Александр Ломтев
Путешествие с ангелом. Роман в рассказах и отвлечённых рассуждениях

Часть первая

Путешествие с ангелом
Лирическое повествование с философскими отступлениями по поводу и без

Кому суждено быть повешенным – не утонет. Я тонул раз восемь. Первый раз – когда мне было лет шесть. На тёмной воде речки Сатис лежал первый звонкий прозрачный лёд, и ребятня с соседних улиц, перепрыгивая через узкие извилистые промоины вдоль берегов, скользила по этому ненадёжному льду, испытывая восторг вперемежку со страхом. Это называлось «зыбить». За старшими ребятишками перебрался на лёд и я. Скользя по зыбкому ледяному стеклу, я чувствовал, как оно прогибается и потрескивает, но страха не испытывал. В промоинах, словно в древних зеркалах, отражалась старая колокольня.

На всю жизнь врезалась в память эта картина: белые берега, чёрные точёные ветви деревьев, голубой лёд с прозрачно-чёрными промоинами заберегов и разноцветные фигурки катающихся по ненадёжному зеркалу. Эту картину я увидел значительно позднее, но сразу узнал её – «Охотники на снегу» Брейгеля. Зима глазами ребёнка – свет, контраст, прозрачность пространства и безмятежность…

А потом я заметил красивую льдинку у самого обреза льда, потянулся за ней и оказался в чёрной ледяной воде…

На берег меня выволок подросток из соседнего дома, а выволочку мне устроил отец. Но засыпая, растёртый самогонкой и напоенный чаем с малиной, вдруг радостно вспомнил, что, пока не подошла помощь, я сам держался на воде, барахтая руками и ногами.

Потом, летом, я, точно так же барахтая конечностями, сам научился плавать. А ведь мне положено было бы бояться воды…

Почему?

Полустёртое подростковое воспоминание. Мы с другом Юркой Рыжовым едем на мопедах по горячему летнему асфальту, вокруг буйствующие разнотравьем луга, деревня весело дымит субботними баньками.

Натужно ревя двигателем, нас обгоняет старенький бензовоз. В кабине трое – двое мужчин и молодая женщина. Женщина в цветастом платье смотрит на нас с иронической улыбкой, и мы как по команде поддаём газу, стараясь не отстать от машины. Какое-то время мы идём вровень, переглядываясь с весёлой женщиной. Дорога идёт круто в гору, и бензовоз еле ползёт, так что мы даже чуть вырываемся вперёд. У самой вершины холма мой мопед вдруг зачихал, и мы тут же отстали. Бензовоз пропал за горой.

И вдруг прямо перед нами звучит оглушительный взрыв! Над горой поднимается клуб чёрного дыма. Наддав газу, мы выезжаем наверх и видим перевернувшийся горящий бензовоз и мёртвых людей рядом. Медленно, словно во сне, мы подошли поближе. На обгоревшей траве лежала женщина. Платье сгорело, сгорели волосы, и на голом коричневом черепе отсвечивало бликом солнце.

Юрка вдруг бросился к ближайшим кустам – его буквально вывернуло наизнанку. А я стоял над трупами в чёрной траве, словно оглушённый, и одна мысль не давала мне покоя: как это – только что молодая весёлая женщина улыбалась мне, и ветру в окно, и солнцу, радовалась жизни, и вдруг – раз! – и всё для неё остановилось, всё теперь под знаком «было», и она теперь только «была» и никогда не «будет». И что было бы, если бы мы не отстали от бензовоза, если бы не забарахлил мой мопед?..

– Вот как это так, – говорил вечером на сеновале, где мы заночевали, Юрка. – Вот живёт человек, живёт – и что? Ну, хоть что-нибудь остаётся?

Теперь он точно знает ответ. Он погиб в автокатастрофе где-то под Москвой. Но мне не расскажет, весточки не подаст. А может быть, и подаёт какие-то знаки, да я не вижу, не понимаю?

Утро. Свежая после ночного дождичка тополиная листва. Двухэтажные домики с наличниками рядом с хрущёвскими пятиэтажками – Арзамас. Хорошо, когда тебе чуть за двадцать, когда лето, когда ворох надежд и ни одной потери за плечами. Даже бредущий к ближайшей пивной алкоголик в майке и спортивном трико с пузырями на коленях не раздражает глаза.

Ты бежишь, запыхавшись, к автобусной остановке и чувствуешь, что успеваешь на автобус, на который надо успеть, чтобы не опоздать на первую пару в родной пед имени Гайдара. Тётка, ведущая старославянский, почему-то жутко тебя невзлюбила, и опоздать никак нельзя.

И вот когда на всех парах ты подлетаешь к автобусной двери и готов привычно ввинтиться в пассажирскую кашу, что-то холодно коснулось сердца и заставило резко остановиться. Гражданка, бежавшая следом, толкнув плечом, ворвалась в салон, дверь со скрипом захлопнулась, и автобус, газанув, медленно тронулся.

А ты поплёлся в институт пешком.

…На перекрёстке в квартале от института автобус лежал на боку. Уткнувшись в него мёртвым быком, стоял КамАЗ. В брюхе автобуса что-то покрякивало и взбулькивало, пахло горячим маслом, бензином и палёной резиной. Уже выла где-то приближающаяся скорая, уже разворачивалась поперёк улицы гаишная машина. Сидел, прислонившись к жёлтой крыше автобуса, оглушённый водитель, прохожие помогали окровавленным пассажирам выбираться в разбитые окна наружу. Тётку, обогнавшую тебя на остановке, вытащили без сознания – рука неестественно вывернута, лицо в крови. Плач, стон, крики, тёмные неприятные пятна на асфальте…

В институте ты ничего не видел и ничего не слышал. Всё думал: почему я не сел в автобус? Почему?

Потом, десять лет спустя, когда на порогах грузинской речки Алазани что-то заставит тебя направить свой плот к берегу, ты, стоя у трёхметрового кипящего водопада, задашь тот же вопрос: почему?

И ещё позже, двадцать лет спустя, тот же вопрос будешь задавать себе, рассматривая обломки упавшего вертолёта. Вертолёта, на который ты опоздал. Почему?

Но возможно, что главный вопрос ты задашь себе за секунду до смертного часа, когда уже абсолютно точно будешь знать, что твой земной путь закончен, что душа твоя вот-вот покинет то место, в котором обитала всю твою жизнь. Когда поймёшь вдруг, что ничто не важно и важно абсолютно всё, что всё, что ты делал и ценил, оценивать теперь не тебе, что всё, что у тебя было, – было дано тебе на время, взаймы, и теперь сроки займа истекли… И какой вопрос белой молнией сверкнёт тогда в твоём гаснущем сознании? Может быть, – почему?!

Наташка. Что осталось в памяти? Кудрявые волосы, белые зубы на фоне тёмного от загара лица. Крепкие стройные ноги, от взгляда на которые сладко ныло в груди и тяжелело в животе. И всё?

Крыша огромного сарая (такие сараи ещё были тогда в городе, и на чердаках некоторых из них даже доживали ещё свой век голубятни с турманами, «павлинами» и обычными сизарями), лето, запах тополиной смолы и твёрдое ощущение бесконечности жизни. Из слухового окна тянуло сырым тленом. Сарай предназначался к сносу, и уже сорваны с ветхих дверей замки, вывезены заплесневелые банки с вареньем, крытые промасленной бумагой, замотанной суровыми нитками (подумать только: был мир, в котором ещё не существовали полиэтиленовые крышки!), кадки с прокисшей капустой опростаны в трёхлитровые «баллоны», перепрятано по иным кладовым всё ценное с точки зрения скупого и скучного взрослого мира. Но осталось ещё очень много гораздо более ценного в глазах двенадцатилетних мальчишки и девчонки.

Наташка ловко пробиралась среди балок чердака, переступала через коробки, забытые тюки, пружины издохшего матраса и, время от времени оборачиваясь, блестела в сумрак белыми зубами.

Косые лучи света, падающие на бесценную рухлядь из прорех в крыше, делали чердак похожим на трюм забытого парусника или подвал старинного замка.

– Смотри! (Стеклянный шар, в котором, словно в неведомом мире, в чужом измерении, плавал уменьшенный и перевёрнутый наш. И два подростка глядели в этот мир и видели себя маленьких и перевёрнутых.)

– Смотри! (Коробка, набитая фантиками. Целая коллекция шуршащих одёжек «Мишек на Севере», «Красных маков» и «Раковых шеек».)

А это наш закуток. Вот знакомые велосипедные эмблемы, приколоченные отцом к стене, вот забытый гранитный валун – гнёток к капустной кадке, вот…

Вот в старой тяжёлой раме под мутным стеклом фотография бабушки с дедушкой. Дедушка совсем чужой, незнакомый усатый мужчина. То ли он сгинул где-то на фронтах Первой мировой, о которой в голове смутные образы, перепутавшиеся сразу и с Наполеоном, и с Александром Невским, и с Чапаем. То ли замёрз, возвращаясь в родную деревню с заработков и не дойдя до крыльца ста метров.

Бабушка… Бабушка лежит в моей комнате уже несколько лет. В доме пахнет лекарствами и ещё чем-то особенным, для чего нет слов и о чём не рассказать.

Иногда она достаёт из-под подушки конфетку, подзывает меня и тайком даёт, жарко шепча на ухо: ты мой любимый. Я любимый! И нет такой просьбы, в которой можно было бы отказать. Сбегать в аптеку, поправить подушку, рассказать, о чём полушёпотом говорили давеча мама с папой на кухне… А потом – приоткрытая дверь, младший брат у бабушкиной постели, конфетка из-под подушки и тот же шёпот: ты мой любимый! Словно отобрали что-то очень важное и дорогое! Вот и пусть валяется эта фотография с бабушкой тут, пусть до конца света смотрит усатый дедушка на кованый рассохшийся сундук с нафталиновым тряпьём и мышиными гнездами.

Бабушка лежит на своей кровати и упорно смотрит в сумеречный угол комнаты, за шкафом. Она видит там то, что не видят все остальные.

– Мама, что ты?

– Вон она стоит, за мной пришла.

– Кто?

– Смерть.

Страшное нечто – Смерть – приходит к бабушке всё чаще. А убежать, скрыться бабушка не может – ноги её не ходят уже много лет. Как это: ноги – не ходят?!

Наташкины ноги стройны, загорелы, и только светлые чёрточки заживших царапин виднеются на крепких икрах. Глаза Наташки сверкнули падучей звездой. Она кинулась к валявшемуся в куче хлама голубому глобусу и полетела вниз. Я бросился за ней, почувствовал, что пол чердака уходит из-под ног, успел царапнуть рыжий бок Африки, больно ударился о какой-то угол и пришёл в себя уже в погребе. Ниже лететь было некуда.

Наташка передёрнула голыми плечами:

– Как в могиле! – Загорелая кожа её подёрнулась гусиными пупырышками.

Мы смотрели вверх, в четырёхугольный лаз, и надеялись, что деревянная лестница из погреба ещё не совсем сгнила. Но лестница, почувствовав, что сарай брошен и она уже больше никому не нужна, тихо истлела. Пришлось мне подсаживать Наташку (тише ты, сандалей по уху!), а потом она вытягивала меня с помощью остатка хоккейной клюшки. Ссадин на коленях прибавилось, но жить было весело…

Ах, как тепло на белом свете! Это же так ясно любому выбравшемуся из сырого погреба. Как мягко светит солнце, склонившееся над самой крышей (а вот только что было утро!), как знакомы запахи дома.

А у дома люди, среди которых почему-то много совсем чужих. И мама в чёрном платке.

– Мам, а что?

– Бабушка умерла…

Голос

Старая монастырская стена. Тёмно-красный кирпич с аккуратными, вылизанными временем серыми прослойками цемента (в который, согласно преданиям, добавляли яичный желток для особой крепости; это сколько ж нужно было яиц!), железные скобы, источенные дождями, ветрами и солнцем, труха под коленками и затхлый воздух – так, должно быть, пахнет само время. Запах времени, запах веков, запах сухого мха на месте старых дождевых протёков, запах чистой пыли.

Мне десять лет, я ползу по какому-то каменному проходу в толще монастырской стены, светя себе маленьким квадратным фонариком, и размышляю: когда же здесь последний раз ступала нога человека? Точнее – живот. Когда этих камней последний раз касался живот ползущего человека? Мне и в голову не приходило, что взрослый человек в эту каменную трубу просто не пролезет. Я верил, что ход ведет меня или к кладу, или к забытым манускриптам, или, на худой конец, к прикованному к стене скелету в монашеском истлевшем одеянии.

За мной, сопя и тихо переругиваясь, ползут мои приятели, мои дворовые братья. Пацаны, с которыми я облазил всё, что можно облазить, мастерил «поджиги» – самодельные пистолеты, которые на десятый выстрел взрываются в руке, разворачивая ствол цветочными лепестками, ловил туманными утрами окушков в заводях Сатиса и через понедельник начинал новую жизнь с обязательной зарядкой, обливанием холодной водой и с секцией то бокса, то борьбы, то авиамоделизма…

В поисках тайного штаба для нашей тайной организации мы не могли не добраться до монастырских построек, и мы до них добрались.

С «лицевой» стороны монастырь выглядел вполне светско: театр (там, где раньше стояла рака с мощами святого Серафима Саровского), хозяйственный магазин (храм Всех Святых), телевышка (колокольня) и тому подобные госучреждения. Но «с изнанки» монастырь ещё хранил свою отрешённость от меняющейся жизни, берёг свою пыльную рухлядь – тайны, легенды и загадки. Какие-то заколоченные окна, тёмные железные, намертво запертые двери, чёрные провалы и пробоины в толстенных стенах, забранные массивными решётками отверстия. Вот одну такую решётку, прочную на вид, но хлипкую на деле, нам и удалось выдрать. И открыть путь в брюхо монастыря – к забытым манускриптам, к скелету, прикованному к стене, к сокровищам саровских монахов…

Застрял я на пятом повороте. Ползи я помедленнее – наверное, заметил бы, что ход постепенно сужается, и не сунулся бы за этот, пятый, угол. Но меня гнало вперёд предчувствие чего-то необычного, волшебного, что вот-вот, не за этим поворотом, так за следующим, должно встретиться, высветиться в неярком кружке света.

Я вдруг почувствовал, что монастырь сжал меня в своих объятиях. Не то чтобы враждебно, но и не ласково. Словно кошка, играющая с живой ещё мышкой. Выступающий из стены кирпич упёрся мне в ребро. Я ясно понял, что мне не только не добраться до сокровищ, но и не выбраться из этой каменной западни вообще!

От ужаса я вдруг как бы выпал из действительности, перестав воспринимать время, голоса друзей, понукавших меня к движению, свет фонарика, мне даже показалось, что я перестал дышать. Я уже предчувствовал, каким диким голосом сейчас заору, как буду биться и дёргаться, пытаясь вырваться из душащей меня каменной трубы, сдирая кожу на локтях и коленках, мотая головой с выпученными глазами и распяленным в крике ртом. Случись это – я точно не выбрался бы живым из каменной ловушки.

Но за секунду до этого, на мгновенье раньше подкатывающей волны смертельной паники, я вдруг ясно и чётко услышал голос. Был ли это голос ангела, или голос второго Я моего подсознания – не знаю, да тогда я об этом и не думал, конечно. Я уже не помню, что сказал мне этот голос, но был он спокоен, добр, и чувствовалась в нём какая-то сильнейшая убеждённость. Я снова начал видеть и слышать и совершенно спокойным голосом сказал вдруг затихшим сзади друзьям:

– Я застрял.

– А чё делать?

– Не знаю… Полежу немного. Попробуйте потянуть меня за ноги.

Ничего не получалось. Я извивался, как червь под лопатой, я выкручивался как уж, я пытался согнуть коленки в обратную сторону, перевернуться на спину, хотя бы на бок. Напрасно! Я сидел, как пробка в старинной, заплесневелой бутылке. Ничего не получалось!

Но ужаса не было, волна паники ушла и не возвращалась. Какое-то время я просто лежал, спокойно дышал поднявшейся от возни пылью и разглядывал песок, тонким слоем покрывавший камни хода. Я увидел, что свет фонарика начал тускнеть – садились батарейки. И вдруг со всей ясностью представил себе, как лежу тут один, и я – это уже не я, а белый, обглоданный крысами и временем скелет, и между гладким черепом и кирпичами стены поблёскивает паутина. Я неожиданно сильно вспотел. Это, может быть, и спасло меня. Тихо-тихо, сантиметр за сантиметром, изгибаясь так, как изогнуться в принципе вроде бы и невозможно, я протискивал своё тело назад. Я вдруг почувствовал такую радость, что у меня застучало в висках, и я хотел рвануться вон из этой дыры во всю силу. И тут снова услышал где-то внутри черепа голос: «Спокойно!»

Когда я выбрался на божий свет, чумазые, все в красной кирпичной пыли дружки, конечно же, спросили:

– Ну, как?

И я, конечно же, ответил:

– А, ерунда! – Но руки старался спрятать. Они дрожали.

А про голос я сразу же забыл, словно ничего и не слышал, ведь это были времена, когда Бога не было, а значит, не могло быть и ангелов…

Все мы в этом мире паломники – во времени и в пространстве. Одному судьба дарит длинное-длинное путешествие во времени, другому времени отпущено немного, зато перемещений в пространстве – на троих. А кто-то и времён перевидел достаточно, и по пространству поперемещался вволю. Мой дед, например, прожил без малого девяносто лет, а в пространстве пропутешествовал из российской глубинки до Западной Европы. Где в гимнастёрке с винтовкой, где в пёстрой колонне военнопленных…

Сначала ты не замечаешь течения времени. Но вдруг останавливаешься и с удивлением осознаёшь: тебе уже есть что вспомнить! Путешествие во времени перенесло тебя из века в век, через три политических строя, через правление пяти генеральных секретарей и трёх президентов, по пути следования ты застал первый полёт человека в космос и первый телевизор, комету Галлея и землетрясение в Крыму, антиельцинский путч и появление в быту шариковых ручек и полиэтиленовых пакетов… А скитания в пространстве позволили увидеть тебе Аландские острова в северных морях и Остров свободы в южных, приливы и отливы Белого моря и бескрайние плоскости Средней Азии, исток былинной Волги и разноцветные скалы не менее былинного Урала…

Все эти перемещения во времени и пространстве, как и положено в любом мало-мальски серьёзном путешествии, были сопряжены с приключениями, встречами и опасностью для жизни. Жить, как известно, вообще вредно – умереть можно. И ты вдруг остро осознаёшь, что и твоё путешествие могло – очень даже могло! – прерваться. И не раз. Но что-то не дало переступить тебе крайней черты. Ты не утонул и никого не убил, не погиб в автокатастрофе и не ограбил банк, не свалился со скалы и никого не предал.

Ну, бывало, врал, но не в главном, попадал в передряги, но отделывался лёгкой кровью, терял друзей и близких, но что-то давало тебе силы для житейского оптимизма и даже юмористического отношения к судьбе…

И к сорока годам ты вдруг почувствовал тоненькую ниточку, протянувшуюся от души куда-то в непознаваемое. И вдруг с тайным волнением понял, куда ведёт эта ниточка, когда старенькая бабушка сказала после очередной передряги, из которой ты вышел с двумя царапинами (одной на теле, другой на душе): «Ангел тебя хранит!..»

И не сказать, что ты с тех пор всегда помнил об этой ниточке. Но время от времени лёгкое подёргивание её ощущал и останавливался. Останавливался как раз в тот момент, когда собирался без надобности соврать или выйти из подъезда как раз под падающую сосульку…

Путешествовать с ангелом за плечами не легче – хоть во времени, хоть в пространстве. Потому что не можешь иногда что-то сделать, а иногда не можешь что-то не сделать. Потому что ангел хранит тебя, но и ты должен хранить своего ангела…

Паломница

Автобус притормозил на повороте; она, покряхтывая от стреляющей боли в ногах, сошла на ледяную обочину и осмотрелась. Увидела указатель с надписью «Источник» и побрела туда, куда указывала стрелка.

Дорога оказалась ровной, укатанной, идти было довольно легко, и, если бы не боль в отёкших ногах, ходьба эта доставила бы ей удовольствие. Остался позади посёлок, по бокам потянулся лесок, а мысли в голове приняли привычное направление. Ей немного за сорок, но любой встретивший её на этой дороге сказал бы о ней «старуха». И что самое невыносимое, старухой она чувствовала себя и в душе. Глупым рефреном звучала в мозгу строчка «я чужая на этом празднике жизни…». И когда мимо, взвивая снежную пыль, пронеслась, поблёскивая тёмными стёклами, машина, душа её наполнилась привычной злобой: вот они, короли жизни, – удачливые, жирненькие, наглые человечки! Сволочи! Никогда не остановятся, не подвезут, не помогут. Умирать будешь на дороге – не заметят…

Она почувствовала, как забилось сердце и кровь прилила к голове. Пришлось остановиться и перевести дух. Эти приступы тёмной злобы на людей, на жизнь, на постоянную несправедливость всё чаще накатывали на неё, и она понимала, что это плохо, но сил бороться не было. Да и была в этом какая-то непонятная сладость, утешение, оправдание… Даже когда, поддавшись уговорам подруги, отправилась она к Серафиму, впервые за десять лет оставив Москву, злоба иногда подкатывала к сердцу. Куда ты попёрлась! Ладно бы, истинно верующая была, ладно бы, самой захотелось. С больными ногами по поездам да автостанциям. На сухомятке… Да ладно уж, заставишь тебя, если сама не захочешь… А стукнуло сердечко-то, когда к Серафимовым мощам приложилась. Стукнуло…

Дорога обогнула ещё один посёлок, от которого через редколесье тянуло печным дымком и навозцем, вывела из перелеска, и впереди показалось открытое пространство, а дальше – берег реки и тёмная полоса леса над ним. Идти осталось всего ничего.

Она остановилась и долго смотрела на открытое пространство. Десять лет назад она захохотала бы, вздумай кто-нибудь в её родном проклятом НИИ предсказать ей, что она вот так, согбенной паломницей, пойдёт к мощам какого-то святого, а потом ещё и к источнику – купаться зимой! Ах, жизнь! Что ты делаешь…

У берега реки дорога заканчивалась большой расчищенной автостоянкой. От неё змеилась тропинка. К деревянной сказочной избушке, к большой, в деревянном окладе, иконе Серафима, к игрушечной часовенке, к роднику в бревенчатом колодце и купальням. Чёрная вода масляно поблёскивала в белых снежных берегах, и жутковато было думать, что сейчас придётся в неё окунуться…

У тропинки стояло двое коренастых, круглолицых парней. В тёплых полушубках, в солдатских высоких ботинках, румяные, с реденькими русыми бородками и хитроватыми глазками. Они улыбались, притоптывали на морозце и, как только она подошла, затянули:

– Под-а-ай Христа ради…

Чёрная волна нахлынула на сердце, и она заскрипела зубами, проходя мимо и сдерживаясь, чтобы злоба не выхлеснулась в ругательства. Лбы здоровые! Да на вас пахать можно, а вы у больной старухи милостыню выпрашиваете, сволочи! Вон рожи-то сытые как на морозе разрумянились блинами, шакалы!

Она, зажмурив глаза, миновала нищих, но что-то заставило её обернуться, и она едва не задохнулась от возмущения: парни достали из сумки большие румяные пироги с мясом и начали их аппетитно уплетать. Запах мяса и лука – вот что заставило её оглянуться. Парни, поймав её горящий взгляд, смутились, спрятали пироги за спину и отвернулись…

Оставшись в одной ночной рубашке и поджимая пальцы на враз озябших ногах, она вспоминала, что нужно сделать и как, и всё никак не решалась коснуться этой чёрной страшной воды.

В ту секунду, как вода сомкнулась над её головой, белая молния ударила где-то между веками и глазным яблоком. Дыхание остановилось, и остановилось сердце, и она поняла, что значит «обожгло холодом». И ничего не осталось в этой изношенной, тяжёлой оболочке под названием тело. Да и в голове ничего не осталось, кроме возгласа «ох!». И второй раз, и третий, и мокрые уже горячие ступеньки из купальни, и ледяная вода из ковшика через онемевшие зубы. И горячая дрожь сквозь махровое полотенце, и вдруг – зыбкое тепло волнами. И постепенно приходящее на своё место сознание, словно после обморока…

…Не торопясь, шла она по тропинке к дороге, ничего не понимая и ничего не чувствуя. Давешние нищие, увидев её, сдержанно посторонились, переставая жевать и пряча свои пироги.

И вдруг она поймала себя на мысли, что картинка эта не вызвала у неё, как давеча, того удушающего раздражения, какое вызвала бы где-нибудь в мешанине московского столпотворения. И даже подумалось как-то так, как раньше ей, городской учёной даме, и не думалось. То ли «вот охальники!», то ли «ах вы, барбосы»…

Парни, словно почувствовав её настроение, уже не таясь, откровенно уплетали свои пироги, теряя на жидкие бородёнки белые крошки, посмеиваясь, толкаясь и притоптывая расхристанными башмаками. А она обернулась, перекрестилась ещё раз на часовенку, на крутой берег и тёмную воду, на икону Серафима и легко зашагала по гладкой похрустывающей дороге. Солнце клонилось за острые верхушки елей, тренькала где-то последняя синица, из недалёкой деревеньки доносился крик петуха и потявкиванье собаки. Она на ходу закрывала глаза, и казалось, что тела нет, и нет боли, и нет груза прожитых лет, а есть одна только душа, лёгкая и омытая, которая светлым облачком плывёт себе над этим русским снегом, среди этой зимней красоты в звенящем морозном воздухе, и ничегошеньки ей не надо.

Моё путешествие началось в глухой российской глубинке, в селе с названием Пуза. Была зима, народ в селе готовился к Новому году, потом предстояло перегулять Рождество, потом осилить старый Новый год и Крещенье. Времена стояли холодные и очень снежные. Поэтому на свет я появился на большой русской печке, которую по этому случаю хорошенько протопили, отмыли и застелили чем-то крахмально чистым. Когда раздался мой первый крик и путешествие во времени для меня началось, дед сказал:

– На печке родился, всю жизнь печалиться будет.

На что бабушка возразила:

– Горячим будет!

В какой-то степени правы оказались оба…

Когда народ отгулял всё положенное, когда прочистили дороги и отошёл мороз, меня повезли в моё первое путешествие в пространстве – в соседнее село, в ЗАГС для регистрации факта рождения. И тут выяснилось, что время рождения все запомнили по-разному. Дед утверждал, что я родился до Нового года, бабка – что после, тётка клялась, что двадцать пятого декабря. В итоге поступили просто – вычислили среднее арифметическое, и получилось двадцать девятое декабря.

А через три месяца моё путешествие во времени чуть было не прервалось. Я заболел полиомиелитом, меня парализовало, и единственным моим утешением в дальнейшем было лишь то, что этой болезнью переболел и Президент США Рузвельт, которому это не помешало стать великим человеком, а, стало быть, не должно помешать в жизни и мне.

Почему именно я выжил тогда, когда каждый второй умирал? Может быть, ангел помог мне потому, что надеялся, что я сделаю в будущем несколько добрых поступков и они перевесят те неправедные дела, которые я, как каждый грешник на этой земле, позволю себе. А может, вовсе и не меня сберёг ангел, а кого-то из моих потомков, понадобящихся миру неизвестно где и не понятно, когда…

Лечить меня повезли в соседний город – Саров. И мне кажется, хотя этого не может быть, что я помню это путешествие. Ранняя весна, в берёзовых перелесках заливаются неведомые птахи, пахнет свежей смолой и половодьем. Под скрипучими колёсами телеги проплывает жёлтая песчаная колея, а из-за спины возничего виднеется тугой, в лёгкой испарине, рыжий круп и длинный нечёсаный хвост коняги.

Мы ехали в город Саров, которого не было. Был город Арзамас-75. Секретный город за колючей проволокой, в котором «страна ковала свой ядерный щит». Или меч? Одним словом, переместившись на десяток вёрст с севера на юг, я из допотопного коровьего колхоза попал в ядерный центр, в гнездилище российской науки, где лучшие мозги страны из ничего ткали нечто… О том, что саровский монастырь знаменит был жизнью святого Серафима Саровского, в те времена не вспоминалось. И лишь дед однажды, почти украдкой, показал мне литографию со стариком, кормящим в глухом лесу огромного медведя, и сказал:

– У вас в Сарове батюшка Серафим чудеса творил…

Но в те годы я был правоверным пионером и ничего не понял, пахну́ло только в душу чем-то допотопным и древним…

Бабушки Гусевы

Странно быть человеком полудеревенским-полугородским. Родился в деревне, жил в городе, все школьные каникулы – тоже деревня, но всё же для деревенских ты – городской. А в городской жизни так теплы деревенские воспоминания…

Ах, как сладко просыпаться от прикосновения тёплого солнечного луча, косо пробивающегося из-за голубой занавески сквозь разросшуюся на подоконнике герань. Пахнет дымом дедушкиной махорки, бабушка позвякивает чем-то у шестка, в ногах на одеяле потягивается и зевает во всю красную пасть серый полосатый котище, взмыкивает стадо на слободе. Сон уже ушёл, но так хорошо понежиться ещё на пахучем соломенном тюфяке, расстеленном прямо на полу. Братья и сёстры ещё спят, уткнувшись в фуфайки, положенные в головах вместо подушек (где же бабушке набрать столько подушек на ораву внучат!), тикают ходики и жужжит где-то первая утренняя муха. Но вот поднимается возня, раздаётся хихиканье и первый голос:

– Баушк, молочка парного нету?

– Как же нету, есть, вставайте…

И вот она – пол-литровая кружища тёплого, только что от коровки, густого молока. А там – крыльцо, уже нагретое солнцем, а там улица с тёплой мягкой пылью под босыми ногами (и цыпки на ступнях), и лес, и пруд, и чужие сады с недозрелыми яблоками (почему-то в чужих садах яблоки слаще и поспевают быстрее). А захотелось есть – бежишь в избу, отрезаешь ломоть от чёрного, бабушкиной выпечки, каравая, потом на огород, за желтоватым огурцом (мыть не надо, достаточно вытереть о штаны), и сидишь, похрустывая огурцом и наблюдая полёт ласточек, слушая чивканье воробьёв-пудиков за наличниками, или болтаешь с двоюродными братьями про фонарик, который есть «у одного знакомого» и который «берёт до Москвы»…

Бабушки Гусевы жили на выселках, у пруда. Зимой старшие сёстры брали меня с собой «к бабушкам Гусевым на сказки». «Сказки» были про Иисуса, про Боженьку (долгое время я думал, что Боженька – она), про рай и ад. Горела керосиновая лампа, мерцали в углу иконные лики, потрескивали поленья в печи-голландке, десяток ребятишек лакомились нехитрым гостинцем – калёные орешки и семечки, сушёные яблоки, какое-нибудь печево, а бабушки сплетали и сплетали в замысловатое кружево старинные непонятные слова. Я слушал, жевал вкуснющие орехи, ничего не понимал, но слушал и слушал…

Бабушки Гусевы не ходили на выборы. Ранним утром в этот день они собирали узелки с провизией и уходили в лес, поскольку очень боялись участкового милиционера, который как-то напугал их тем, что силой погонит на избирательный участок.

В лесу они шли на святое место (одни говорили, что там расстреляли монашек Дивеевского монастыря, другие – что дезертиров) и весь день усердно молились.

Старшая бабушка была знахаркой. К зиме все сени и чердак их избы увешаны были травяными вениками и связками кореньев. Тёмными вечерами на печке старшие братья пугали младших, рассказывая, что бабки – колдуют. Младшая бабушка была на подхвате.

Однажды старшая бабушка уехала по делам в райцентр, а в это время к ним пришел за помощью тракторист – болит живот, нету мо́чи, а таблетки фельдшерицы не помогают! Младшая бабушка, нисколько не задумавшись, решила ему поставить банки. Уложила на лавку и, не найдя медицинских баночек, решила, что сойдут и обычные – литровые. Сначала мужик ещё терпел, но, когда фиолетовые пузыри на его животе вздулись с кулак, он заорал благим матом и заметался по горнице, сшибая банки об углы. А потом бежал по слободе, мелькая пёстрым, как у леопарда, животом.

Скандал замяла старшая бабушка. Она смазала трактористу пострадавшие места каким-то снадобьем, а от боли в животе дала настойку. Через день тракторист уже сам смеялся над своим злоключением. Младшая бабушка уж больше не бралась за лечение…

Про бабушек Гусевых рассказывали замечательную легенду.

Посчитав, что жить ей осталось недолго, старшая бабушка заказала себе гроб. Деревенский плотник выполнил заказ и привёз изделие в избу. Гроб, по оценке бабушек и приглашённых по этому случаю подружек, был хорош – «как огурчик».

Плотник, удовлетворённый деньгами и стаканом самогонки на травах, ушёл домой, а гроб старушечьим собранием было решено опробовать. Старшую бабушку обрядили, как полагается в таких скорбных случаях, и она забралась в домовину…

А надо сказать, что раз в полгода в село из Сарова приезжал фотограф-калымщик. Фотографировал желающих, а потом привозил фотографии. Одна из старушек и предложила: а вот бы позвать фотографа, да и сфотографировать будущую покойницу – вот она сама и увидит, как хорошо она будет выглядеть на похоронах! Все согласились, и, пока старшую бабушку прихорашивали в гробу, младшая сбегала за фотографом.

Как только фотограф вошёл, старшая бабушка замерла. Фотограф привычно пощёлкал аппаратом, спросил, сколько нужно снимков, и объявил:

– Привезу через неделю. Давайте червонец.

И тут старшая бабушка открыла глаза и строго спросила:

– Эт что ж так дорого? В прошлом годе пять платили!

Фотограф упал в обморок, и только с полведра колодезной воды привели его в чувство. Он молча схватил фотоаппарат, выбежал из дома и, говорят, в Пузе больше не показывался…

Было ли это на самом деле или нет – не знаю. Но одна история с участием старшей бабушки произошла со мной лично, и, стало быть, была точно.

Я объелся малины и одновременно перегрелся на солнце (целый день читал книгу в малиннике у дяди). Поднялась температура, открылась рвота, страшно заболела голова. Фельдшерица, как назло, уехала. Дед кинулся было искать машину, чтобы везти меня в райцентр, но бабка предложила сначала сводить меня к бабушке Гусевой. Я уж был сознательным подростком, правоверным пионером и в здоровом виде ни за что бы не пошёл. А тут сил сопротивляться не было, я был приведён к знахарке и усажен на стул.

Горела лампада, поблёскивали окладами иконы, бабушка Гусева плескала мне в лицо водой из желтоватого стакана и что-то шептала, шептала, шептала…

Я вымученно, но всё же стараясь быть ироничным, снисходительно ухмылялся и размышлял о том, как у нас в деревне всё-таки ещё тёмен народ!

– Ну, ладно, идите! – вдруг сказала бабушка Гусева и чуть не вытолкала нас с бабушкой на крыльцо. В суматохе она сунула мне в ладони горсть орехов и сказала:

– Что ж ты к нам совсем перестал ходить? – и, пока я мялся, придумывая вежливую ложь, улыбнулась: – Большой стал, стесняешься…

Мы сошли с крыльца, и я остолбенел: боли не было! Абсолютно! Только лёгкая усталость. Дома померили температуру – нормально!

Ночью я лежал без сна и пытался вспомнить, что же она там шептала, бабушка Гусева, какие там разволшебные слова?..

Уже значительно позже, когда я работал в сельской районной газете, совсем старенькая бабушка Гусева сказала мне:

– Ты мальчик добрый, скажу тебе тот заговор, помнишь?..

Слова заговора «от болей в голове, в зубах и животе» я натвердо помню и сейчас…

Дом был одноэтажный, невысокий, но какой-то объёмный, кубастый. Перед домом развесил ветви старый, корявый грецкий орех. Под орехом уютно примостился круглый стол с красивой мраморной столешницей, в центре которой в мраморном углублении цвели незабудки. Вкруг стола – столетние скамейки. Было Первое мая. Мы маршировали в потешной демонстрации перед трибуной – большим крыльцом-верандой, выкрикивали дурацкие лозунги и радовались жизни.

– Да здравствует Первое мая – самое первое мая в мире! – кричал с «трибуны» командир.

– Ура-а-а! – подхватывали мы нестройно, но громко.

– Ура-а-а, – вежливо, вполголоса, тянули из-под ореха хозяева дома – грузины.

– Гав-гав-гав! – неодобрительно тявкала из-под крыльца собака.

– Да здравствует дружба русского и грузинского народов! – хитро поглядывая на хозяев, выкрикнул командир. – Ура!

– Ура-а-а! – дружно подхватили из-под ореха седые, но крепкие и широкоплечие виноградари.

– Ура-а-а! – до хрипа в горле орали мы.

– Гав-гав-гав! – включалась под крыльцом собака.

Где-то вверху громыхнуло, с гор полыхнуло ледяным ветром. Мгновенно потемнело, и на дом, на орех, на красивый стол под орехом полоснуло ливнем. Рыча и гикая, мы ринулись в дом, и хозяева-грузины, смеясь как дети, затопали по крыльцу вслед за нами. В доме нас уже ждал накрытый невидимыми женщинами праздничный стол. И какой стол! Какая-то неведомая скатерть-самобранка развернула на потемневших от времени досках все свои яства: мясо, дразнящее аппетитной поджаристой корочкой, овощи, зелень, пахнущая утренней росой, лугом и какими-то неведомыми джунглями, сочные фрукты (откуда в мае?!). В изящных жёлто-коричневых кувшинах взбулькивало при малейшем прикосновении знаменитое кахетинское вино…

Дождевые струи звенели оконными стёклами, гремел гром, шумела где-то рядом непоседливая Алазани, и уже не верилось, что всего полдня назад мы неслись по этой реке сквозь пороги и коряги, и командир орал, срывая голос: «Табань!» Порог исхлестал нас водой, унёс весло и продырявил днище, залив одежду и палатки. Но ночевать на берегу этой ночью нам не придётся: к берегу подошли молчаливые люди с прибрежного виноградника и, молча взяв наши вещи, привели нас к этому дому.

Вино разогрело кровь, развеселило.

– Хочу лобио! – сказала Ирина.

Хозяева недоуменно переглянулись. Она хочет лобио?! Огромный Али, смущённо моргая редкими ресницами, принёс из кладовой фасоли в полиэтиленовом мешочке.

– Приготовить?

Ирина заливисто рассмеялась:

– А я думала, что лобио – это такие длинные булки!

– Не-ет! Это лаваши. Хлеб! – восторженно завопил Али. Он смеялся и не мог остановиться. – Ошибка! Лаваши – хлеб! Лобио – фасоль!..

– А тосты? Как же тосты? – крикнул Игорь. Игорь – знаток и любитель обстоятельных застолий.

– Нужен… это… главный за столом, – поднявшись, сказал высокий, худой и очень жилистый старик по имени Гогия.

– Тамада! – догадался Игорь. Игорь – знаток застольных обычаев всех народов во все времена.

– Правильно, тамада! – рявкнул Али.

– Гав-гав-гав! – отозвалась из-под крыльца собака.

– Гра-ах! – трахнуло молнией за окном.

– Дзин-н-нь! – отозвались на столе кувшины.

Пахло сухой овечьей шерстью, пахло столетним деревом, тянуло из дверей снеговым ветром с горной гряды и фиалками с ближних склонов. И все это обволакивал запах терпкого красного вина и грустная, «на заказ» песня про мёртвую девочку Сулико.

А потом самый старый грузин за столом – Северьян – высоко поднял руку со стаканом, и все поняли: сейчас будет тост.

– …И вот президент американской страны, – торжественным глухим голосом говорил Северьян, – и вот президент запретил своим ребятам-спортсменам ехать к нам в Москву на олимпиаду. Эх, Картер, подумал я, это не поступок мужчины! Любой правитель, любой человек, стоящий у власти, должен быть мудрым! Куда девалась мудрость у правителя американской страны?

Северьян нахмурился и немного помолчал, сосредоточенно глядя в окно. Потом встрепенулся:

– Так вот, хочу выпить за то, чтобы в далёкой американской стране люди посмотрели на своего президента и поняли: не нужен им такой правитель!

Вот как говорил Северьян, а может, ещё лучше.

Он сделал бокалом замысловатое движение и поставил его на стол. Мы все поставили стаканы на стол. Игорь судорожно сглотнул слюну. Встал Гогия – второй по возрасту старик и поднял стакан. Он тоже ругал Картера, отчаянно размахивал руками и хмурил брови. В заключение он ещё более замысловато крутанул стаканом и поставил его на стол. Мы все поставили стаканы на стол. Игорь тоскливо вздохнул. Вино издевательски подмигивало ему розовыми бликами.

Потом говорил огромный Али. Он плохо говорил по-русски, и Гогия переводил нам то, что мы плохо поняли.

– Это называется «алаверды» – склонившись ко мне, прошептала мне многозначительно Ирина. – Обычай такой…

Даже Игорь, забыв о вине, произнёс длинную запутанную речь, которая начиналась: «Ещё вчера мы ничего друг о друге не знали…» – и заканчивалась словами «за урожай!»…

Речь Игоря хозяев потрясла, они подняли стаканы и… произнесли длиннейшие ответные тосты…

Мы ели мясо, пили вино и слушали грустные грузинские песни. Словно живой орган, словно рокот далёкой лавины, словно гул алазанских порогов. А потом Али танцевал лезгинку, а Игорёк кричал ему:

– Нет, нет, не так, Али! Лезгинку танцуют не так! – кричал Игорь – знаток национальных танцев.

А в углу весело трещала красными углями печка-буржуйка, весело звенела гитара, и все были веселы и счастливы…

Накрапывал уставший дождик, пахло цветами. Мы лежали на душистых соломенных матрасах, укрывшись жёсткими чёрными бурками. За окном, сквозь темень ночи, посверкивали дальние зарницы, высвечивая на мгновенье гребни гор. Не спалось, я встал и вышел на крыльцо. Али, завернувшись в бурку, сидел на ступеньках. Он печально глядел в темноту, вздыхал и беззвучно шевелил по-детски толстыми губами.

– Завтра вы уходите, – сказал он вдруг и укрыл меня полой своей бурки.

«Может быть, мы не чужие? – помимо воли всплыло в моей голове. – Может быть, в душах этих виноградарей навсегда останется память о нас, останутся кусочки наших душ. Но тогда и кусочки виноградарских душ должны пустить корни в наших сердцах, должны прорасти в нас ростками человеческой любви и братства».

«Это вино!» – объяснил я себе внезапное философствование.

Али обнимал меня, как брата, и тихо пел мне грузинские песни, прихлопывая по коленке широкой ладонью. И узловатость пальцев его тёмной руки напоминала мне узловатость виноградной лозы. Али тихонько напевал мне по-грузински, а я вторил ему как мог по-русски, и в темноту Кахетии улетала странная песня с хитросплетеньем русских и грузинских слов…

Пронзительно-свежим утром мы собирали рюкзаки, а старики-виноградари стояли у стола под орехом и молча смотрели. Гогия неторопливо расставлял на круглом столе тарелки. Нужно позавтракать на дорогу.

Я паковал рюкзак, поглядывал на стариков и знал уже, что никогда больше не попаду сюда, не услышу голосов Али, Северьяна и Гогии, но и не забуду ни их, ни этого дома с угрюмой собакой под крыльцом, ни печки с красным пламенем внутри, ни запаха фиалок вперемешку с кахетинским красным вином…

Мы молча взялись за вёсла, скрипнула последний раз галька под сапогом, царапнуло днище о камень. Алазани подхватила плот и, шлёпая его по бокам, понесла…

– Смотрите! – крикнула вдруг Ирина.

Из-за поворота выплыл зелёный бок горы, и на фоне ровных строчек виноградника мы увидели знакомые фигуры. Медленно и неуверенно Ирина махнула им рукой. И старики виноградари замахали нам в ответ. И мы махали им на прощанье и кричали:

– Проща-а-айте!

Между нами и берегом тянулась и всё увеличивалась сверкающая солнечная дорожка, и там, где она упиралась в берег, на зелёном склоне стояли старики и всё махали и махали нам вслед. И мы махали до тех пор, пока река не сделала поворот. И только тогда в сердце мягкой щемящей нотой пропела струна расставания…

Микки-Микки!

Мы жили в маленькой светлой комнатке. Печка, стол, две кровати да табурет. Улочка, на которой стоял хозяйский дом, в одну сторону извилисто скатывалась к узенькой маленькой – собаке по колено – речке Темерник. В другую – вылезала на холм, с которого был виден весь Ростов, а за крышами, деревьями скверов и церквями проглядывала полоска полноводного Дона.

Мы жили вдвоём. Волей командировок и секретарей отделов кадров, направивших нас к одной «квартиросдатчице», мы на несколько месяцев оказались соседями, а пожалуй, и друзьями.

Друг приехал с Севера и, глядя на ростовскую зиму, то вздыхал, то ругался. Он всё ждал, что подуют северные ветры и вместо нудного дождичка, вместо постоянной слякоти повалит, наконец, снег и ударят морозы. Но зима не приходила.

– Как они здесь живут? – негодовал якут, впервые оказавшийся значительно южнее своего Якутска. – Ни на лыжах побегать, ни на охоту сходить! Слякоть да слякоть… брр…

Вечерами мы сидели в комнатке и разговаривали. Об охоте, о преимуществах и недостатках лодки-долблёнки, о ружьях, о громадных щуках якутских озёр и загадочном звере росомахе. Гудела кусками горящего угля печка, слякотно посвистывал ветер за окном, скрипели о стекло голые ветки алычи, и разговор, словно пряжа, вился и вился за самую полночь…

Весна наступила стремительно и неожиданно. Она трогала душу моего приятеля, словно струну гитары, всеми своими проявлениями. Первыми листочками, проклюнувшимися из толстых почек, тонкими стрелками изумрудных травинок, пробившихся сквозь жухлую прошлогоднюю траву, голубым небом и веснушчатыми от первого солнечного пригрева девчонками. Он не спал ночами, слушая, как в саду орут до одури соловьи и ошалевшие коты. Вечерами он вытаскивал меня на улицу дышать апрельским ветром. Его неудержимо тянуло домой.

– Гусиная охота, – говорил он, зажмурив глаза, – это… это…

Мы шагали по извилистым улочкам пригородного Ростова. Мы шли мимо больших, старых домов, мимо маленьких домишек, теряющихся за заборами и садами. Друг тащил меня то к оживившемуся Темернику, то к разлившемуся Дону, то в старый заброшенный сквер. Этими бесцельными походами он душил тоску по весне своего края, по весне Севера.

Он не горазд был на разговоры – мой друг из Якутии. Но всё было написано на его лице, всё было сказано движениями его рук. Весна – это…

Он трогал первые клейкие тополиные листики, не мигая глядел на садящееся в ломаную линию крыш солнце, оглядывался вслед длинноногим веснушчатым девчонкам в лёгоньких платьицах.

– Микки! Микки!

На краю сквера красивая стройная девушка в джинсах и пушистом свитере тревожно глядела в крону тополя и звала:

– Микки, Микки! Вернись, глупыш!

– Удрал? – остановившись у тополя, спросил прохожий.

– Удрал! – в голосе девушки послышалась обида.

Прохожий покачал головой и пошёл дальше.

– Девушка, – сказал мой друг, задрав голову и задумчиво глядя на птицу, – девушка, а может, не стоит? Может, лучше пусть летит он к себе в Африку. Весна ведь. Весной всем куда-нибудь хочется.

– Его вороны заклюют, – жалобно ответила девушка. – Он всю жизнь в клетке сидел, на воле пропадёт. Микки, Микки, иди сюда!

Микки сидел на веточке и глядел на нас то левой, то правой бусиной глаза. Он не знал, что такое ворона и почему надо опасаться кошки. Все инстинкты его угасли в клетке, как угасает у городского человека чувство природы. Он чувствовал себя первооткрывателем, Вольной Птицей.

– Нужно согнать его с дерева, – сказала девушка, – тогда он сядет на землю. Летает он плохо.

Друг неуклюже полез на дерево. Там, где он живёт, деревьев почти нет. Попугай с интересом следил за собственным спасением. Но оказалось, что Микки не так уж и плохо летает. Отчаянно трепеща крылышками, он взлетел на крышу большого – в пол-улицы – пятиэтажного дома и пропал из виду.

– Ну, всё, – тихо вздохнула девушка, – там же кошки… Пропал Микки…

– Спокойно, – бодро сказал друг, – надо туда залезть. А вы тут побудьте, – обернулся он к девушке.

Со двора мы обнаружили пожарную лестницу. Весь дом был во флигельках, пристроечках, кругом карнизы и карнизики, лестницы и лесенки, балконы и множество разнокалиберных окон.

И мы начали восхождение.

На втором этаже нас с балкона облаяла лохматая собачонка.

Из флигелька на третьем оглушил басами трубач.

На четвёртом на нас накинулась с руганью древняя как смерть старуха. Кто-то увлёк её в тёмную глубину комнаты, а она, отбиваясь, дребезжала:

– А шо они по нашей лестнице лазють! По крыше небось шастать будут, потекёть!

– Наверх? – спросил нас из окна на пятом седенький, толстенький старичок.

– Наверх!

– Ну-ну…

После пятого была дверца на чердак. Чердак был огромен и гулок. Под ногами что-то хрустело, на лицо липла невидимая паутина, а по углам шуршали крыльями голуби. Было время птенцов, и сквозь шуршанье слышался писк. Вдалеке призывно светлело слуховое окно – выход на крышу. Спотыкаясь о какие-то балки, стукаясь головами о стропила, мы брели на свет. По крыше что-то постукивало и шуршало, доносились сладковатые запахи тлена и гнили. «Пахнет кладбищем и кладом» – образовалось почему-то в голове.

– Ой! – приглушённо вскрикнул друг. – Смотри!

На тёмной просмолённой балке лежал череп. Белый с тёмными провалами глазниц и сатирически-зубастой ухмылкой, он глядел куда-то в темноту чердака и усмехался чему-то ему одному известному.

– Вот это да! – прошептал друг. – Откуда? Настоящий?

Я потрогал череп.

– Может, мальчишки затащили, утащили в школе из кабинета анатомии и приволокли сюда.

– Зачем? – поднял брови друг.

Там, где он рос, мальчишки не играют в «штабы» и «сокровища». Зачем? А может, и не мальчишки, дом-то старый. Чёрт его знает, какая тут история. Друг смотрел на череп, а я вдруг вспомнил историю его приезда в Ростов. В Москве его встретили знакомые из Якутска и, сажая на ростовский поезд, объяснили: ехать от вокзала к месту назначения нужно на седьмом трамвае. Он вышел с вокзала, подошёл к трамвайным путям и голосовал перед каждым седьмым проезжающим трамваем. Так он голосовал, останавливая «Уралы» и вездеходы, когда добирался из своего посёлка в Якутск. Но трамваи не останавливались…

– Микки, Микки! – услышали мы приглушённый крик и, вспомнив про попугая, двинулись дальше. С лесенки слухового окна с шумом взлетел незамеченный нами голубь, и мы вздрогнули. Друг покосился назад, туда, где белело пятнышко ухмыляющегося черепа.

Мы выбрались на свет. Крыша была словно всхолмленное плоскогорье. Кругом взгорбки слуховых окон, скаты, антенны, какие-то штыри, провода, трубы. Вдали гряды других крыш, ещё дальше серебряная полоса Дона.

– Микки, Микки! – позвали мы, вглядываясь в необъятную ширь кирпично-красного плоскогорья.

Мы бродили среди антенн и труб, слуховых окон и всё звали и звали беглого попугая. Друг присел на плоский горбик слухового окна и, подперев щёку, уставился на горизонт. Крыши горбились чёрным силуэтом, тёмно-синее, уже почти фиолетовое, небо книзу розовело, наливалось красной бахромой, редкие облачка играли невообразимыми красками.

– Так не бывает! – вырвалось у меня. Друг помолчал и тихо спросил:

– А ты северное сиянье видел?

Когда солнце окончательно скрылось за крышами и буйство красок сошло на нет, мы отправились вниз. На чердаке стало совсем темно, и мы едва отыскали нужную дверцу.

– Вниз? – спросил нас старичок с пятого этажа.

– Вниз!

– Ну-ну…

На четвёртом и третьем окна светились голубым. Там сидели у телевизоров. Собачка со второго, как старым знакомым, повиляла нам хвостом.

Красивой девушки в джинсах и свитере нигде не было.

– Ушла, – вздохнул друг.

– Может, Микки вернулся.

– А может и нет…

…Я уезжал первым. Друг разглядывал меня сквозь мутное вагонное стекло, словно рыбку в аквариуме. Мы договорились, что я приеду к нему в посёлок на весеннюю гусиную охоту, но сердце подсказывало, что мы больше не увидимся. И сердце не обмануло. Зимой мне сообщили, что он провалился в полынью, сумел выбраться на берег, но не дошёл до посёлка, замёрз в тундре…

Вагон дёрнулся. Потянулись донские плавни. Вечер… Неясный вагонный свет, приглушённые вагонные разговоры, табачный дым в тамбуре. Я уснул, и приснился мне зелёно-голубой попугай Микки. Он сидел на плече у моего друга и весело подмигивал мне чёрной бусинкой глаза…

Пристанционный посёлок носил романтичное название Оазис. Но ничего от настоящего оазиса в нём не было. Пыль, чахлые деревья над арыками, низенькие дома с плоскими крышами. На крышах валуны – чтобы не снесло кровлю в осенние ветра.

Перрон и часть убогого вокзальчика освещена неоновыми фонарями, всё остальное тонет в синем мраке. Я присел на скамейку на берегу арыка и отгородился от мира стеной воспоминаний. Три недели в пустыне, а память, бессовестно обманывая, утверждает – полжизни. Пески, корявый саксаул, невероятное озеро Сарыкамыш, окружённое Каракумами. Синее среди жёлтого…

…Машина скрылась с глаз, а пыль ещё долго висела в горячем воздухе. И, словно по следу, я пошёл за этой пылью вслед пропавшей машине. Я шёл налегке – всю поклажу забрали с собой друзья, удалявшиеся сейчас от меня со скоростью восемьдесят километров в час на почтовом фургоне, водитель которого наотрез отказался брать лишнего пассажира. Я шёл по горячей бетонке, щурился от неистового солнца, всем телом ощущая великую сушь Каракумов, и время от времени оглядывался: не идёт ли попутка.

Что я сделал глупость, оставшись в пустыне один, я понял только через два часа, когда вспомнил, что сегодня воскресенье и рассчитывать на случайную машину практически невозможно. Не сказать, что я испугался, но тревога поселилась где-то под сердцем и не уходила. Я был один в центре огромного светло-жёлтого круга. Я шагал, и уходили назад белёные придорожные столбики, и обглоданные кости саксауловых кустов уплывали назад, но всё равно я оставался всё там же – в центре заколдованного раскалённого круга. Час, другой, третий – всё тот же жёлтый круг и всё та же жара. Ни глотка воды, ни полтени вокруг, кроме собственной под самыми ногами. И мысли путаются от жары, и язык превратился в наждак, и нечем плюнуть на дорогу: какого чёрта так влип!

Как глупо… Упадёшь, закроешь глаза, и только дня через два на тебя, распухшего и расклёванного пустынными стервятниками, наткнётся почтовый фургон или «Урал» геологов…

Как просто человеку умереть. Сутки без воды в сорокапятиградусную жару – и конец. Или, например, мороз… Мороженое… Эскимо на палочке… Сливочный пломбир… Белое и сладкое смазывает пересохшее горло, холодит пергаментные лёгкие. Музыка, фонтан в сиреневом городском сквере, три мокрые бронзовые фигуры с земным шаром, поднятым в голубое небо на вытянутых руках. Нарядные люди… Присесть вот тут у столбика, отдохнуть, помечтать…

В самую последнюю секунду я увидел, что прямо там, куда я собирался сесть, поднял жало огромный (как мне показалось тогда) скорпион. Это встряхнуло меня ещё минут на двадцать. А потом, когда я готов был окончательно и бесповоротно упасть, мне повезло. Прямо под насыпью сохранился кусочек арыка, опушённый густой осочной зеленью. Я пал в мутноватую с прозеленью воду и пил не отрываясь, пока вода не полилась из горла обратно в арык. Я лежал на песке, брызгал на себя водой, набранной в футболку, и, остывая, смотрел в воду. Вся она кишела мелкой живностью, но меня совершенно не трогало, что часть этой живности кишела теперь в моём животе…

И снова я шёл по дороге, и снова било беспощадное солнце, и уже через пятнадцать минут я был сух, словно и не было никакого арыка…

И перебежал дорогу тушканчик. И ползла вдоль дороги гюрза. И было большое искушенье убить черепаху и, разломав панцирь, выпить у неё кровь. А солнце прикипело к зениту и не хотело уходить на закат…

Когда я увидел дом и зелень вокруг дома и услышал лай невидимой собаки, я решил, что это мираж. Но дом был. И были люди, которые, подкладывая мне кусочки дыни и подливая огненного чая, качали головой и цокали языками:

– Пешком от самого поворота?! Среди дня?! Да как же шофёр тебя не предупредил – это ж верная гибель…

А потом в синеющих сумерках я лежал на мягком топчане, поставленном прямо под открытым небом у дома, и смотрел на горизонт. Там, в немыслимой дали, вдруг налился оранжевым светом непонятный шар, внутри которого червячком извивался ослепительно белый проблеск. Хозяева дома сидели рядом, у костерка, но ни один не указал в ту сторону, не воскликнул – смотрите-ка! И я решил, что у меня бред. Шар поднимался всё выше и выше, и я не запомнил того мгновения, когда он поднялся в мой сон…

Утром оказалось, что я видел пуск очередного космического корабля. Здесь к этому уже привыкли и не обращают внимания…

Кожа на моих щеках сгорела до костей, зато питьё из арыка сошло мне с рук, никакой дизентерии. Днём я уже обнимался с друзьями и купался в ослепительно синем Сарыкамыше. А ещё через день местные рыбаки взяли нас с собой на острова… Мы плыли на моторке по бескрайней синеве. Два часа в огромном синем круге. Пеликаны, словно мини-гидросамолёты, взлетали при нашем приближении, била водой крупная неведомая рыба, показывались и пропадали жёлто-зелёные островки… И давешняя дорога уже уходила в нереальное. Только мазь на обгоревших щеках ещё доказывала реальность случившегося…

…Сквозь редкие ветви прямо в лицо сияли неправдоподобные звёзды. Только в пустыне можно увидеть такие. От арыка приятно тянуло сыростью, кто-то попискивал в кустах, пахло чем-то пряным и сладким. На станции Оазис тоскливо вскрикивал маневровый паровозик.

– Пойдем угрей ловить.

Я обернулся. В отблесках вокзального света он выглядел странно. Рваная тельняшка, безразмерные брюки, подтянутые потрескавшимся лакированным ремнём. Коротко стриженные волосы – торчком.

– Пойдем, поезд только под утро. И наловить успеем, и пожарить.

В руках палка с примотанной на конец вилкой и матерчатая сумка, подозрительно оттопырившая бок и подрагивавшая. Бич. Бывший интеллигентный человек. Он всё время живёт так, как я могу позволить себе жить только во время отпуска. Сколько ему лет? Время оставило на нём массу отметин – морщины, шрамы, синие письмена татуировок… У таких людей физический возраст никогда не совпадает с истинным, с тем, который несмываемым отпечатком ложится на душу…

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.