальеро, забывшего о своих крестьянских корнях деревни Ехиднотолстыхино, в дебрях новой американской демократии.

Действие из Штатов было перенесено за тысячи километров, на украшенную огромной косой полудикого пляжа площадку близ острова Борнео, третьего по величине острова в мире и самого крупного острова в Азии в центре Малайского архипелага, но в восточном Борнео, то есть Калимантане, относящемся уже к Индонезии. Я давно хотел здесь что-нибудь написать: остров был открыт для европейцев мореплавателями из экспедиции Магеллана, он был всегда многолюден, и окружавшие его островки тоже никогда не пустовали. Отпуск здесь туристами считался образцом экзотического отдыха, в том числе, как я уже сказал, и на пустынных пляжах с чистейшей морской водой. Это была экзотика с мангровыми лесами, густыми мини-джунглями с тропическими птицами и животными, которых при желании можно было, зайдя в лесные заросли, близко и безопасно рассмотреть. Роль почетного гостя мне быстро наскучила и, можно даже сказать, меня опустошила.

V

Я много думаю и потому знаю: после того, как чего-то долго ждешь, и это, наконец, обретаешь, то теряешь покой. Так или иначе, я сам этого хотел. И, получив желаемое, наутро я почувствовал, что в этом мире я лишний, чужак. Я бы не смог долго бесцельно предаваться лени и неге, переходя от сытного стола к морскому пляжу, и от пляжа в тень разноцветных тентов, стоявших тут и там, с лежаками, скамьями-качалками, шезлонгами и опять же со столами, где всегда было много разных напитков.

К тому же, моя комплекция не давала мне ощущения счастья в окружении многочисленных молодых женщин, где я не видел ни одной не казавшейся красоткой. Я был вдвое старше любой из них, кто ходил в модных бикини и возлежал рядом в совершенно бесстыдных купальных снаряжениях, которые назвать костюмами не позволяли ни реальность, ни писательская совесть. Потому я мог не озаботиться такими пустяками, как мои великоватый живот, толстоватые икры, делавшие ноги короткими и кривыми, и почти уже двойной подбородок. И это у того дома, где за веселье на любом пятачке его праздничных площадок, очень похожих не только на «содом-и-гоморру», но иными часами и на сады и лужайки Эдема, было щедро заплачено героем моего заказного романа, Ехидниным-Толстых, который в книге был человеком с принципами Зямы Рудина. Конечно, я был благодарным гостем, и, глядя на почти подобострастно обслуживавших меня сильно загорелых и будто выдержанных в молоке девушек, я ощущал себя в роли рабовладельца, может даже, и цезаря. Избирая из многочисленной коллекции «рабынь» наиболее мне понравившуюся, как правило, из числа брюнеток, насладившись ее очаровательным обществом, где не произносилось ни одной мудрой мысли, а одни только глупости ни к чему не обязывающего соития, я расставался с рабыней, как, впрочем и с двумя-тремя поклонницами, успевшими ознакомиться с моим литературным стилем и порхавшими, как попугаи, рядышком на ветках фруктовых кустарников. Они говорили мне, что мой стиль им понравился даже больше самого героя романа, и я им, конечно, не верил. Стиль, бессонные ночи за набором слов, выдумывание фабулы и героя, героинь и никчемных второстепенных персонажей!.. А затем, наконец, и построение сюжета, где кто-то третьим и лишним выползал из рамок «любовного треугольника», всяческая чепуха их добрых и дурных взаимоотношений!.. И все, как один, словно бы, оказываются на бильярдном столе: все вначале стоят в рядах треугольника или «свиньей», а потом кто-то бьет по шару, нацеленному на всю эту компанию, разбивает ее, и кто и где потом останется на зеленом сукне, за каким из них будет последнее слово, все может решить одно точное попадание либо один трагический промах!.. Все это не стоило ни одного из тех дней, что я здесь проводил, наконец-то наслаждаясь свободой и счастьем безделья под солнцем.

Затем я через Тихий океан, миновав морской простор Сулавеси, прибыл в Штаты, не переставая ощущать радость от предстоящей встречи с ним, моим старым приятелем, ставшим одним из странных, загадочных заказчиков!

Еще лежа на пляжном песке, я представлял себе, как в эту минуту, когда я подумал о нем, он, Шуккерт, командуя рабочими, и сам по привычке орудуя мастерком, – он был очень трудолюбив и экономен, – быстро удлинял очередной ряд какой-нибудь отдельной кирпичной кладки, хваля себя за рачительность. Несомненно, за те деньги, что он платил на Аляске, в России он нанял бы втрое больше хороших рабочих из числа гастарбайтеров из ближнего зарубежья – бывших республик некогда братского и очень, очень, очень трудолюбивого Союза.

Но надо дополнить, что здесь, в Америке, Шуккерт экономил не столько из жадности, сколько из желания познать, что значит быть по-настоящему несговорчивым хозяином, который, если что не по нему, может построить особняк и только своими руками. А почему бы и нет? Ведь сумел же Александр Жирадов построить целый подземный поселок и дать выжить в нем сорока пяти попавшим в ловушку своего предательского времени и хотевшим выжить зэкам!..

Подумав об этом, и найдя в своих рассуждениях огромную прореху, нелогизм, то есть, прекрасно сознавая, что в Штатах, напротив, приветствуется лишь то начинание, где каждый занимается своим делом, не отнимая куска хлеба у ближнего, потому там строят строители, а не гранильщики алмазов, кем был выживший Шуккерт-младший, я улыбнулся. И, зная, что Александр Жирадов поклялся превратить прах Шуккерта-старшего в углерод и алмаз, чтобы дать огранить его сыну, я ужаснулся. И тут же услышал возле своего уха голос, словно, звук, сопровождающий нежный выстрел из арбалета:

– Позвольте узнать, чему вы сейчас улыбнулись?

– Я? – спросил я. – «Я только что увидел воплощенный замысел беса!» – подумал я, однако и в самом деле с застывшей улыбкой разглядывая возникшую рядом молодую женщину в довольно старомодном по фасону купальнике; однако он был сшит из столь тонкой материи, что мог свободно продаваться в коробочке, не больше ее мобильного телефона, который она держала в руках, направив на меня его объектив.

– Да, вы! Вот сами посмотрите и убедитесь!.. Вы улыбнулись такой загадочной улыбкой, которой больше не может быть ни у кого на свете! Даже Джоконда плачет!

– Джоконда разве мужчина? – сказал я, слегка отодвигаясь от девушки и не глядя в экран телефона, потому что был в сильно затемненных очках.

– Говорят, что да…

– Что – «да»?

– Ну, что она, не женщина, вы понимаете?..

– Нет! – сказал я.

Я подосадовал и одновременно заподозрил, что кто-то опять мне хочет заказать новый роман с героем гемофродитом или трансвеститом и теперь намекает на эти самые штучки про «это» и про «то», в том числе случающиеся в одном человеке… – У моего заказчика-миллионера по крайней мере, все было как у простого настоящего мерина без отклонений, с хорошей густой черной гривой.

– Что – «нет»? – не отстала девушка.

– Моя улыбка не самая загадочная на свете. Я знаю человека похлеще.

Я мог бы рассказать ей об Александре Жирадове, о его улыбке. И что сколько бы я о ней не писал, никто и никогда не обвинил бы меня в плагиате, что я украл идею у великого Леонардо, потому что никто ее, улыбку моего героя, не может описать в полном, развернутом и окончательном виде, даже художник. И, возможно, ее не передаст даже мгновенная фотография; последний миг, когда захлопнутся шторки объектива, Жирадов это заметит и скроет то, что и есть то неуловимое, необъяснимое, могущественное, загадочное, которое возвышает эго и либидо одного человека над эго и либидо других и, возможно, надо всем миром.

VI

Да, я много мог бы о нем рассказать. Возможно даже, я собирался это сделать. Но не для этой красотки и не в этот час. Потому что как раз в ту минуту, надев затемненные очки, я готовился родить в голове всю картину: как завтра или послезавтра мы с Шуккертом, осмотрев его стройку, перейдем к вопросу о необходимости возрождения моды на старой доброй бывшей русской Аляске простых русских бань. А затем мы перейдем к воспоминаниям о загадочных свойствах Жирадова – добром или злом гении наших родителей. Как он, Жирадов, – и тут уже было слово за мной, – устроил в деле написания письма к гражданской жене Шуккерта-старшего целую конспирацию, назвав меня своим знакомым и даже близким писателем, в то же время едва не протрубив на весь свет, что Шуккерт-старший вор и мошенник, и оттого у его наследника Шуккерта-младшего могут иметься двести и даже триста тысяч долларов и ноль девятых цента набегающей каждую минуту прибыли на строительство своего особняка на Кенае. Впрочем, Шуккерт-младший, Аркадий Миронович, сын убитого Мирона Аркадьевича для чего-то о своих двухстах тысячах долларов рассказал даже консьержу моей борнейской гостиницы? Да, это серьезный вопрос!..

Далее я представляю себе в свое удовольствие, как мы с Аркадием начинаем посмеиваться над жизнью друга детства Мирона Шуккерта Александра Жирадова! И как я открываюсь, что собираю в голове главы романа о его странной особенности никогда не говорить «извини» или «прости», либо «благодарю» или даже просто «спасибо». «Спасибо» он не говорит потому, что это буквально означает «Спаси тебя Бог!», а по его разумению бог не обязан спасать каждого, кто мог что-то сделать и тут же потребовать благодарности. А то, что он не произносит слова: «Прости!», с восклицательным знаком либо с многоточием, чтобы потом объяснить, за что именно, так это потому, что он не ставит себя выше бога, чтобы кого-то прощать. А от слова «Извини!» он мог отказаться, например, потому, что оно означает буквально «Избавь меня от вины!», или «Выведи меня из вины», но разве настолько он виноват, будто уронил тебе на ногу то, после чего ты будешь хромать всю свою жизнь? Тот не получит увечья от отскочившего полена или вонзившейся в веко острой щепы, кто не пойдет, разинув рот, возле того, кто колет или даже просто переносит дрова.

Словом, о таких вещах можно было бы говорить бесконечно! Но главное, расшифровка этих понятий подводила к разгадке его вечно загадочной улыбки. «Да, – сказал бы я Аркадию, – ты, как гений огранки алмазов и огранки возводившихся стен, один способен понять, как мне хочется приоткрыть завесу столь чудной, столь значительной тайны. Ведь я писатель. И думаю о том, что разгадка этой тайны во многом объяснит отношения между Соединенными Штатами и Россией. Слова «прости» или, хотя бы, «извини», а тем более «спасибо» должны быть в лексиконе дипломатов наших стран постоянными. И что за манера загадочно улыбаться всякий раз, когда Россия хочет получить какой-то ответ? Россия никогда загадочно не улыбается, она улыбается открыто, как честный человек, или как глупец, но тоже открыто! Загадочной остается только ее душа, но об этом попозже… А вот загадочно улыбаться в ответ на открытость и глупость, это, по меньшей мере, скажу как писатель, – полнейшее лицемерие. Так вели себя только варвары-римляне, и так ведут себя сегодня Соединенные Штаты!..

Шуккерт, если бы сейчас слушал меня, мог бы и не согласиться со мной. И это было бы его полное право, ведь он стал американцем. Но он, надеялся я, не стал бы загадочно улыбаться. И если бы мне что-то не понравилось в проекте его дома или в кладке его ошлифованных стен, в любом его поступке, в манере говорить или изъясняться, делая жесты крепкими пальцами пианиста, будто он делал заключительный аккорд в огранке близнеца «Алмаз-шаха» и уже посекундно разминал кисти рук, я уже не говорю об его угощении, мягкой постели, бассейне, вине и подружках, в которых также могли быть свои изъяны, то он, Аркадий, обязательно сказал бы мне: «Извини!»

Как я обожаю такие отношения!

Как я обожаю это слово!

Мне кажется, его надо произносить даже на всякий случай. И даже если тебя недоуменно спросят: «Вы это о чем?», ты можешь сказать: «Извините, это я так, задумался». Это должно быть столь же привычным, как если на той же Аляске тебе спросят: «Ю ол райт?», то есть, «У вас все в порядке?» Даже когда ты – тракторист и тебе на ногу упал тяжелый домкрат, а ты будешь скакать, перекошенный болью, по дороге с интенсивным двусторонним движением.

…А ведь я улыбался именно в тот самый момент, который и запечатлел в своей цифре сотовый телефон незнакомки. Хотя, помниться, я этой гиперболой в то время рождал определенно новую и оригинальную мысль. Что когда начался обвал земных толщ, разделивший в крысиной шахте людей на тех, кто был выведен по грузовому скиповому стволу, и кто остался в недрах пещер на несколько лет, Жирадову на ногу мог упасть камень; и, корчась и запрыгав от боли, он мог бы потерять ориентир и оказаться на той стороне, где всех спокойно, пусть и под конвоем, препроводили на божий свет. Впрочем, это, конечно, весьма сомнительная причина улыбаться, ведь если бы все так и вышло, он не спас бы еще целых сорок пять человек!

Я размышлял о причине улыбки. И еще вспомнил, что за минуту до этого мига, схваченный фотоаппаратом, кто-то из веселых «рабынь»-красоток хозяина праздника насыпал на мой выпуклый живот горку горячего песка. А я думал, что грезил и, пожалуй, готов был заснуть, как Сфинкс в египетской пустыне, с открытыми глазами, как вдруг песка не хватило. Вот тут-то я и улыбнулся, а вслед прозвучало это странное: «Позвольте узнать, чему вы улыбаетесь?!» Или что-то в этом прекрасном роде. И за прерванное наслаждение никто не извинился.

Неужели непонятно. Я мог улыбнуться чему угодно и улыбаться сколько бы ни захотел. Может, я улетал из Эдема к прозе жизни, меня ждал самый заурядный человек на земле – мой друг, огранщик алмазов Шуккерт, родом из Якутии, который мечтал построить свой дом возле фамильной кимберлитовой трубки, но теперь строил его на другом берегу одновременно Тихого и Северо-Ледовитого океанов, одновременно где-то за Чукотским морем и Беринговым проливом. Так показалось мне в ту минуту.

А я не строил никакого дома. И не собирался этого делать даже с этой вот подошедшей красавицей. И, вообще, ни с кем. Я мог улыбаться обретенной свободе. Я не раз улетал из Эдема к суровой прозе проживаемой жизни, которая для меня, как пишущего, вся заключалась в наблюдении за проблемами других, будь те хоть сучки, хоть задоринки. Своего бревна я не видел и замечать его в себе не хотел! Повторяю, на страницах своего ненаписанного романа меня ждал самый удивительный человек Александр Жирадов, а в жизненной прозе – самый заурядный экземпляр на земле – мой приятель Шуккерт, тоже чем-то похожий и непохожий на главного героя. Так, он тоже мог бы озариться загадочной улыбкой, но он никогда не улыбался. Особенно же ради всяких знакомств, поскольку считал глупым мило улыбнуться тому, кто, может, этого даже не терпел, как, собственно, не люблю этого даже я. И когда я увидел направленный на себя фокус улыбки невесть откуда взявшейся женщины, я точно не мог ей улыбнуться в ответ. Но об этом позже… Шуккерт, как сказано, никогда не улыбался и не спрашивал у других, почему они улыбаются. Одним словом, он никогда не лез в душу незнакомому человеку, познав человеческую породу с той точки зрения, как познает природу будущего бриллианта взявший в руки кусок алмаза его огранщик. Чем ценнее оказывался минерал и зазубреннее его природные грани, тем серьезней и невозмутимей становилось лицо Аркадия со вставленным в глаз специальным окуляром. Впереди он должен был пройти пять главных этапов: раскалывание, надрезы или распиливание, грубая обработка, полировка и контроль, но самое главное и первое – это планирование всего этого, имеющее, быть может, решающее значение. Он должен был проанализировать породу и выяснить, как произвести максимально разумные огранки, чтобы свести к минимуму отходы и получить от камня максимально возможную ценность. Я очень хорошо и зримо себе представлял, как мой Аркадий, расколов материал, принесенный ему его отцом Мироном, либо таким заказчиком, как Ехиднин-Толстых, ростовщиком и владельцем банка с ячейками, где хранились алмазы того же Мирона, покончив с первым этапом, раскроив крупный алмаз, переходил к его грубой обработке и огранил уже два бриллианта еще раз для придания им одной из округлых форм и облегчения операции с каждым. Он использовал… нет, не лазер, а простой вращающийся диск, в котором два алмаза вращаются в противоположных направлениях и… шлифуются друг о друга!

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.