Федор Метлицкий. Родина всех. Сборник стихотворений

Глава

В стихотворных образах сборника – попытка примирить утопию с реальностью. Где же родина, вне боли и одиночества, вне потерь?

В одинокой свободе сада?

В глубинной вере веков, открытой кладкой Х111 века под разрытой площадью старинного русского города?

В «яром, нетронутом рае» дымковских игрушек?

В могучем шествии рабочих людей на Пятой авеню в Нью-Йорке, где «уверенно бьют барабаны вечный ритм ликований в единстве»?

В новизне мира? "Какое счастье – новизны истоки в нас вечны, лишь ступи за край забот"?

Вывод книги: в «родине всех», куда должна вернуться заблудшая душа человечества. И в какие б ни канул свободы, Все томит меня ноша, как грех – Одиночество без заботы, Что излечит лишь родина всех.

МЕЖ БЕЗДНОЙ И ИСТОРИЕЙ

И ОТКРЫЛИСЬ ПРИЧИНЫ САМИ СОБОЙ

Душа в раскрытый космос опрокинута,

Летит над поделенною Землей,

Где в одиночестве была покинута,

Как в клетке, обреченная судьбой.

Нигде – границ, лишь светятся туманы,

Да и сама Земля – участник тех

Великих катастроф – законов странных,

Чья цель – иная, чем лишь наш успех.

Первый космический полет

Чем захлебнулся у телевизора

Всякий живущий на трудной земле?

Что отпустило, чем сердце пронизано,

Слез облегченья сдержать не сумев?

Это – уход в Иное Гагарина!

Может быть, все мы оттуда пришли?

Мир, где разладом мы не были ранены,

И было открыто величье причин.

Н Л О

Нервы все взбудоражены, обнажены

Всею голой Землей – беззащитно пред небом.

Что обещано диском света живым

Бьющим прямо в фонарь самолета нелепо?

Вдруг из диска лазерный луч на волне

Опустился на почву загадки-планеты,

И расширился конус его, побледнев,

Обнажив отчетливо наши приметы.

Как сильна гуманоидов сила луча –

Одинокость вселенной, далекой от дома.

Луч поднялся, и нас ослепил, не леча,

Белой вспышкой в кругах цветных обездонив.

Это правда? Космический голос глубин

Весь громадно чуток и осторожен.

Что он ищет – какой небывалой судьбы?

Чем взволнован я, в космосе не отгорожен?

И пришелец смутился, от нас отлетев,

И в зеленое облачко вырос непленно,

И летел в карауле, храня в чистоте

Неизвестную жизнь у края Вселенной.

Астронавт

Как это страшно – не на Земле

Жить, о ее угрозах не зная, –

И вдалеке не ведать о зле,

Далью его миражи развевая.

Что же дальше? В иное прорыв?

Вакуум, холод – среда обитанья?

Там, в невесомости, страшны дары,

Необратимость в земные страданья.

Легкие – крыльев моих пузыри,

Хрупкие кости и тонкие ноги.

Где-то на дне атмосферы Земли

Предки остались в начале дороги.

Как земноводные, стали чужды,

Нет, и не вспомнится близость былая.

Только лишь в памяти – прежняя жизнь,

И теплота, что нас вместе сбивала.

*

Да мыслимо ли исправлять миры?

Какая мука у звезды сверхновой,

Когда поля вопят, летя во взрыв,

Чтоб стихнуть в бездне пылью одинокой?

Они сражались до конца, дыша,

Но подчинились бытия движенью.

И мы, свободной волей жизнь круша,

От боли корчимся, ища спасенья.

И открываем связи с той звездой,

Как будто тем помочь себе мы можем…

А может быть, и наше поле ждет

Та боль свободы взрыва безнадежной.

*

И снова – путь из города в мой сад

От боли отвлеченьем – мимо, мимо.

Как ярко догорает листопад!

Уходит что-то в нас необратимо.

И снова – первозданный чужд хаос -

В сиянье света лунного в полнеба

Рыхлятся облака – пространство грез,

Торжествен дивный космоса молебен.

И, вырванный давно из духов тьмы,

Зарей на горизонте – город прочен,

И лишь вовне, за городом, томит

Остаток первобытных одиночеств.

Сиянье, перистость, провалы дыр…

Как небывало близко воскресенье!

Как долго уходил слепой наш мир

В самоустройств разорванных паренье!

И все же строит нас инстинкт Творца -

Асфальт шоссе уходит в ту же тайну.

Та одинокость пред сияньем царств -

Меж бездной и историей стоянье.

В свободу небывалых катастроф

Уходит взгляд, и все в глазах поплыло.

Летит он в светлый и бездонный ров,

Где так легко исчезнет все, что было.

*

Что в скорби, глубоко засевшей,

Как в мироздании порок?

Хотя земля в цветенье вешнем

Рождений влажных – в рай порог

*

История живет в сознании,

В проекциях его пути,

Рожденных бредовыми снами,

Где полных истин не найти.

Обрывочна, рождаясь зыбко,

Как движущиеся облака,

Уходит, оставляя слепки

Лжи образа в словах, руках.

*

Творцы: мир современный – ходуном,

И в форме не застыл для обобщений;

Певцы: о красоте лишь об одной,

Как бы она – не из смертельных щелей.

Плановики: на боль – ножами схем,

Как будто жизнь не в обоюдном ладе,

Горбами власти над природой сев,

Но в ткани той живой – есть боль расплаты.

*

Нас формирует день – тематикой редакций,

Каких-то юбилеев, дат, погод,

И мысль в своем вниманье – адаптаций

Лишь результат – куда ее несет?

День сам в себе, в истории – самоцелью

Куда-то раскрывает интерес.

А что – во вне, что всем, себе ли ценно?

А может, там вся правда позарез?

О красоте

Зачем вам знать, как вырывают с кровью

все прежнее, а без него – не жить,

чтό в муке ожиданья в изголовье

безмерной чернотою оглушит?

Мать, перед тем как тело уносили –

какому подотчетная суду? –

сказала сестрам:

– Чтобы все… красиво, –

на место ставя вашу красоту.

Молебен

Роскошь отсвечивающего иконостаса,

Пышное золото – это ли рай?

Боже (кто знает?), спаси эту массу,

Выведи в твой поражающий край!

«Князя Игоря» ли декорации,

В оперном – родина подлинных чувств?

Древней ли веры в спасение краски?

Черные братья – уже чересчур.

Что за мистерия – не для игры там

Души в надежду всерьез вовлекла?

Спор философский не кончен – открыта

Тайне душа и в грядущих веках.

Тайная страсть

Что нашел я – жило во мне свойством.

Ясность тупо саднила всегда.

И недаром влекло беспокойство

Нерешенности – чеховский дар.

Лишь в тревоге неясной – движенье,

Уточненье, открытье себя.

Не конечно мое озаренье,

Лишь за ним, в новой смуте – весь я.

Там – покой истин новых и полных,

Чтобы снова саднили чужим.

Снова нужно глядеть в тот бездонный

И извечный колодец души.

Новый год

Вновь поэты – о торжестве лесном заснеженном,

Не узнав вековечных оттенков тоски,

Вновь рождественской сказкой мечты отдаленной

Мир весь сентиментален, себя не открыв.

В детях – счастье все позабыть – космонавтов

В дивном блеске игрушек планеты иной.

Ну, а мир – он все давно понимает,

Чтобы вспыхнуло так беззаботно оно.

*

Смеется человек. Смеется гостья.

То смех забот и любопытства, пуст.

Какая бездна отделяет грозно

Ее от моей боли – не пробьюсь?

Какая глубина меня незнанья

Оставила в сиротстве бедный дух?

Но лишь пронзит чистейших чувств признанье –

Боль обнажится, утончится слух!

*

Выпускницы плачут, уткнувшись в цветы.

Что уходит – звонком безмятежным и вечным?

Ничего не известно, и больно не стыть

И не знать о несбывшемся и не встреченном!

Это жизнь – нестерпимо манящая даль,

Только даль, пусть будет их путь заурядным,

Жизнь всегда начинается. Мы – навсегда.

Пусть ничто не свершилось – таимся зарядом.

*

Встреча двух союзников – слез исторженье –

Разве я такого не испытал,

Как того пораженное воображенье,

Кто на Эльбе себя схоронить завещал?

Был и я на встрече народов размытой,

Открывалось и мне их иное лицо.

Непонятное в душах было разлито,

Слов в открытую не было у подлецов.

На всемирных ярмарках – зорях грустящих

О единстве, где жить мне не суждено,

В ритуалах сделок – доверьях светящих,

И угаснуть им в памяти не дано.

*

Не привычные вечера

В дни рождений и даты фиксированные –

Собирает нас вечная страсть,

Чтобы лучшие годы не сгинули.

Так в слепящую даль Одиссей

Уходил, как в мираж бесконечный,

И вернулся ни с чем, поседев,

Пожилой Пенелопе навстречу.

*

Ставшая иной, природной драмой,

Ясная Поляна в естестве.

Занесло из нашей жизни странной

В мир иной чистейших горьких вер.

Как целебны соприкосновенья

И слияния с чужой судьбой,

Чьи страданья, боли, возрожденья

Хоть на миг становятся тобой!

Наконец открытые глубины

Человечьей боли и надежд

Мне ясны, и нет судьбы-чужбины

Нам чужой, и мы едины впредь.

Общая ль судьба? – в лесу затерянной

Без креста могилки – мы одни.

Как хотел он раствориться в вере

В вечность, шелестящую над ним.

На рынке

Поражают свежестью розовой туши,

Веселят роскошно парные куски.

Поросята белы, окровавлены уши, -

Как христосики, сняты с крестов – на лотки.

Чье-то мясо хваля: хорошо от склероза!

В шубах пара прошла, как будто в броне.

Ни намека сомнения, ни вопроса

(Жизнь в бездумно сосущем чреве – прочней).

Смотрит доченька в страхе: «Какая гадость!»

На костре опаленная шкура бела.

«Поскорее уйдем!»

«Ну что ты, не надо».

И такая боль за родную ожгла!

*

Я вышел на Красную площадь,

В истории вольный полет,

Где башни сказочной мощи,

Нетронутой силы оплот.

Когда-то в спасенье, не в почести –

В наш век возрожден мавзолей.

Неужто странной очереди

От сказки той веселей?

В расчете взнесенная кем-то

И боль родни оскорбив,

Гонителя интеллигентов

Мумия – в чудо призыв.

По каменной шири разиней

Иду, как в беспамятном сне,

И вижу – здесь площадь разрыли,

Как душу, в кладке-броне.

Черна мостовая – дровами

Тринадцатый век обнажен.

Что в нас, зеваках, дремало,

И вдруг родным обожгло?

Какой же светит опорой

Глубинная вера веков?

То родины сняты заторы,

В которой бессмертно легко.

Вечный огонь

Это в нашей крови – в облетевших веток свободе

Парка стройного – так печаль высока!

Что же мы в пустоте по плитам дорожек проходим?

Нам свобода от мимо снующих так далека.

Здесь единства знаки каждому зримы отдельно.

Древним вечным огнем в нас обвык

неизвестный солдат,

И невесты фата лишь белым краем заденет

И в свое упрямое счастье уйдет навсегда.

Вот она – прощальная яркость и длинные тени печали,

Непонятной печали солнцем оставленных ниш.

И стена кремлевская – в нас старинным молчаньем,

И еще неизвестным – за гребнем –

райского города крыш.

На север от Москвы

На пятачке земли – так жизнь густа!

Лишь выберешься из Москвы на север –

Набито селами, и все места

В бессмертие историей засеяны.

Как силы юны – кружева плести

Нежнейших вер – наличников оконных,

Нетленно крепость духа пронести,

Не надорвав в тревогах современных.

Дух перегонов конных здесь – гуляй

И в безграничье сил тяни, Икарус,

Пусть в обмороке снега спят поля,

Где люди потаенно затерялись.

Здесь жизнь надежна в наслоеньях лет,

И дальше – всюду по земле бескрайней.

Я ухожу в тысячелетний свет,

Что не убить в нас никаким стараньем.

Грумант

Корабль АН СССР – в мальчишьем уходе

В таинственный сумрак иных, в снегу, берегов.

И в темных остатках сруба что-то находит

Душа, откликаясь на кровный, таинственный зов.

На кости китовой – что имя поморское, гордо,

Как солнце России, бессмертно живое «Ондрей»?

И что в суровом «Преставися мирянин от города»

На темной доске –

Что в ночи северной ей?

*

Как и не было грусти!

– Разве пора?

Дымковские игрушки –

Яр, нетронут рай.

Женихи, невесты

Пялят точки-глаза –

Пули жизни тесной,

Без сомнений телеса.

Всех желаний веер,

Спектром жизнь ярка,

В животворной вере

Феерия индюка.

Деревня

Художники-бородачи странны,

Их опасаюсь, избранно смотрящих.

Но вот – пейзаж игрушечной страны!

Ее, как нашу душу, создал пращур.

Игрушкой в пятнах – весь заляпан, холст

Мой дух в наивность первых вер уводит, –

В деревне небывалой я не гость,

Здесь все, чего хотел бы на исходе.

Старушки

На выставке комнатных нежных

Растений – старушек душа

Вся светится в спорах прилежных –

Судьбы утончившийся жар.

Белопероне капельная,

Калерия, флоксы в саду.

Цветное вечное пение –

Бессмертье невыцветших душ.

*

Провинция нетронуто звенит

В душе народной воздухом доверий –

Откуда-то из древних вер возник

И не исчез, и обновленьем веет.

___

Свет окраин твоих – неизвестность,

Остановлен вне времени век.

В глупом, чистом теряется скепсис,

Все неверье эпохи калек.

*

Где-то в северной глухомани –

Опустевший, в зиянье окон

В веке нашем антигуманном

Гибнет русский наш Парфенон.

Староверский храм непокорный,

Не для пользы, а для души,

Проносил сквозь столетия гордо

Веру в новую чистую жизнь.

Предрешен канцелярской бумагой

И покорен смирившийся люд.

Но всегда в непонятной отваге

В нем чудесные силы встают.

Вот студент, искавший опоры,

Поняв плотницкую чистоту,

Взялся методом переборок

Воскресить былую мечту.

Пусть и долго это, и скудно,

И испуг, и зависть порой,

Но стоит там храм неподкупный

С той поры, в глухомани лесной.

Бабка-художница

Трагедия судьбы – избенки нищей,

Великое терпение и глад,

Где вырвано родное – в то огнище

Ушел – пресветлым утром! – муж-солдат.

Там бабы Любы время отшумело.

А нынешние – пуст и чужд их взгляд.

Кого б рядком – для слова, не для дела,

Ведь ей не много надо – был бы рад.

Какое ей богатство – серебристый

Туман над речкой, где стояла с ним,

И травы изумрудные, и чистый

Зеленый гнется лес – из той весны!

И снова силы юные, как прежде,

И страшной пустоты как будто нет,

И краски ль это, или взлет надежды

В последней и томящей тишине?

*

На Руси – христианства тысячелетье.

Кто сказал: нет древней русской души,

Что она родилась в первозданном полете,

А не светлою церковью видела мир?

Кто сказал, что тысячелетье бесследно?

Ваша вера выдержать век не смогла!

Возвращается нечто, что было последним

В человеке, чтоб гнева боль не сожгла.

В ГЛАЗАХ ЦВЕТНЫЕ ПЛЯСКИ

Выставка

Захожу – и вспышка аккордами красок!

Оживают пейзажи безбольной страны.

Исчезает с лиц открытых бесстрастие

И в доверии души обнажены.

Выхожу – и улица в ярком цветении.

Но проходит минута – окрестность уже

Вновь тускнеет в загадочном осложнении,

В равнодушии толп снова трудно душе.

Художники на Арбате

Выйти, выйти мы договорились

В улиц сырость открытую – чем

Разогнать непонятную примесь

Грустных чувств, не пригнувших совсем.

Может, этому быть на Арбате?

Ах, как верно стремилась душа,

Как раскрылась художникам-братьям,

Словно вышла на волю дышать!

Чем так мило новое племя

Наработанных попусту сил,

И кого отвергнуло Время

И Союз художников скрыл?

Здесь рисуют профили новые,

Оттеняют смелость одежд,

И смешения здесь модерновые

Форм и стилей – пробитая брешь.

Милы зданий нежные краски

То ли памяти, то ль новизны –

Реставратор припомнить старался,

Как мечту, старинные сны.

*

Раскололось мое застывшее,

Устоявшейся жизни склероз.

В споры авангардистов я вышел –

В молодых художников рост.

Я не знал, что пивные кружки,

Современной воблы хвосты

В измерениях новых кружат –