Денис Старый
Мертвая тишина. Том 1

Глава 1

Март 1999 года, Белград, Югославия

Я шагал по бетонке аэродрома и то и дело тревожно поглядывал в небо. В вышине еще медленно таяли белесые инверсионные следы — автографы недавних пролетов натовских стервятников. Каким-то чудом этот военный аэродром до сих пор не сровняли с землей. Словно пока лишь пристреливались, брали в вилку. Либо на самом верху существовали негласные договоренности: дать коридор, чтобы отсюда могли улететь простые граждане других стран. Ну, или такие, как мы — граждане не совсем простые.

— Твою же... — сквозь зубы выдохнул я.

Ночной ливень щедро усеял бетон широкими лужами, и теперь мои дорогие, совершенно не патриотичные итальянские туфли с противным хлюпаньем ушли под воду. По щиколотку...

— Фух… Чего нас так далеко высадили? — проговорил идущий рядом офицер сопровождения, привычным движением поправляя тяжелый автомат на плече.

Я улетал вместе с коллегами. Формально — как представитель дружественной страны, хотя по совести я наши государства никогда не разделял, участвуя от Беларуси в этой критически важной операции. В конце концов, львиная доля сложнейших приборов для нашей миссии изготавливалась именно в Гомеле, в закрытых цехах предприятия «Интеграл». Ну а я был скорее оперативником, специалистом по коммуникациям, чем инженером, хотя и разбирался в технике.

Я бросил взгляд на спины идущих впереди коллег. Свои. Из той редкой породы людей, с которыми можно и в разведку, и за один стол, и даже спящими под этот самый стол — везде будет надежно и комфортно. Бывают чужаки, с которыми вечно фильтруешь каждое слово, ведешь себя жеманно и осторожно, а здесь — удивительно родственные души. Миха, Серый, Макс. Именно так, по-простому, а не «Михаил Батькович» или еще как-то по чину.

За плечами у нас уже хватало совместных передряг, в которых мы притерлись друг к другу намертво. Да и по прилету домой предстояла огромная совместная работа. Еще и немало протоколов, которыми “обвешивают” в критически важных операциях, нас связывали. Так что... не коллеги, а побратимы.

Огромная туша транспортника Ил-76 уже стояла под загрузкой. Вокруг суетились, бегали служивые: счет шел на минуты, ведь в любой момент клятые натовцы, ведомые американцами, могли начать новую волну налета.

— Вы Корзун? — спросил меня один из членов экипажа, подозрительно всматриваясь в раскрытые документы.

Да, такова моя фамилия. Но я лишь мрачно промолчал. Читать же умеет, зачем спрашивать? Я и сам не понимал, почему вдруг стал таким дерганым и злым. То ли тревожная чуйка завыла где-то на подкорке, то ли просто взбесился из-за того, что насквозь промочил ноги. И эти черти на своих F-15 Орлах... Падальщики они, но не орлы!

— Значит, белорус, — констатировал офицер, пристально изучая мое лицо.

«Он что, дипломированный специалист-антрополог? — раздраженно подумал я. — По скулам и цвету глаз национальность вычисляет? Так я наполовину русский, если что».

— Предупрежден, — так и не дождавшись от меня словесного подтверждения, офицер сухо щелкнул корочкой и вернул документы.

Высоко в небе, на грани видимости, блеснули силуэты американских бортов. Пока не бомбардировщики — разведчики, гады. Высматривают цели. Значит, скоро с моря полетят «Томагавки». Но я успокаивал себя тем, что улететь нам все-таки дадут. Нынешняя Россия — далеко не могучий Советский Союз, но ржавая ядерная дубинка в арсенале еще имеется, с ней вынуждены считаться. К тому же здесь, на стоянках аэродрома, сейчас находилось больше русских самолетов, чем, собственно, югославских.

Местные МиГи стояли, выстроившись в ряд, словно грустные декорации для антуража. Хоть бы один взлетел, попытался отогнать натовские самолеты ДРЛО! Ведь пока агрессоры еще хоть немного «стесняются», ждут возможного жесткого ответа. А безнаказанность, как известно, порождает лишь новые преступления.

Внезапно все мы четверо — те, на ком лежала ответственность за груз, — синхронно повернулись в одну сторону. К рампе Ила медленно подъехал погрузчик. Наш ящик.

Я цепко осмотрелся по сторонам: нет ли лишних глаз возле самолета? По инструкции посторонних быть не должно, но мало ли. В конце концов, и варварских бомбардировок в самом центре Европы быть не должно, а они есть.

Массивный стальной ящик со скрежетом встал на роликовые дорожки, и лебедка с натужным воем быстро затянула его в темное нутро крылатой птицы. Макс немедленно шагнул следом. Он придирчиво осмотрел каждую грань контейнера, проверил свинцовые пломбы, с силой подергал массивные замки, затем нагнулся и проверил петли — не вскрывались ли по дороге. Хотя, как по мне, для такого сверхсекретного груза инженеры могли бы придумать систему запирания куда надежнее.

Но главным ответственным за физическую сохранность изделия был назначен Беркут — Максим Александрович Беркутов. Хотя де-факто головой отвечали мы все. Система «Рубеж» была не просто уникальным устройством. Это был критически важный козырь для выживания и дальнейшего развития Союзного государства России и Беларуси. Щит, созданный именно для того, чтобы в будущем такие вот безнаказанные бомбардировки ни Белграда, ни любого другого города союзной нам страны стали невозможны.

— Ни пуха нам, — негромко сказал командир корабля, проходя мимо.

— К черту, — глухо ответил ему Макс.

— К черту, — одними губами, себе под нос, повторил я.

— Готов лететь в Россию? — вдруг спросил Макс-Беркут, так и оставшись сидеть на корточках возле металлического контейнера с «Рубежом».

— Макс! — нервно усмехнулся я. — Ты что, с ящиком разговариваешь?

Может, Беркут мне что-то и ответил, но я этого уже не услышал. По ушам с физической болью ударил такой резкий, рвущий барабанные перепонки вой сирены, что я рефлекторно широко открыл рот и зажмурился.

— Воздушная тревога! — истошно заорал командир экипажа. — По местам!

На бетонке закипел настоящий ад суеты. Вот только что вокруг было почти пусто, а стоило взвыть сирене — изо всех щелей, будто потревоженные тараканы, брызнули люди. Прежде всего, местные сербы: они бежали и что-то отчаянно кричали. Я сжал кулаки. Господи, умел бы я управлять истребителем... Ну почему, почему МиГи не взлетают?!

— Ба-бах! — первый взрыв оказался чудовищной, первобытной силы, сотрясшей саму землю под нашими ногами...

Гул двигателей стоял такой плотный, что из пилотской кабины до нас долетали не столько звуки, сколько густые эманации нарастающей тревожности. Явно не всё шло гладко.

— Значит, рискнем! — сквозь рев турбин услышал я выкрик Макса.

Я тяжело опустился на десантную скамью и намертво вцепился в выступающий рядом металлический поручень. И внезапно успокоился. Как это ни странно, но в таких ситуациях на меня безотказно действовала старая поговорка: «Двум смертям не бывать, а одной не миновать». Я лишь на секунду задумался, чем могу сейчас помочь экипажу. Ответ был очевиден: ничем. Ну, тогда расслабляемся, наслаждаемся полетом и ждем, пусть даже и безуспешно, длинноногих стюардесс с прохладительными напитками.

Макс-Беркут вернулся из кабины в грузовой отсек. Лицо у него было озадаченное, желваки ходили ходуном, но паники не было и в помине. Ни у кого из нас. Не робкого мы десятка. Робкие ребята сейчас сидят на уютных диванах и смотрят за творящимся в Югославии кровавым кошмаром по телевизору.

Тяжелый самолет шел на взлет натужно, с надрывом, словно с трудом продирался сквозь невидимые вязкие сети, но всё-таки шел...

— Чёрт, давай же! Ну! — не выдержав, выкрикнул Серега.

Борт ощутимо тряхнуло, и мы все как по команде тревожно покосились на закрепленный ящик с «Рубежом».

— Ба-бах! — где-то совсем рядом ухнул очередной разрыв.

А дома меня ждет молодая жена. Беременная. Вот прибуду... Нет, сразу домой не получится. Впереди еще адски много работы с «Рубежом». Но она поймет, она у меня понятливая. Пусть и свято верит, что я скромно тружусь в министерстве образования, даже не догадываясь, что это лишь надежное прикрытие.

Я схватился второй рукой еще и за брезентовую стропу, когда многотонная машина, наконец, с ревом оторвалась от истерзанного бетона.

Макс, глядя в никуда, что-то быстро шептал себе под нос — вряд ли православную молитву. Может, шаманский ритуал исполнял? Шучу, конечно. Но в моменты смертельной опасности и запредельного напряжения внутренний юморок просыпается тот еще — черный, защитный.

— Есть отрыв!

— Уходим! Хрен вам!

Мужики радостно кричали, сбрасывая оцепенение, ну и я отрываться от коллектива не стал.

— Ура! — закричал я наше, постсоветское, самое правильное слово.

— А помирать нам рановато, — криво усмехнулся Макс.

— Есть у нас еще дома дела… — подхватил фразу Миха.

— Главное, чтобы молодая узнала, какой у парня был конец, — вставил и я свою циничную копейку в общую поэзию выживших.

Ил набирал высоту неохотно, тяжело. Как будто кто-то привязал к хвосту самолета гигантскую резинку, и она растягивалась до предела, но никак не отпускала.

Зря я, кстати, гнал на сербов. В круглом иллюминаторе мелькнули стремительные силуэты — совсем рядом прошли МиГи сербских ВВС. Ну, хотя бы теперь пиндосы не будут бить безнаказанно, как в тире.

— Так они сопровождают! — выкрикнул я, испытывая немалую гордость и радость за братушек.

Но с другой стороны, холодный рассудок подсказывал: натовцы мгновенно обратят внимание на неповоротливый транспортник, который так тщательно опекают сербские истребители. Спасибо братушкам, конечно, но мишень мы теперь первостепенная.

— С-сук! Только бы выйти из зоны и набрать безопасную высоту, — процедил Миха.

И тут нас снова рвануло.

Удар пришел прямо в хвост. Страшный толчок швырнул самолет. Я так резко дернул рукой, вцепившись в поручень, что с тошнотворным хрустом вылетел сустав, а в следующую секунду меня и вовсе сорвало с десантной скамейки. В отсек мгновенно ворвался ледяной сквозняк, и надсадный рев моторов начал захлебываться в жутком свисте воздуха, бьющего из пробоин.

— Пробоина! — заорал я, стараясь хоть как-то привстать с прыгающего пола и слепо хватаясь свободной рукой за стропу.

Самолет начал крениться, заваливаясь на крыло. Перегрузка словно припечатала меня к борту. Внутрь грузового отсека хлынул морозный воздух вперемешку с едкой гарью. Летуны отчаянно пытались выровнять подбитую машину, но тяжелая птица уже неотвратимо клевала носом. Из кабины пилотов доносились крики. В них не было отчаяния или бабьей паники — только сухие команды, но разговаривать в таком чудовищном шуме было нереально, приходилось орать на разрыв голосовых связок.

Я проводил взглядом Беркута. Этот железный мужик умудрился даже в таком крутом пике, перехватываясь руками за стропы, добраться по наклонной палубе до бортового техника по авиационно-десантному оборудованию.

— Что там… скаж... мы... пада...? — сквозь свист и грохот я уловил лишь обрывки слов Макса.

Но всё и так было предельно ясно. Вероятность того, что моя молодая жена не увидит конец парня, стремительно приближалась к ста процентам. А жаль... Но «Рубеж»? Что будет с ним? Где мы вообще сейчас падаем? Над Балканами. Сколько-то минут мы успели пролететь. Над Черногорией? Или уже через Словению пошли?

Я встретился глазами с Серегой. Молча кивнул ему. Он кивнул в ответ. На его губах играла скупая, жесткая улыбка — именно так, как и подобает встречать мужественному человеку неизбежную смерть. Перевел взгляд на Миху — на его лице застыла та же обреченная, но спокойная решимость. Никто не паниковал. Мы будем держать лицо до самого конца... Так и нужно. Эх, молодая...

Вдруг в жуткую какофонию разрушающегося самолета вмешался еще один звук. Тонкий, нарастающий гул... исходящий от металлического ящика с «Рубежом». Беркут, оказавшийся рядом с контейнером, тоже замер и вслушивался. Значит, мне не показалось. Контузия тут ни при чем.

— Свет... Свет, твою же... — прошептал я, но в этом ревущем аду меня вряд ли кто-то услышал.

Сквозь щели бронированного ящика с секретной аппаратурой начал пробиваться пульсирующий, неземной свет. Такого просто не могло быть. Внештатная сработка! Самолет в штопоре продолжал терять высоту, а я в эти секунды не мог определиться, что именно сейчас волнует и пугает меня больше: неизбежный удар о землю или этот аномальный свет от мертвого «Рубежа». Наверное, всё-таки свет.

— Коды?! Миха, ты вводил коды?! Кто-нибудь вводил коды?! — истошно выкрикнул я, но мой голос потонул в грохоте.

Ослепительная, нестерпимо яркая вспышка заставила меня крепко зажмуриться. И открыть глаза я уже не успел.

Темнота...

***

Республика Беларусь, южная окраина города Гомель, наше время

Ледяные капли лупили по лицу с пролетарской ненавистью в буржуазии. Я разлепил веки. Темнота, дождь и... маленькая жаба, которая таращилась на меня с явным неодобрением. Я ей что-то обещал? Жениться? Так женат. Стоило мне моргнуть, как она тактично свалила в кусты. Обиделась, наверное, царевна-лягушка.

Лежал щекой в грязи. Правый бок ныл так, словно по нему проехался асфальтоукладчик, но, осторожно пошевелив конечностями, я с удивлением понял: переломов нет. Даже скорая не понадобится. Стоп... Какая, к черту, скорая? Я же падал в самолете над Балканами. Выбросило взрывом? Но тут же своя скорая? Протокол...

Во тьме вдруг, словно маленькие фонарики, зажглись два желтых огонька. Или это игра света? Не так далеко вроде бы проехала машина с включенными фарами.

Я замер. Лишь глаза лихорадочно шарили по грязи в поисках хорошего дрына. Волк. В памяти некстати всплыли байки из моего нового гомельского микрорайона — перед самым отлетом на задание, говорили, что там волки совсем оборзели и начали жрать людей.

Но этот-то волк — югославский! Палок поблизости не было. Пальцы нащупали лишь увесистый кремень — из тех, какими моя теща заряжала воду у телевизора во время сеансов Чумака и Кашпировского. Отличное оружие против хищника. Нет, не теща, – она неплохой корм. Но если заряжен камень тещиной энергией, так и вовсе – оружие массового поражения. Теща у меня еще та атомная электростанция.

Я приготовился дорого продать свою жизнь, да хоть зубами грызть зверюгу. Но волк как-то странно на меня посмотрел. В его глазах мелькнуло то ли узнавание, то ли глубокая брезгливость. Или... просьба о помощи? Может не время к нападению, зверь сыт?

Он повернулся ко мне плешивым задом и трусцой растворился во тьме. Судя по шороху, зверь был не один. Умные твари. Поняли, что с помятого меня взять нечего, ну или дорого обойдется зверюгам общение со мной. Но что-то тут было не то... странно вел себя зверь.

Я вцепился в ствол молодой елочки и со стоном поднялся. В сумерках у корней блеснули мокрые шляпки маслят. Эх, сейчас бы по грибы... Но выживать и собирать грибочки где-нибудь в Словении — так себе идея.

В голове набатом забилась тревога. Провал миссии! А пацаны? Миха, Серый, Макс... Как они? Неужели я один выжил? А как же перевод в Минск, четырехкомнатная квартира от «министерства», жена, которая вот-вот должна родить? Стоп. Отставить панику. Живой — уже чудо. А дальше связь и действия по протоколу.

Я оглядел себя под проливным дождем.

— Красавец! — мрачно усмехнулся я.

Пиджак порван в трех местах, правый рукав держится на честном слове. Штанина разошлась по шву так удачно, что лишь чудом не проветривалось самое ценное мужское достояние. Явиться в таком виде к братушкам-сербам — значит, опозорить державу.

— Вот сербы удивятся, — пробормотал я. – Подумают, дикари прилетели.

Так да, дикари к ним и прилетели, только не на “сушках” или “мигах”, а на “стелсах” и “эфках”. И бомбят.

Я полез во внутренний карман и достал гордость Конторы — новенький, неубиваемый мобильник “Ericsson”. Связи, естественно, не было, а экран был мертв. В Гомеле далеко не во всех местах мобильная связь ловила, так что зря доставал аппарат.

— Калашников лучше, он безотказный, — философски заключил я, пряча бесполезный кусок пластика обратно.

Надо было выбираться к людям – это единственно верное решение.

До трассы оставалось метров четыреста. Я выбрел на обочину, тяжело дыша, и замер.

— Что за...

Мимо с влажным шипением шин пронеслась машина. Какая-то странная, дутая, с непривычно плавными обводами — точно не моя «Ауди-бочка». Я таких отродясь не видел. Наверное, стоит безумных денег. И кто в разбомбленной Югославии может позволить себе такую роскошь?

Но не успел я переварить эту мысль, как следом пролетели вторая и третья машины. Точно такие же инопланетные! На одной я успел разглядеть совершенно незнакомый логотип. Джили? Что за марка? Я медленно повернул голову.

— Чернигов 105 км, — вслух прочитал я указатель, тупо глядя на знакомый синий щит. А рядом белела табличка поменьше: — Поселок Цагельня.

Я стоял под дождем и чувствовал, как земля уходит из-под ног. К такому меня не то что жизнь, даже спецкурс при Академии КГБ не готовил.

Это был Гомель. Самая южная окраина города, возле знака на въезд в город. И елки эти показались знакомыми, хотя и гораздо выше, чем я помню. Я был дома.

Но как?! Почему?!

Впрочем, с присущим мне в стрессовых ситуациях идиотским юмором я тут же мысленно возмутился: раз уж меня каким-то чудом телепортировало с Балкан на родину, то почему не прямо в теплую постель к беременной жене, а в эти мокрые кусты?!

Я огляделся, узнавая местность. Странно. Когда я улетал, здесь было пустое поле, частично засыпанное гравием под какую-то стройку. А сейчас — настоящий питомник из подросших елок.

Мимо с ревом пронесся огромный, агрессивного вида... как это... пикап. Кажется, «Тойота». Охренеть, заверните две! Откуда здесь столько новейших иномарок? Ладно, успокоил я себя. Граница с Украиной рядом, может, перегонщики колонну ведут. А вон и родная «шестерка» тащится, скрипя ржавыми рессорами. Фух. А то я уже начал думать о совершенно невозможном.

Я знал, в какой стороне находится мой строящийся микрорайон. И пошел быстро, почти бегом, подгоняемый дождем и липкой, нарастающей паникой.

Вскоре впереди показалось здание ГАИ. Но... какое-то странное запустение. Вместо привычного поста сияла яркая вывеска автосалона «Лада». А рядом выросла космического вида заправка. Меня не было всего три месяца! Когда успели?!

— Да, развиваемся, — нервно сглотнул я, глядя на сияющие витрины заправки, внутри которой, к моему изумлению, работал целый магазин.

Дальше я шел, стараясь не смотреть по сторонам. Мозг просто отказывался обрабатывать поступающую информацию. По лужам я шлепал дорогими туфлями, все такими же, не патриотичными, итальянскими. Не обращал внимания на порванный пиджак, саднящее ребро и иссеченное ветками лицо.

Я срезал путь через лесок, краем глаза отметив шикарную спортивную площадку с полем для мини-футбола, которой отродясь тут не было, и вышел на знакомую тропинку к своему микрорайону.

Вышел — и остановился.

На краю тропы стоял серебристый тополь. Огромный, толстый, насколько только могут вырасти подобные деревья, взрослый тополь. А был юнцом.

— Нет... — вслух сказал я. В груди похолодело. Стадия отрицания включилась на полную мощность.

Но многие факты били наотмашь, да все по мордасам, не жалея. Я отлично помнил это дерево! Я гулял здесь со своим ротвейлером Цербером. Псу очень нравился этот саженец — от силы два метра в высоту, — и он не ленился задирать на него лапу каждую прогулку. Видимо, удобрения пошли на пользу — вон как дерево вымахало... за сколько лет?!

Я поднял взгляд на свой микрорайон и сдался. Стадия принятия обрушилась на меня бетонной плитой.

Когда я улетал в командировку, здесь сиротливо торчали два одиноких дома, нелепо возвышаясь посреди пустыря, как «Три тополя на Плющихе». Сейчас же передо мной раскинулся огромный, плотно застроенный жилой массив. Десятки многоэтажек. Вон один огромный магазин, через сто метров — второй. Зачем столько?!

Слева вытянулись ряды гаражей. Я на автопилоте побрел к своему дому, который с трудом узнал в этом царстве бетонных конструкций. Миновал яркую вывеску «Соседи» — странное название для постсоветского модного продмага. Рядом стояли уютные скамейки, заботливо обсаженные подросшими кленами.

Я решительно зашагал к своему подъезду. Что такое домофон, я, слава богу, знал — их как раз начали устанавливать тогда... словно бы вчера. Но, видимо, десятилетия назад.

Однако этот аппарат оказался странным. Не привычный кнопочный с кодом, а какая-то гладкая панель. Я нашел нужные цифры и решительно нажал номер своей квартиры.

Гудки... еще гудки...

Я поднял голову и посмотрел на ночное небо, затянутое тучами. Да, ночь, не глубокая, до полуночи, но темно.

Я стиснул зубы и нажал кнопку вызова еще раз.

— Кому там не спится? — раздался из динамика хриплый, недовольный мужской голос.

В груди мгновенно вспыхнула ярость.

— А ты кто такой?! — рявкнул я в ответ. — Лена где?!

Ревность обожгла изнутри, но тут же была безжалостно потушена холодным рассудком. Если мои догадки верны, и этот чертов тополь вымахал не за три месяца... Времени прошло слишком много.

— Дверь открыта, — равнодушно сообщил мне механический женский голос домофона, и замок щелкнул.

Я рванул внутрь. Забыв про саднящую ногу, не обращая внимания на одышку и резкую боль в отбитых ребрах, я взлетел по ступенькам на свой этаж.

И замер.

Номер квартиры — мой. Расположение — мое. А вот дверь... Дверь была чужая. Тяжелая, стальная, какую впору ставить на бункер, а не на типовую панельку.

Я стоял перед ней, тяжело дыша, и спиной чувствовал, как меня настороженно разглядывают в глазок. Сквозь толстый металл доносилось приглушенное бормотание — там, внутри, кто-то переговаривался.

Сердце гулко екнуло и ушло куда-то в пятки, когда в замке лязгнул ключ.

Дверь медленно распахнулась.

Тяжелая, звенящая пауза. Воздух в подъезде словно заледенел.

Вдруг женская рука со свистом летит в направлении моей щеки. Рефлексы сработали быстрее разума — я мягко, но жестко перехватываю тонкое запястье.

Смотрю в расширенные от невыносимого ужаса глаза. Лена... Моя Лена. Такая, какой я в шутку представлял ее в бальзаковском возрасте. Ее невероятная красота не увяла, нет. Она просто стала... другой. Зрелой. С сеточкой морщинок в уголках глаз, с тяжестью прожитых лет во взгляде. От этой зрелой красоты, от боли, плещущейся на дне ее зрачков, мне захотелось выть. Самый близкий мой человек после мамы...

— Ты... зачем пришел? — ее голос сорвался на сиплый шепот. — Ты где был? Ты... — Она дернулась, словно от удара током, пытаясь осознать немыслимое. — Ты кто вообще такой?!

Вырвав руку, Лена отшатнулась назад. За ее спиной, нелепо переминаясь с ноги на ногу и явно желая слиться с обоями, топтался мужичок. Обрюзгший, в безразмерном махровом халате, из-под которого выпирало солидное пузо. В свете прихожей его влажная залысина блестела так, что можно было не включать лампочку. А на ногах... тапки. Пушистые тапки с медвежьими мордами. Настоящий раскормленный домашний питомец.

Буря эмоций, зародившаяся где-то в солнечном сплетении, грозила разорвать мне грудную клетку. Я с трудом заставил себя отвести взгляд от Лены. Видеть ее такой — постаревшей, сломленной этим моментом — было физически больно.

— Вадик, мать твою, ну сделай что-нибудь! — истерично крикнула Лена, не сводя с меня безумного, затравленного взгляда.

Вадик нервно погладил блестящую плешь. Для полноты картины ему оставалось только оголить пузо и задумчиво его почесать. Но он лишь глубже вжался в коридор.

— А что я сделаю-то? — жалобно, почти по-бабьи пискнул он.

— Тогда иди на хер, Вадик! — выплюнула Лена с такой ненавистью к его ничтожности, что тот аж икнул.

Я понимал. В эту секунду ее благополучная, выстроенная заново жизнь просто рассыпалась в прах. Она снова посмотрела на меня. Ее грудь тяжело вздымалась, губы дрожали. Слезы, которые она так долго прятала, наконец прорвались.

— Ты же умер! Ко мне из министерства тогда приходили... Гроб закрытый был...

Мы стояли и молчали. Двое бесконечно близких и навсегда чужих людей. Что я мог ей ответить? Сказать, что я словно за хлебом вышел, а вернулся — и тут лысый Вадик в тапках-медведях, а моя любимая девочка стала старше меня? Намного старше.

— Мам, ну что за кринж? У меня майнинг тишины в «Молчунах» сбился! Я уже почти монету подняла! — раздался недовольный голос из комнаты, которую мы с Леной когда-то выбрали как нашу будущую спальню.

В коридор вывалилась девчонка-подросток лет шестнадцати. В коротких шортах и майке в облипку — в таком виде к незнакомым мужикам не выходят. Но мне было плевать на ее вид. В висках стучал метроном. Шестнадцать лет... Она не моя. Точно не моя дочь. Ведь когда я улетал, Лена была беременна... А где мой ребенок?! Сколько же, мать вашу, лет прошло?!

— Пошла вон в комнату и оденься! — сорвалась на истеричный визг Лена. Девчонку как ветром сдуло.

Я перевел пустой, потяжелевший взгляд на трясущегося мужика в халате.

— Год. Какой сейчас год? — мой голос прозвучал глухо, словно из-под земли.

— Две тысячи... двадцать шестой, — проблеял Вадик, прячась за спину моей жены.

Двадцать семь лет вперед...

Глава 2

— Что?..

Хотя я и так уже всё понял. Будущее. Мне просто нужно было услышать эту цифру, чтобы окончательно умереть внутри.

Я молча осел на пуфик в прихожей и замер, уставившись в пол.

Лена кричала, срываясь на ультразвук. Мужик за ее спиной осмелел и начал гнусаво что-то от меня требовать, размахивая рукавами халата. Но всё ограничивалось воплями. А я сидел и не мог вздохнуть. Как можно вот так, в одночасье, потерять всё? Жену, дом, саму жизнь? Двадцать семь лет... Пропасть.

«А Лена в свои почти шестьдесят выглядит очень даже... Наверное...» — пронеслась в голове дурацкая, неуместная мысль.

Но следом ледяной волной накатывали другие. Служба. Мое исчезновение. И пусть компетентные товарищи из Конторы потрудятся объяснить мне, что, мать их, случилось и как такое вообще возможно. У меня были догадки, но мозг отказывался принимать их всерьез.

— Телефон дай! — рявкнул я так резко, что Лена вздрогнула, а осмелевший Вадик дернулся и с глухим стуком впечатался лысиной в косяк арки.

Лена, видимо, устав кричать, а может, интуитивно почувствовав мое состояние — она всегда умела читать меня, как открытую книгу, — вдруг замолчала. Меня, домашнего, который позволял себя считывать и считал в этом условие для счастливого брака.

— Может, вас еще и спать уложить? — потирая ушибленную плешь и храбрясь перед женой, прогнусавил Вадик.

— Вадик, иди на хер! — устало, но очень убедительно припечатала Лена.

Она метнулась в комнату — наш с ней зал-гостиную — и тут же вынырнула обратно с какой-то тонкой черной пластиной в руках.

— На, — бросила она.

Гладкая, сохранившая тепло ее ладони пластина легла мне в руку. Я перевернул ее. На задней панели поблескивали какие-то стеклянные кружочки. Глазки? Камеры? Я слышал краем уха, что японцы пытаются встраивать камеры в телефоны, но это устройство вообще не походило на телефон. Телефотофон? Коммуникатор? Я знал о всех разработках техники. Но вот такое...

— Как эта хрень работает? — спросил я, чувствуя себя пещерным человеком. — Где кнопки?

Голова шла кругом. «Что это такое... Ее муж... Моя жена...»

Я крутил в руках гладкий кусок металла и стекла, не в силах понять, куда нажимать. Экран вдруг мерцающе вспыхнул, и символы на нем показались мне иероглифами из какой-то забытой вселенной.

— Да как так вышло?! Ты что, смартфонов не видел?! — на Лену снова накатила истерика, ее голос дрожал от смеси невыносимой ярости, горя и недоумения.

— Зайка, ну зайка... Успокойся, у тебя же давление подскочит, зайка, — Вадик попытался погладить жену по плечу, но она брезгливо передернула плечами, сбрасывая его руку.

— Вадик, иди на хрен со своей «зайкой»! — взорвалась Лена с такой злой горечью, какой я в ней никогда не видел. — Секретуток своих «зайкать» будешь! Кто там у тебя сейчас? Вероника? Кристина?!

Она смотрела на меня, и в ее глазах — этих родных, знакомых до боли серо-зеленых глазах — стояли слезы. Я тоже не из гранита высечен. Внутри всё скручивалось ржавым жгутом, словно кто-то затягивал невидимый винт. Но меня учили держать удар. В любых, даже самых немыслимых ситуациях я умел отключать эмоции и собираться. А эта ситуация тянула на апокалипсис локального масштаба.

Апокалипсис... и слово какое на ум пришлось.

Случилось то, чего не могло быть. Но это нужно было принять как данность. Если об этом узнает Контора, мир встанет в позу собирающего картошку дачника. Не самая приличная поза. Путешествие во времени! Может, старик Уэллс со своей «Машиной времени» ничего не придумывал, а просто писал мемуары?

Кстати, о картошке.

К головокружению вдруг примешалось дикое, сосущее чувство голода. Желудок свело болезненной судорогой, будто я не ел трое суток. Но прежде чем требовать от своей... нет, приставку «бывшей» я использовать категорически отказываюсь! Прежде чем требовать от жены ее фирменных драников, нужно было хоть что-то прояснить. И служба. Протокол. Связаться со своим начальством, связаться с группой, прежде всего с Максом-Беркутом.

— Да как пользоваться этим... — я с досадой сдался, крутя пластину в руках.

И это я, человек, который всегда был с техникой на «ты»! Космические технологии, блин. «Звёздные войны». В далекой-далекой галактике... В небольшой, но гордой республике жили белые русы...

— Световые мечи еще не придумали? — криво усмехнулся я, протягивая гладкую пластину обратно Лене.

— А ты что, двадцать семь лет по галактикам скитался, джедай гребаный?! — зло огрызнулась она, выхватывая телефон.

Ее палец легко скользнул по черному стеклу, и экран вспыхнул, высветив россыпь ярких, четких, но совершенно бессмысленных для меня картинок.

— Ага. А фамилия моя — Скайуокер, — ответил я всё с той же кривой усмешкой, пытаясь скрыть за ней сосущую пустоту внутри. — Покажи, куда пальцем тыкать.

Я отстранил Лену. Сперва осторожно, почти боясь, что она снова ударит или сорвется на крик. Но когда после каждого нажатия на стеклянный экран цифры послушно вспыхивали без сбоев, я стал набирать номер увереннее. Сделал шаг назад, не давая ей возможности подсмотреть.

Стоп... Номер же сохранится в памяти этой штуковины. А его не должен знать никто.

— Стереть это потом можно? — коротко спросил я.

— Всё можно! Кроме того, что твое возвращение невозможно! — Лену снова накрывало

— Леночка, ну успокойся, тебе же опять станет плохо, — лысый Вадик предпринял очередную попытку изобразить главу семьи. Его пухлые пальцы потянулись к плечу моей жены.

— Вадик, иди на хер! — Лена с силой отшатнулась от него, будто от прокаженного. — К своей Кристине иди! Или думаешь, я не знаю?! Скотина... какая уже секретарша у тебя по счету? Нахер!

В этот момент я решил: что бы ни случилось за эти проклятые двадцать семь лет, какие бы тайны ни скрывались за слезами Лены и заискивающим тоном этого слизняка — я разберусь. Со всем разберусь.

Но сначала — дело. Я нажал вызов.

— Слушаю! — ответил требовательный, незнакомый мужской голос.

Я отвернулся, прикрыл ладонью гладкую пластину и сказал тихо, но четко:

— «Учитель». Номер 35е84.

— Что? — не поняли на том конце.

Связь была идеальной. Никакого треска проводов, бульканья и сторонних шумов. Но главное — меня не поняли.

— Полковник Лазаревич. Он в курсе, — отчеканил я.

Пауза затягивалась.

— Назовите еще раз свой код, — холодно потребовали в трубке.

— С кем я говорю? Вы уполномочены? — пошел я в наступление.

Сразу должна быть реакция, а тут... может на другом конце сотрудник без доступа. Снова пауза. На фоне послышался приглушенный стук. По клавиатуре?

— Слышь, шутник. Если это розыгрыш — номер телефона я уже определил. Сейчас приедем, — голос стал жестким, угрожающим. — Генерал-майор Лазаревич умер десять лет назад.

В трубке что-то едва слышно щелкнуло. Подключили спецов? Поставили на запись? Хотя с нынешними космическими технологиями всё должно писаться по умолчанию, без всяких щелчков.

Я молчал. Сбрасывать вызов нельзя. С одной стороны, раскрываться первому встречному — прямое нарушение инструкций. Этот номер был прямым каналом связи с моим куратором, Игорем Михайловичем. С другой стороны — мне необходима легализация. Иначе как я вообще существую в этом времени?

— Проверьте, — наконец сказал я. — Обо мне должны быть данные по Первой форме допуска.

В трубке повисла абсолютная, вакуумная тишина. Словно отключили микрофон. Скорее всего, дежурный офицер спецсвязи запрашивал инструкции у начальства.

— Назовите свой номер. Скоро проверим, — голос зазвучал иначе. Деловито, протокольно. Ожидаемо.

Назвал еще раз.

— Жду, — ответил я и нажал на красную иконку телефона на экране.

Ничего не произошло. Нажал еще раз. Ничего. Твою мать...

— Да проведи ты по ней пальцем! — рявкнула Лена, нервно наблюдая за моими потугами.

Провел. Звонок сбросился.

— Теперь сотри номер. И забудь его, не делай себе проблем, — велел я, протягивая ей аппарат. Очевидно, что для меня эти манипуляции пока сложнее китайской грамоты.

Лена молча стерла цифры.

Потом мы просто стояли и смотрели друг другу в глаза. В ее глазах стояли слезы и невыносимая боль. В моих, наверное, плескалась злая, холодная решимость. Кто это со мной сделал? Как? Почему я лишился своей жизни? Да, той жизни больше нет. А в этой... в этой меня, скорее всего, упекут в закрытый НИИ и разложат на атомы, чтобы понять, как я прыгнул на четверть века вперед.

Но я — государев человек. Долг, честь — для меня это не пустой звук. Я обязан пройти через это.

Я думал о лабораториях и допросах, но глаз от Лены не отводил.

И в этот момент из глубины квартиры донесся театральный, полный неподдельного трагизма вой:

— Ну всё-ё-ё! Наорали! Всё пропа-а-ало!

Это была та самая шестнадцатилетняя девчонка. Она ушла переодеваться и так и не вернулась, зато теперь рыдала так, словно в доме покойник.

Голос срывался на истеричные всхлипы. Девочка убивалась с таким надрывом, будто лишилась чего-то жизненно важного.

Я устало потер переносицу. Господи, из-за чего она так рыдает? И что это за птичий язык? Майнить... Молчуны... Куда я, черт возьми, попал?

— Словно тебя ждала, — монотонно заговорила Лена, не отрываясь от мяса, которое быстро достала, еще быстрее нарезала, уже жарила. — Купила вчера свежую свинину... Мы-то ее почти не едим, Вадику нельзя. Ему и драники нельзя... вообще ничего нельзя. Представляешь, Саша, он дома на правильном питании, салаты жует, а на работе шаурму да пиццы жрет. Еще и Кристину, свою секретаршу, на столе раскладывает, как пасьянс.

— Не было такого! — взвизгнул Вадик, едва не стесав костяшки о терку. Лицо его пошло красными пятнами.

— Иди на хер, Вадим Алексеевич, — совершенно спокойно, буднично парировала Лена, с силой вгоняя нож в разделочную доску. – Дай поговорить. Мы двадцать семь лет не виделись.

Ее голос не дрогнул, но я, как профессионал, уже физически чувствовал ту скрученную в тугой ком боль, что сейчас сжирала эту женщину изнутри.

— А ты, Саша... как у тебя сложилась жизнь? — она наконец подняла на меня глаза, и нож в ее руке замер. — И, может, посоветуешь своего косметолога? Очень молодо выглядишь. Для мертвеца.

Я встал, в два шага пересек кухню, мягко взял Лену за плечи, развернул к себе и заглянул в ее покрасневшие, полные невыплаканных слез глаза. А потом просто обнял. Прижал к себе.

— Все, пусти... Дай приготовлю тебе драники, — Лена вдруг резко отстранилась, вытирая мокрые щеки тыльной стороной ладони. — А потом... Всем спать. А ты... Ты уходи, Саша. Вот как появился из ниоткуда, так и уходи в никуда. Как сон... Сытый, страшный сон. За тобой же приедут? Ты ведь звонил своим, они приедут? Просто уходи...

Я перехватил ее руку.

— Ты родила? Тогда, двадцать семь лет назад? — задал я единственный важный для меня сейчас вопрос.

— Не нужно тебе это... — она попыталась вырвать запястье.

— Лена! — с нажимом в голосе настоял я, делая шаг назад, чтобы видеть ее лицо. – Ну я же узнаю. Зачем от чужих такое слышать?

— Александр... Александр Александрович Корзун, — выдохнула она, сдаваясь. — Да, твою фамилию оставила. И я ее оставила, и Вадик теперь тоже Корзун... Саша на границе служит, тут недалеко, на заставе Новая Гута. Старший лейтенант. Вот... обещал на выходные со своей женой и с внучкой заехать. Она такая егоза. Представляешь, Аглаей назвали... Три годика, но красавица, вся в...

— Лена... — я шагнул вперед, пытаясь снова приблизиться, коснуться ее. Внутри все перевернулось. Сын. Внучка.

— Нет, не нужно! — она выставила перед собой руки ладонями вперед. — Ты сон... просто сон...

Я отступил. Сел обратно на неудобный металлический стул и сцепил пальцы в замок. Хватит эмоций. Да, я сон, и все, что сейчас происходит, пусть для нее так и останется мороком. Нельзя вот так ворваться в чужую, выстроенную годами жизнь через двадцать семь лет и сделать вид, что все хорошо.

— Игра “Молчуны” вышла на первое место по популярности... – услышал я, наверное, Вадик сделал громче телевизор.

— Ты вот такой телефон зарядить сможешь? — нарушил я тишину, доставая из внутреннего кармана куртки свой массивный кнопочный «Эриксон».

Лена бросила короткий взгляд на аппарат и горько усмехнулась.

— Нет. Таких зарядок давно не существует. Позвонить надо? Бери мой, — она вытерла руки о полотенце, взяла со стола плоский черный прямоугольник стекла и провела по нему пальцем. Экран засветился.

Она положила телефон передо мной. Я осторожно взял непривычно тонкий аппарат, нашел иконку с трубкой и начал набирать по памяти известные мне номера. Я все еще в группе. Мой командир — Беркут-Макс. Он должен знать, что делать. Я вбил цифры и прижал гладкое стекло к уху.

«Абонент временно недоступен или находится вне зоны действия сети», — равнодушно отрапортовал женский механический голос.

Я сбросил и набрал другой номер. Инженера. Потом Серегу. Та же фраза, слово в слово. Короткие гудки били по барабанным перепонкам.

Внутри начало сворачиваться нехорошее, липкое предчувствие. Это только со мной такое произошло? Логика подсказывала, что нет, что должны были и парни оказаться в тех местах, к которым прикипели, где был из ментальный якорь. Так, наверное, это сработало.

Я молча доел. Отложил вилку. Звяканье стали о фарфор прозвучало в тишине кухни неестественно громко. Лена тут же, резким, дерганым движением выхватила из-под моих рук пустую тарелку и швырнула ее в раковину.

— Поел? Уходи! — отрезала она, не поворачивая головы и глядя на струю воды.

Её голос звучал холодно, почти отчуждённо, будто мы не были когда-то самыми близкими людьми на свете. Будто мы случайные попутчики в купе поезда. Но если прислушаться к едва уловимому надрыву в её интонациях, если посмотреть на побелевшие костяшки пальцев, вцепившихся в край столешницы...

Было ясно: она держится из последних сил, чтобы не сорваться в глухую, черную истерику. Морозом от нее не просто веяло — казалось, сейчас окна на кухне покроются изнутри толстым слоем инея от той стены, что она воздвигла.

— Не могу, — я тяжело развёл руками, оставаясь сидеть на месте. — На твой телефон мне позвонить не могут. Мой номер привязан к старой симке. Мне нужно дождаться связи со своими.

— Сейчас! Будет тебе телефон. И связь будет... — зло прошипела моя жена.

Она круто развернулась и вышла из кухни. Я остался один на несколько минут. Слышал, как её быстрые шаги затихли в глубине квартиры — она направилась в нашу спальню.

Вскоре из спальни донёсся резкий, полный злого негодования возглас:

— Вадик, иди на хер! Убери руки, задолбал!

Хлопнула дверь. Лена вернулась на кухню, с размаху бросив передо мной на стол темное прямоугольное устройство, похожее на ту самую стеклянную «пластинку», с которой я только что пытался дозвониться. Рядом лег тяжелый плоский брусок из матового пластика и моток проводов.

— Вот тебе телефон, старый, мой прошлый, — бросила она, тяжело дыша. — Вставляй туда свою SIM-карту. Он почти разряжен, но я тебе ещё и Power Bank, зарядку переносную, дарю. Забирай всё. И чтобы я больше тебя не видела. А если попробуешь связаться с сыном — знай: для него ты погиб. Геройски пал, спасая детей в Югославии. Не смей лезть в нашу жизнь со своими тайнами…

— А вот это я сам решу для себя, – жестко ответил я.

Я смотрел на этот тонкий аппарат, по какому-то нелепому недоразумению называемый телефоном. Взял его двумя пальцами, покрутил, не понимая, куда и что здесь должно вставляться. Ни зазоров, ни кнопок. Я попытался подцепить ногтем тонкий шов на боковой грани.

— Мда… — многозначительно, с тяжелым выдохом произнесла Лена.

Она наклонилась, бесцеремонно выхватывая у меня из рук и современный смартфон, и мою старую SIM-карту, которую я уже успел вытащить из «Эриксона».

— Даже знать не хочу, в каких джунглях ты прятался, в какой пустыне сорок лет шатался, как те евреи, раз не знаешь, как вставить симку!

Лена достала из ящика стола обычную канцелярскую скрепку, разогнула ее и уверенно ткнула в крошечное отверстие на боку телефона. Выскочил металлический лоток. Затем она посмотрела на мою большую SIM-карту. Усмехнулась. Выкрикнула:

— Слышь, Вадик, в нашем доме хоть что-то большое появилось, ну после твоего живота.

Ответа не последовало. Ну или Вадик пошел с линейкой в ванную, мерять. Лена взяла кухонные ножницы.

Оказалось, мой пластик был чудовищно огромным для этого времени. Лена хладнокровно начала кромсать ножницами края моей симки, аккуратно обрезая ее до микроскопического размера, стараясь не повредить сам золотистый чип.

— Моя рация… старая, армейская. Она ещё жива? — спросил я, наблюдая за блеском лезвий.

— В кладовке лежит, в коробке из-под обуви, — ответила она, не поднимая глаз от чипа. — Думала продать кому-нибудь из охотников-радиолюбителей, да всё руки никак не доходили. Это же… скотина ты такая…

Ножницы звякнули о стол. Она оперлась обеими руками о столешницу, опустила голову, и ее плечи затряслись.

— Считай, что эта рация – почти всё, что осталось от тебя в этом доме. Что пахнет тобой…

И вновь эти тихие, душащие слезы.

Я встал.

— Не смей ко мне прикасаться! — резко вскинулась Лена, когда я сделал шаг к ней. – Забирай мою сим-карту, пока к тебе не приедут, я восстановлю завтра.

Да, моя карта не работала.

Вопреки сопротивлению я всё равно обнял Лену. Шагнул вплотную, прижал ее к своей груди, зарывшись лицом в волосы, пахнущие незнакомым шампунем. Обнял так крепко и безнадежно, словно бы прощался навсегда. Кто знает, может, действительно больше не увидимся.

Я мягко отстранился. Я не стал долго прощаться, разводить сырость. Взял со стола современный гладкий телефон со вставленным чипом, распихал по карманам куртки провода и аккумулятор. Посмотрел на Лену.

Большую часть своей жизни она прожила без меня. Жаль. Невыносимо жаль, что я не был рядом, не видел, как взрослеет мой сын. Не наставлял его по-отечески.

Вышел из квартиры.

Бросил последний, тяжелый взгляд на окна квартиры на третьем этаже. Своей ли? Ответа не было. Дверь подъезда глухо лязгнула за спиной, отрезая меня от прошлого. Воздух улицы ударил свежестью точно лето. На телефоне показывало “1 июня 2026 года 23.28”.

Стал снова набирать номер для экстренной связи, чувствуя, как с каждым гудком без ответа внутри разрастается ледяная пустота.

Ноги сами вынесли меня к детской площадке. Она выглядела насмешкой над моим состоянием — яркая, выстроенная в форме огромного сказочного корабля, с лабиринтом лестниц и витиеватых горок.

Я снова опустил взгляд на светящийся прямоугольник. Полчаса назад я едва понимал, как разблокировать эту стекляшку, а теперь листал новостной портал. Или как у них теперь называется эта бездонная цифровая выгребная яма?

Новостей было столько, что они физически не поместились бы ни в одну утреннюю газету. Я водил пальцем по экрану, вчитывался в заголовки, пытаясь осознать масштаб произошедших в мире перемен, и чувствовал, как пухнет голова. Бешеный, неконтролируемый поток информации! Катастрофы, скандалы, биржевые сводки, пустые сплетни — всё вперемешку. Война... Война... Война... Дроны... Как они вообще тут живут, не сходя с ума?

Мой палец случайно дернулся, смахивая новость, и нажал на яркий значок.

Экран мигнул.

— А это еще что за хрень? — пробормотал я, прищурившись.

Среди пестрых иконок выделялся один логотип. С него на меня то ли скалился, то ли кричал от боли уродливый персонаж. Это был не нарисованный мультяшный скелет. Изображение казалось пугающе реалистичным: серая, обвисшая клочьями кожа, пустые провалы глазниц, в которых читалась бесконечная, тупая агония. От картинки веяло могильным холодом.

«Молчуны…» — прочитал я подпись. — «Игрушка, что ли?»

Палец замер над экраном, но нажать я так и не решился. Сам логотип вызывал инстинктивное, животное отвращение. Девчонка, дочка Лены, что-то вскользь упоминала про это. Но сейчас эта картинка казалась не просто игрой, а зловещим предзнаменованием.

Поднялся резкий, порывистый ветер. Сразу стало нестерпимо зябко. Хотя я думаю, что не только ветер виноват тому, что меня начинало потрясывать.

И тут телефон в моих руках взорвался звуком.

— Пупсик, возьми трубку! Трубку возьми! — заорал на весь двор бодрый, искусственно-веселый женский голос рингтона.

Я вздрогнул, едва не выронив аппарат.

— Ну, раз ты так просишь, дорогая, — сквозь зубы процедил я, впиваясь взглядом в экран. Неизвестный номер.

Большой палец лег на пульсирующий зеленый кружок и с силой провел его к центру. Я прижал холодный пластик к уху.

— Вы звонили с этого телефона. Назовитесь! – услышал я.

Назвал все нужное.

— Ожидайте там, где вы сейчас находитесь, — ударил по барабанной перепонке сухой, лишенный любых интонаций мужской голос. — Ни с кем не вступайте в контакт. Уже выехала группа. Встречать с раскрытыми руками.

— Принято... — начал было я, но голос не дал мне вставить ни слова.

— При экстренной ситуации сделать вызов на этот номер. Можно не поднимать трубку, мы найдем локацию. Возможен визуальный контроль, дрон над вами. Конец связи.

— Есть. Ни с кем не вступать в контакт, ожидать прибытия группы, — глухо ответил я в уже мертвую трубку, просто чтобы обозначить, что приказ услышан.

Я медленно опустил телефон. Дрон? Над головой? Отлично. Только терминатора и Скайнета мне сейчас не хватало. Еще немного, и я поверю, что машины действительно восстали, как в том старом фильме с Шварценеггером. Впрочем… после всего того безумия, что случилось со мной за последние сутки, после того, как законы физики и времени вытерли об меня ноги, даже самое абсурдное развитие событий больше не казалось невозможным.

Из динамика доносились частые, ритмичные гудки отбоя. Они словно забивали гвозди в крышку гроба моей прошлой жизни. Со мной не собирались разговаривать. Никаких эмоций, никаких объяснений. Словно бездушный киборг передал протокол и отключился.

Я откинулся на спинку деревянной скамьи. Начался отсчет для новой жизни. Или не жизни, а существования. Но... это долг, так должно быть. Задремал.

Сон слетел мгновенно, без вздрагиваний и лишних движений — так просыпаются хищники.

Что-то влажное и горячее настойчиво уперлось мне в опущенную ладонь. Я медленно, не меняя позы, приоткрыл глаза. В моей, прямо скажем, немаленькой руке целиком помещался огромный, кожистый собачий нос.

Я чуть скосил взгляд. Мастиф. Настоящий серый танк из мышц и костей стоял вплотную к моим коленям, тяжело выдыхая и обдавая пальцы густым горячим паром. Я всегда уважал больших собак — в них не было истеричности мелких пород. Я плавно, без рывков почесал пса за ухом. Шкура на ощупь напоминала жесткую кирзу.

— Ой, простите ради бога! — раздался испуганный девичий голос.

Хозяйка «танка» с силой рванула поводок, пытаясь оттащить зверя. На ее лице застыла комичная смесь паники и крайнего удивления.

— Роки, ко мне! Извините! — она перехватила ошейник обеими руками. — Он вообще никого к себе чужих не подпускает, кроме меня! Даже на мужа рычит… Ну, рычал, пока этот козел…

— У вас дома целый зоопарк? Собака, козел... — хрипло, со сна, отозвался я.

Девушка осеклась, а затем звонко, нервно рассмеялась.

— Еще кот и рыбки…

Стройная, подтянутая. Но одежда… Казалось, она была облачена в какую-то высокотехнологичную вторую кожу. Лосины и топ из плотно прилегающей, словно прорезиненной ткани болотного цвета переливались в тусклом свете уличных фонарей. Как змеиная чешуя. Во всем ее облике было что-то подчеркнуто футуристичное, глянцевое, искусственное.

Но девушка была красивой. С правильными чертами лица. С грациозными контурами женственности. Таких можно было увидеть по телевизору. Из тех, на кого утром злой работяга, собираясь на работу, глазеет, чтобы не загонять свое и без того опущенное настроение ниже плинтуса. А там... Ножку подымем, тут припрыгнем, тут ручками покрутим. И все в купальниках и все как на подбор красотки.

— Еще раз извините, — она никак не могла успокоиться, поглядывая на пса, который упорно тянулся к моей руке. — Но это правда очень странно. Я специально выхожу ночью, чтобы даже заядлые собачники еще спали, или уже спали и Роки никого не сожрал. Ну, и чтобы самой спокойно позаниматься на площадке. А то пялиться начинают… — она вдруг смутилась. — Простите, я что-то сегодня болтаю без умолку. Сама не своя.

— Бывает, — я убрал руку в карман продрогшего пиджака. — Может, я просто пахну прошлым. Собаки, знаете ли, любят старые вещи. А что до вашей разговорчивости…

— Прошу простить, мне пора! — поспешно бросила она.

Девушка развернулась и легкой, пружинистой трусцой побежала в сторону гаражного кооператива, что темнел за зданием хосписа перед Радиационно-медицинским центром. Вот тебе времена! В девяносто девятом я не могу представить, чтобы такие красотки по ночам на тренировки выходили.

— А хороша, — тихо усмехнулся я, глядя ей вслед.

И тут же мысль обожгла сознание ледяным холодом: “она ведь даже не родилась, когда я отправился в ту роковую командировку в Югославию, или даже позже”.

Словно почувствовав мой взгляд, девушка вдруг остановилась и обернулась. Она улыбнулась, и в полумраке блеснули ровные, ослепительно белые зубы.

— Вы странный! — крикнула она, поправляя в ухе какую-то крошечную белую каплю наушника. — Но Роки вы понравились! Хорошего дня! Ночи.

Я снова остался один.

В высотке напротив, этаже на седьмом, вдруг разом погасли все окна. Секунда — и свет вспыхнул снова. Я перевел взгляд на соседнюю панельку. Там происходило то же самое. Люди, которые почему-то не спали в этот предрассветный час, словно сговорившись, начали баловаться с выключателями.

Свет моргал. Включался. Выключался.

Сначала в одном доме. Потом в соседнем. Затем в здании хосписа вдалеке.

Это не было похоже на обычные перебои на подстанции. Это напоминало аритмичное, судорожное сердцебиение. Синхронное безумие электросетей.

Воздух вдруг стал тяжелым, густым, как перед сильнейшей грозой, от которой звенит в ушах. Волосы на затылке медленно встали дыбом. Моя оперативная чуйка, не просто подавала голос — она вопила дурниной, срываясь на ультразвук.

В мерцающем свете умирающих ламп безошибочно читалось одно: прямо сейчас, в эти самые секунды, в мире начинало происходить что-то непоправимое. И мой личный темпоральный сдвиг был лишь крошечной прелюдией к надвигающемуся кошмару.

Тишину двора разорвал агрессивный визг жженой резины. Стерильная идиллия засыпающего города треснула, когда к первому подъезду дома, рядом с детской площадкой, обдав брызгами воды из луж, подлетели два глухо тонированных микроавтобуса.

Тяжелые двери отстрелились с металлическим лязгом, и из нутра машин горохом посыпались крепкие, плечистые фигуры. Гражданские куртки не могли скрыть их волчью выправку. КГБ. Или как их тут теперь называют? Нас... называют.

Они брали меня в «коробочку». Классически, слаженно, без единого лишнего движения, отрезая любые пути отхода. Я профессионально начал считывать возможности. Но так... Сопротивляться не собирался. Медленно, чтобы не спровоцировать пальбу, поднял руки ладонями вперед.

— Гражданин Корзун? — Наверняка старший группы, мужчина с цепким, мертвым взглядом оперативника, шагнул ко мне вплотную. — Пройдемте. Без глупостей.

Я криво усмехнулся. «Гражданин»... Даже не “товарищ капитан”. Что ж, гражданин так гражданин. Мое время вышло, пора играть по их правилам.

Я начал было подниматься со скамейки, когда воздух внезапно разорвался на части.

Это не было похоже на вой сирены или близкий разрыв снаряда. Это было нечто иное — звук, не имеющий источника, рождающийся отовсюду сразу. Тонкий, запредельно высокий, сверлящий частотами прямо в подкорку писк.

Он вонзился в череп раскаленной иглой. У меня мгновенно свело челюсть, заныли корни зубов, а перед глазами поплыли черные пятна. Источником были те самые стеклянные коробочки в руках людей. Появились пара зевак, которые из ниоткуда материализовались и почти не скрываясь выставили свои телефоны. Видео снимают?

— Что за хрень... — Старший инстинктивно, словно запрограммированный, полез во внутренний карман куртки.

Остальные бойцы сделали то же самое. Синхронно. Словно единый многорукий организм потянулся к светящимся экранам.

— Не смотрите!! — заорал я. Голос сорвался на хрип.

Я сам не знал, почему кричу. Это был чистый, первобытный инстинкт выживания, что отмечали во мне учителя в Академии. Тот самый рефлекс, что заставлял падать лицом в грязную лужу за долю секунды до прилета мины.

Но они уже смотрели.

Мир застыл. Словно невидимый режиссер нажал на паузу. Тишина обрушилась на нас. ТИШИНА. Исчез гул далеких проспектов, стих утренний ветер. Остался только этот высверливающий мозг электронный визг и тяжелое, натужное дыхание десятка замерших мужчин вокруг меня.

Старший опер, тот, что секунду назад холодно требовал пройти с ним, застыл изваянием. Его лицо, еще недавно волевое и жесткое, начало страшно оплывать. Челюсть безвольно, с каким-то влажным щелчком отвисла. Из уголка губ на подбородок потекла густая, тягучая слюна. Кожа на глазах меняла цвет: здоровый румянец сошел пятнами, сменившись мертвенной бледностью, а губы приобрели трупный, синюшный оттенок.

— Что вообще происходит? – выкрикнул я, переключаясь и настраиваясь на действие.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.