Юлия Высокопоясная
Хмурдяк. Он появился из тишины…

Книга первая

История

Хмурдяка

– ◆ —

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ

Начало

– ◆ —

Первый выдох

– ◆ —

В самом начале не было ничего особенного.

Просто ночь. Просто огонь. Просто двое.

Двое людей сидели у костра где-то в том промежутке времени, который потом назовут историей, – хотя тогда никто ещё не знал, что это история, и никто не собирался её запоминать. Огонь был небольшой, чуть больше кулака, и горел так, как горят все честные огни: неровно, капризно, то съёживаясь до дрожащего уголька, то вдруг вспыхивая жёлтым языком, словно хотел что-то сказать и никак не мог подобрать слов.

Один из двоих только что потерял что-то важное.

Не вещь – вещи теряются и находятся, это не страшно. Не человека – люди уходят, и это больно, но это понятная боль, у неё есть имя и есть форма. Он потерял нечто, у чего нет ни имени, ни формы, и именно поэтому потерю было так трудно описать даже самому себе: веру в то, что завтра будет лучше, чем сегодня. Просто тихую, негромкую уверенность в том, что утро имеет смысл. Что есть смысл просыпаться.

Он сидел и смотрел в огонь – не на огонь, а сквозь него, туда, где уже ничего не было. Взгляд его был пустым не от глупости и не от равнодушия, а от той особой опустошённости, которая наступает, когда человек израсходовал все свои слова изнутри и теперь просто молчит – не снаружи, а насквозь.

Второй сидел рядом и не знал, что делать.

Он был хорошим человеком – важно это понять с самого начала. Он не был равнодушным, не был трусливым. Он просто не знал. Никто не знает, что делать рядом с такой тишиной. Эта тишина была живой – она дышала, она давила, она занимала место в воздухе, как занимает место вода в сосуде. Она вытесняла кислород, сгущалась, превращалась в нечто почти физическое – в давление на грудь, в тяжесть на плечах.

Второй человек чувствовал, как тишина требует от него действия. Любого. Хоть какого-нибудь – лишь бы разрезать её, как разрезают ткань, чтобы она перестала быть цельной.

И он открыл рот.

«Всё будет хорошо», – сказал он.

Три слова.

Они не значили ничего. Он сам это знал – в ту же секунду, как произнёс. Он не знал, будет ли хорошо. Не мог знать. Никто не мог. Будущее было непрозрачным, как зимнее стекло, – можно угадать за ним какие-то силуэты, но нельзя сказать наверняка, что именно там стоит. Но слова вышли – тёплые, круглые, удобные, как речные камни, отполированные водой до такой гладкости, что приятно держать в ладони. Они заполнили тишину так, как вата заполняет рану: не лечит, но хотя бы не болит прямо сейчас.

Первый человек кивнул.

Не потому что поверил. А потому что было легче согласиться, чем продолжать сидеть внутри тишины, которая давит. Иногда кивок – это не согласие. Это просто способ вздохнуть.

Огонь потрескивал. Где-то далеко кричала ночная птица – один раз, коротко, и замолчала, будто сама испугалась собственного голоса.

И в ту же секунду – точно в ту же, не раньше и не позже, как будто вселенная ждала именно этого момента – что-то изменилось. Не в огне, не в небе, не в воздухе. Где-то между правдой и вежливостью, в том тонком пространстве, где слова уже произнесены, но ещё не стали ложью – там что-то уплотнилось. Что-то, чего раньше не было, обрело плотность. Потом – вес. Потом – форму.

Маленькую. Серую. С бородой.

Первый хмурдяк появился на свет без крика, без света, без торжества. Он просто стал – тихо, как оседает пыль, как замерзает вода, как кончается день. Посмотрел на одного человека. Посмотрел на другого. Посмотрел на огонь между ними. Понял всё, что нужно было понять.

Сел чуть в стороне – там, где тень была погуще и полутьма надёжнее. Кружка оказалась в руке сама собой, как будто всегда там была, как будто рука без неё была бы неполной – как слово без последней буквы.

Он не вмешивался. Не комментировал. Не утешал и не обвинял. Просто смотрел – внимательно, терпеливо, с тем особым спокойствием, которое бывает только у очень старых деревьев и у тех, кто по-настоящему понял: торопиться некуда, потому что всё уже происходит.

Так начался отсчёт.

Как их становилось больше

– ◆ —

Люди говорили «всё будет хорошо» всё чаще.

Не потому что стало хуже – хотя иногда и хуже тоже. А потому что они обнаружили: эти три слова работают. Не как лекарство – лекарство меняет что-то внутри. А как повязка: закрывает, чтобы не видно было. Куда ни приложи – перестаёт кровоточить на вид. Горе – затыкается. Тревога – затыкается. Страх – тоже. Ненадолго, конечно. Но пока затычка держится, можно не смотреть на то, что за ней. А люди, надо сказать, очень не любят смотреть на то, что за затычкой.

С каждым таким выдохом рождался новый хмурдяк.

Они возникали беззвучно и ненарочно – как возникает иней на стекле в морозную ночь: никто не просил, никто не планировал, просто условия совпали. Условие было одно: живое сочувствие, упакованное в слова, которые звучат правдой, но правдой не являются.

Они появлялись везде, где люди жили плотно и говорили друг с другом много. В деревнях у рек, где по вечерам собирались у общего огня и утешали друг друга после неурожая, после болезни, после смерти скота. В городах с мощёными улицами, где соседи кричали друг другу через окна и где слова летали в воздухе плотнее, чем голуби. На постоялых дворах, где путники, намёрзшиеся и усталые, обменивались новостями с дороги и неизменно заканчивали каждую историю одними и теми же словами – будто это была обязательная формула, без которой рассказ считался незаконченным.

Каждый новый хмурдяк был немного другим – как бывают немного другими снежинки, хотя все сделаны из одного и того же. Один был чуть выше, другой – с более густой бородой, третий щурился левым глазом. Но в главном они были похожи: все маленькие, все серые, все с кружкой, и все – наблюдатели. Никто из них не умел и не хотел вмешиваться. Это было не правилом, которое кто-то установил. Это было просто частью их природы, как часть природы реки – течь вниз.

К тому времени, которое люди потом назовут средними веками – хотя хмурдяки всегда находили это название странным, потому что не понимали, где начало и где конец, чтобы считать середину, – их стало несколько сотен. Может, больше. Они не вели счёта. Счёт – это людская привычка, рождённая из страха потерять. Хмурдяки ничего не теряли – они просто были, а потом некоторые из них переставали быть. Это было другое.

У каждого из них было имя.

Не то имя, которое дают при рождении – торжественно, с намерением, с надеждой, что ребёнок вырастет и оправдает звук. У хмурдяков не было рождения в этом смысле. Имена возникали сами – медленно, как проявляется изображение на старой фотографии: сначала ничего, потом смутный контур, потом вдруг резко и ясно – вот оно. Имя приходило из того, за чем именно каждый наблюдал, из того, как держал кружку, из того, в какое время суток предпочитал сидеть у людских домов.

Так появились имена, которые больше не произносит никто, кроме одного – последнего, кто их помнит.

ЧАСТЬ ВТОРАЯ

Те, кто ушёл

– ◆ —

Имена ушедших

– ◆ —

Хмурдяк помнит их всех.

Это единственное, что он делает с прошлым – помнит. Не скорбит, не тоскует, не перебирает воспоминания с нежностью, как перебирают пожелтевшие письма. Просто помнит – так, как помнит хорошо сделанная вещь форму рук, которые её держали. Кожаное кресло помнит его плечи. Старый нож помнит хватку. Хмурдяк помнит тех, кто ушёл, – не потому что решил помнить, а потому что они стали частью его, как становится частью берега река, которая его точила столетиями.

Их было много. Некоторых он знал хорошо – настолько хорошо, насколько хмурдяки вообще знают друг друга, что не очень много, но всё же. Некоторых видел лишь мельком на больших собраниях, где они раз в несколько столетий сверяли наблюдения, – молча, коротко, расходились в разные стороны и не виделись снова до следующего раза.

Вот их имена. Те, что остались.

Брюмь

– ◆ —

Брюмь был первым и самым старым из всех – настолько старым, что даже другие хмурдяки, привыкшие к большим числам, затруднялись сказать, сколько именно столетий он прожил. Он сам не знал. Или знал, но не считал нужным говорить – это с ним бывало.

Он наблюдал ещё за первыми городами – теми, где улицы были просто утоптанной землёй, твёрдой от тысяч ног, а дома складывались из необтёсанных камней без раствора, и щели между ними затыкали мхом и глиной. В таких домах зимой промерзали углы и пахло дымом насквозь – из стен, из волос, из одежды. Брюмь сидел в этих углах и слушал, как люди утешают друг друга над больными детьми, над павшим скотом, над зерном, которое не взошло.

Брюмь был тихим даже по хмурдячьим меркам – а это уже что-то значит. Он мог просидеть на одном месте несколько лет, не двигаясь почти совсем, наблюдая за одним и тем же двором, одной и той же семьёй, одним и тем же повторяющимся кругом: надежда – разочарование – утешение – снова надежда. Круг не менялся. Только лица менялись – уходили старые, приходили молодые, и молодые повторяли то же самое, что повторяли старые, с той же искренностью, с той же верой, что на этот раз будет иначе.

На этот раз не было иначе. Но Брюмь не осуждал. Он просто смотрел.

Кружка у него была самая большая из всех – тяжёлая, тёмная, с двумя ручками, такая, что нужно держать обеими руками, как держат что-то очень ценное или очень горячее. Говорили, что в ней умещается больше, чем кажется снаружи, – что она глубже, чем должна быть при своём размере, как некоторые колодцы глубже, чем позволяет здравый смысл. Брюмь никогда этого не подтверждал и не опровергал. Он вообще редко что-либо подтверждал или опровергал.

Он ушёл первым из всех – тихо, как и жил.

Однажды утром его просто не стало. Не было никакого прощания, никакого знака, никакого последнего взгляда. Просто рассвет пришёл – и Брюмя не было. Так бывает с туманом над рекой: был, густой и белый, стелился по воде – и вдруг поднялось солнце, и нет его, и даже не скажешь точно, когда именно исчез. На месте, где он просидел три столетия, осталась только примятая трава в форме маленькой фигуры – как отпечаток, как память земли о том, кто на ней сидел. И кружка с двумя ручками, поставленная аккуратно, без спешки. На следующее утро исчезла и она.

Хмурдяк нашёл это место несколько лет спустя – случайно, проходя мимо по каким-то своим негромким делам. Остановился. Постоял. Посмотрел на траву, которая давно уже поднялась и не помнила ничего. Ничего не сказал. Пошёл дальше.

Что тут скажешь.

Хмарь

– ◆ —

Хмарь была единственной среди них, кто иногда позволял себе улыбнуться.

Не часто – может быть, раз в несколько десятилетий, и только в те моменты, когда была совершенно уверена, что никто не смотрит. Улыбка у неё была странная – не та улыбка, которую улыбаются от радости или от удовольствия, и не та, которую улыбаются из вежливости. Что-то среднее между первым воспоминанием и последним сожалением. Как будто она вдруг, на секунду, вспомнила что-то такое, что давно решила не вспоминать – и на эту секунду всё равно вспомнила, и это было одновременно хорошо и больно.

Хмарь наблюдала за детьми.

Не потому что дети были проще взрослых – это было бы неправдой, и Хмарь не терпела неправды даже в собственных мыслях. Дети были сложнее взрослых во всём, что касалось чувств, – они чувствовали острее, ярче, без той защитной плёнки усталости, которую взрослые нарастили на себя за годы. Хмарь наблюдала за детьми потому, что именно у них можно было видеть то, что она изучала с самым пристальным вниманием за все свои столетия: момент, когда заканчивается вера в то, что мир устроен справедливо.

Этот момент у каждого свой. У кого-то он наступает в пять лет – когда тебя наказывают за чужой проступок и никто не слушает объяснений. У кого-то в десять – когда умирает кто-то любимый, и взрослые говорят, что так бывает, и это правда, но легче от этого не становится. У кого-то в сорок, в пятьдесят – поздно, мучительно, с особой горечью запоздалого открытия. Хмарь умела видеть этот момент заранее – за несколько лет, иногда за десятилетия, как опытный садовник видит в ростке то дерево, которым он станет.

Она наблюдала за одной деревней триста лет.

Триста лет – это много поколений. Это деды, отцы, внуки, правнуки. Она видела, как одни и те же ошибки переходят из рук в руки, как семейная посуда: не потому что люди плохие и не потому что они не хотят иначе. А потому что правда, которую дед понял в старости – с трудом, через боль, заплатив за неё годами, – к внуку не доходила. Он шёл своим путём. Сам набивал те же шишки. Сам узнавал в своё время, своим способом. И это было, наверное, единственным способом – потому что чужой опыт не усваивается, как чужая еда не питает.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.