Выпускник ТВАККУ: Забайкальский Излом

Часть 1. ЗабВО Глава 1. Шоковая терапия

Эпоха 80-х, самоуничтожение СССР, началась с принятием новой Конституции СССР в 1977 году, когда прозвучал первый тревожный звонок о митингах протеста в Грузии против русского языка, как единственного государственного. Это был первый, явный треск в монолите. И закончилась в 1989 году, который навсегда вписался в историю. Крушение Берлинской стены – не просто событие, это символ. Символ конца целой эпохи, краха мировой системы социализма, которая казалась вечной. Страна, которую я любил и которой служил, медленно, но верно шла к своему закату. Великая держава распадалась на части, а мир стоял на пороге новой эры. Моя военная молодость стала неотъемлемой частью этой драматической главы истории.

Хочу сделать небольшое отступление, чтобы к этому не возвращаться. Важно понимать, что армия переживала не лучшие времена. Глубокие, системные проблемы пронизывали все уровни армейской жизни, подобно невидимой болезни. Эти трудности не возникли внезапно, а скорее накапливались годами, как сорняки, которым никто не уделял должного внимания. Молодые офицеры, только вступающие на этот путь, видели эти проблемы ясно, но часто оказывались в тупике: либо не знали, как подойти к их решению, либо не обладали достаточным весом, чтобы инициировать перемены.

Это было время переходного периода, когда старые устои еще цеплялись за жизнь, но уже чувствовалась их хрупкость, а новые порядки еще не успели оформиться, оставляя пустоту, заполняющую все, что угодно, но только не порядок. Мы, приходя на службу с юношеским энтузиазмом, моментально сталкивались с суровой реальностью, которая быстро вносила свои коррективы, открывая нам неприглядную изнанку системы. Особенно остро ощущался дефицит квалифицированных специалистов на низовых позициях. Опытные же офицеры, отслужившие долгие годы, часто сталкивались с выгоранием из-за отсутствия перспектив и должного признания. Поэтому, рассказывая о своих товарищах, о наших буднях, надо понимать, что все происходило не в вакууме, а на фоне тех самых проблем, которые уже тогда существовали в армии. Иногда, чтобы лучше раскрыть свои мысли, я буду делать небольшие отступления, вспоминая моменты из детства, школьные годы или время учёбы в военном училище.

Эти воспоминания – не ностальгия. Они призваны показать, как определенные события, люди или переживания сформировали мое мировоззрение и взгляды на жизнь. Они являются неотъемлемой частью меня, и я хочу поделиться ими, чтобы вы могли глубже понять мои рассуждения. Именно поэтому, когда я буду описывать, казалось бы, незначительные детали быта, рассказывать о курьезных, а порой и трагических случаях, важно помнить о контексте. Эти истории – не просто набор анекдотов или личных воспоминаний. Они – иллюстрации того, как люди, оказавшиеся в сложной, порой абсурдной системе, пытались выжить, сохранить себя, выполнить свой долг, а иногда и найти смысл в происходящем. Никого не осуждаю и не оправдываю. Моя цель – показать, как все было, через призму собственного опыта и наблюдений.

Возможно, кто-то узнает в этих строках себя, своих знакомых, или просто получит представление о том времени и тех условиях. Я хочу, чтобы читатель вник в атмосферу, понял мотивы, увидел живых людей, а не просто сухие факты или статистику. Иногда буду возвращаться к одним и тем же описаниям, но под другими углами, дополняя их деталями. Это не повторение, а скорее попытка рассмотреть явление со всех сторон, чтобы создать максимально полную и объемную картину. Ведь жизнь, как и история, редко бывает линейной и однозначной. Она полна противоречий и неожиданных поворотов. Мои воспоминания – это не только личная история, но и попытка осмыслить более широкие процессы, происходившие в обществе и в армии в тот период.

Я верю, что понимание прошлого помогает лучше ориентироваться в настоящем и, возможно, даже предвидеть будущее. Не претендую на роль историка или аналитика, но надеюсь, что мои личные свидетельства внесут свой вклад в общую мозаику понимания того сложного и неоднозначного времени.

Ташкентский базар 1981 года: Контрасты советской жизни, специи и тени Афганистана

В 1977 году поступил, а в 1981 закончил Тбилисское высшее артиллерийское командное Краснознамённое ордена Красной Звезды училище им. 26 Бакинских комиссаров. Для дальнейшего прохождения службы направлен в Забайкальский военный округ. По рассказам там полная "ж....а" и все печально. В предписании, выданном училищем, указано: прибыть в штаб 29 Армии, г. Улан-Удэ. Дата – 1 сентября.

Что ж, посмотрим. В феврале-марте состоялся XXVI съезд КПСС. Он продемонстрировал единство нашего народа, живущего с убеждением, что "завтра будет лучше, чем вчера". А сейчас – долгожданный отпуск, я лечу в Ташкент. Воздух пропитан знакомыми ароматами – смесью специй и чего-то неуловимо родного. У каждого города есть своя неповторимая изюминка, и в Ташкенте эту роль, безусловно, играет Алайский базар. Уже издалека тебя окутывает гул и суета, а в воздухе смешиваются ароматы свежей зелени, дымящегося шашлыка и горячих, только что испеченных лепёшек.

Справа от главного входа огромная площадка для торговли бахчевыми культурами. Здесь, среди гор спелых арбузов и медовых дынь, живут и торгуют сами крестьяне – дехкане.

Их временным домом служат матрасы, расстеленные на соломе, возле старинных арб с массивными колесами и их верные помощники, ослики. А вот и они – горячие, хрустящие лепёшки! Удивительно наблюдать, перед тем, как попасть в руки покупателя, они проходят через десятки рук. Люди проверяют их на свежесть, на мягкость, и никто даже не задумывается о том, что это может быть небезопасно.

Такая вот особенность местного колорита, где доверие и простота ценятся превыше всего. Именно эта непринужденность, вера в доброту и честность окружающих, и составляет, пожалуй, самую главную "фишку" Алайского базара, да и всего Ташкента. Здесь нет места излишней подозрительности, жизнь течет по своим, веками сложившимся законам. Двигаясь дальше, оказываешься в лабиринте узких проходов, где с обеих сторон выстроились ряды торговцев. Каждый старается привлечь внимание: громко зазывает, предлагает попробовать свой товар, кто-то просто улыбается, демонстрируя россыпи специй, яркие ткани, блестящие украшения. Воздух наполняется новыми ароматами: пряный запах кориандра и зиры смешивается с медовым благоуханием сухофруктов, вдалеке слышится звонкий смех детей, играющих среди мешков с орехами. Здесь можно найти всё: от экзотических фруктов, которые никогда не увидишь в магазинах, до старинных ковров, хранящих в себе истории многих поколений. Торговля идет бойко, но без суеты.

Покупатели и продавцы общаются как старые знакомые, обмениваясь не только товаром, но и новостями, шутками. Иногда кажется, что время здесь остановилось. Старые деревянные прилавки, выцветшие навесы, лица людей, отмеченные солнцем и временем – всё это создает ощущение погружения в прошлое, в ту самую, настоящую жизнь, которая, кажется, уходит из городов. Но это лишь первое впечатление. На самом деле, базар – это живой организм, пульсирующий энергией, постоянно меняющийся, но суть такая же. Здесь переплетаются традиции и современность, каждый находит что-то свое, что останется в памяти надолго, как тот самый неповторимый аромат свежей лепёшки и ни с чем не сравнимая атмосфера восточного рынка. Прогуливаясь по оживленному Алайскому базару в Ташкенте, невольно обращаешь внимание на особую атмосферу.

Среди пестрой толпы выделяются люди в выгоревших на солнце панамах, напоминающих о далеком Афганистане. Их обветренные лица, усы под носом и тельняшки, выглядывающие из-под х/б курток, создают узнаваемый образ. Особенно поражает контраст, когда из-под панамы на тебя смотрят пронзительно голубые глаза. Многие из этих людей – офицеры и прапорщики, ожидающие отправки из местного пересыльного пункта. Они проводят время в томительном ожидании, пытаясь скоротать его перед тем, как отправиться "туда". Рядом с ними – множество командировочных и отпускников. В многочисленных пивных заведениях базара и его окрестностях таких "ограниченных контингентов" особенно много.

Война в Афганистане, идущая уже полтора года, обернулась тяжелым испытанием для страны. Несмотря на растущие потери и очевидные проблемы, те, кто отправляется туда, искренне верят в правоту своего дела.

Надежды на быстрое завершение кампании не оправдались, а простое "зашли-вышли"– не прокатило. Как это часто бывает, война принесла с собой и непредвиденные экономические трудности. С ноября 1980 года стала снижаться цена на нефть, что вынудило правительство принять ответные меры. Одной из таких мер стало повышение цен на популярные марки водки, такие как "Русская" и "Московская особая", с 4.12 до 5.30 рублей. Мера, призванная хоть как-то стабилизировать бюджет, казалось бы, незначительная, на деле отразилась на настроениях многих.

В пивных, где раньше можно было относительно недорого заглушить тревогу или отпраздновать короткий отпуск, теперь приходилось считать каждую копейку. Но даже эти сомнения, если они и возникали, быстро тонули в общем потоке.

Каждый, отправляющийся "туда", был частью чего-то большего: государственной политики, "интернационального долга", истории, которая писалась кровью и потом. И вера в правильность своего дела, пусть и подкрепленная алкоголем, оставалась сильным, хоть и хрупким, щитом от суровой правды. Алайский базар, с его суетой и многолюдьем, становился своеобразным зеркалом, отражающим не только повседневную жизнь, но и те глубинные процессы, которые происходили в стране, увязшей в афганской войне.

Очарование простоты: Как эрудиция и улыбка Светы покорили меня навсегда

Привычный аэропорт, по знакомой дороге еду на такси – это уже предвкушение встречи с моей будущей женой. Я чувствую, что этот отпуск будет особенным, ведь он обещает не только отдых, но и новый этап в наших отношениях, ступень, которая ведет к общему будущему. Мы познакомились в сентябре 1980 года, когда я был в отпуске после стажировки. Света работает учительницей начальных классов в той же школе, где преподает моя мама и учится брат.

Мама, конечно, сразу заметила Свету. Она всегда была чуткой к людям, особенно к тем, кто только начинал свой путь. Её наставничество было не просто профессиональным долгом, а искренним желанием помочь. Чаепития в нашем доме стали для Светы чем-то вроде второго дома. И в этих беседах, в этой атмосфере доверия, рождалась дружба. Она быстро стала частью нашей семьи, и это было так естественно и правильно.

Казалось, что она всегда была частью нашей жизни. Отец в это время находится в Афганистане, но иногда прилетает по служебным делам в Ташкент. Вскоре произошло знакомство моих родителей с мамой, Еленой Дмитриевной, и её многочисленными друзьями, это стало началом новой главы в нашей истории. Короче, подружились капитально. Получилась отличная дружная компания, с которой вместе отмечали все праздники.

Наше знакомство состоялось совершенно случайно, мы просто шли навстречу друг другу по улице. Я был не один, со мной младший брат Павел, тогда еще старшеклассник. "Здравствуйте, Светлана Дмитриевна! Разрешите вас познакомить, это мой старший брат – Сергей", – проявил Павел инициативу. Заглянув в ее глаза, я понял, что пропал.

Отношения продвигались быстро, благо встречались ежедневно в нашем доме. У меня отпуск после стажировки в сентябре, а у Светы идёт учебный год. Я стал каждый день подвозить её домой на машине. Мы часто проводим вечера, катаясь по ночному Ташкенту и разговаривая. Меня покоряет её простота, обаяние и удивительное чувство собственного достоинства.

У неё прекрасное чувство юмора, она умеет тактично пошутить и поддержать любой разговор, всегда находя нужные слова. Её голос мелодичный, а улыбка – лучезарна. Меня поражает ее начитанность и эрудиция. Света скорее очаровательная, чем просто красивая. Её взгляд на мир свежий и необычный, она умеет видеть красоту в самых обыденных вещах, и это заражает.

Я ловлю себя на мысли, что жду встречи с ней каждый день. Ее присутствие в моей жизни стало чем-то настолько естественным и необходимым, что я уже не мог представить, как жил без нее раньше. В следующем отпуске, в феврале 1981 года, мы уже не могли друг без друга обходиться, хотя близость не допускали.

Те две недели пролетели, словно сон. Я чувствовал, что связь наша крепнет, мы становимся ближе друг к другу. Время отпуска пролетало незаметно. Я знал, что впереди нас ждет разлука, но мысль о том, что мы снова встретимся, давала силы.

Мы строили планы на будущее, мечтали о том, как будем жить вместе, когда учеба закончится и продолжали общаться. Письма, которые мы слали друг другу, были полны нежности и тоски. Каждое письмо как глоток свежего воздуха, напоминание о том, что наша любовь сильна и способна преодолеть расстояния.

И вот, когда наступил следующий отпуск, уже знал, что это будет не просто встреча. Я чувствовал, что мы готовы к большему, к тому, чтобы быть вместе. И когда мы снова встретились, в её глазах я увидел то же самое – ту же любовь, ту же надежду, ту же уверенность в совместном будущем. С утра обычно выезжаем куда-нибудь на озеро, или на реку Сырдарью и балдеем, купаясь и наслаждаясь арбузами и дынями.

Потом, к вечеру, когда жара начинает спадать, возвращаемся. На ужин идём куда-нибудь в кафе, гуляем, наслаждаясь запахом многочисленных роз и любуясь фонтанами. Часы тикали, отсчитывая последние мгновения перед разлукой. Выбор был мучительным. С одной стороны, логика подсказывала: пора создавать семью, и вместе ехать к месту службы. С другой стороны, бросаться с головой в неизвестность и обрекать на это дорогого тебе человека – тоже не дело.

В итоге, после долгих раздумий, пришли к компромиссу: я отправляюсь первым, чтобы разведать обстановку, обустроиться, а потом уже решать, как действовать дальше. В доме царит суета. Чемоданы наполняются формой на все случаи жизни, а в воздухе витает натянутая атмосфера. Все стараются убедить себя и друг друга, это лишь временная мера и всё наладится.

Билеты до Иркутска уже лежат в кармане. Со Светой обсудили все детали – договорились постоянно быть на связи. Чтобы избежать лишних эмоций, я попросил родных не провожать меня в аэропорт. Прощание состоялось дома, у подъезда. Вещи погрузили в такси, и я, с тяжелым сердцем, отправился навстречу неизвестности.

Мраморный вокзал и угольная пыль: Как я нашёл свой "дом" на станции Дивизионная

Вылетал из Ташкента, было +35, при посадке в Иркутске температура +10. Срочно нужно утепляться, пока получил неподъемные чемоданы со шмотьем, почти околел. Открыл один, не тот. Взлохматил другой и наконец-то добрался до кителя, который по иронии лежал на самом дне, одел его, сразу стало теплей. Сдал вещи в камеру хранения и на железнодорожный вокзал. Но не тут-то было, билетов до Улан-Удэ нет и не предвидеться, хотя ехать (по карте) всего ничего. На самолет тоже глухо. Наконец в воинской кассе, абсолютно бесполезная структура, посоветовали договориться в другом окошке за какой-нибудь презент, или деньги. Так и сделал, подошел к кассе, там пожилая тетя, разговорились, объяснил ситуацию, она сжалилась и за шоколадку сделала мне билет на проходящий экспресс «Москва – Пекин». Оказывается, интересные поезда есть!

Моими спутниками оказались супружеская пара лет за пятьдесят и девушка. Безобидный старикан изрядно употребил, поэтому был весёлый, ему хотелось поговорить и пошутить. Пожилая женщина, его жена, с укором на него посматривала, но не вмешивалась. Скромная розовощекая белокурая девушка слушала разглагольствования деда и заливалась краской от его шуток. В пути знакомишься быстро, и не прошло пол часа – все знали кто, куда едет и как зовут.

Когда узнали, что я холостой и после училища еду к месту службы – деда с бабой понесло. Они решили непременно меня женить на молодой спутнице по купе. Шутки, а девчонка сгорала со стыда. Я понял, нужно немедленно сваливать в вагон-ресторан.

Народу немного, ищу место возле окна, чтобы видеть чудесный пейзаж. Увидел лейтенанта, который один находился за столом – то что надо. Подсел к нему, разговорились. Хлопец оказался выпускником Хмельницкого артиллерийского училища, как и я следует в распоряжение штаба 29 Армии. Заказали обед, коньяк. Ресторанное меню состоит из блюд, приготовленных для гостей Московской Олимпиады-80. Упакованные в фольгу, их разогревают в печи и готово. Качество конечно бесподобное.

Осень уже вступила в свои права в этих краях, раскрасив деревья в роскошное золото. Небо невероятно синее, такое же глубокое и бездонное, как и само озеро. Этот теплый, погожий день – настоящий подарок, позволяющий в полной мере насладиться захватывающей панорамой Байкала. Ритмичный стук колес под вагоном, длинные гудки встречных поездов, приветствующие нас, и мелькающие за окном полустанки – все это создает неповторимую атмосферу путешествия.

Бутылка коньяка ушла на удивление быстро, оставив лишь легкое, почти незаметное опьянение. Скорее всего, дело не в крепости напитка, а в бушующем внутри адреналине, подпитываемом эмоциями. Впереди маячит неопределенность, слабая надежда на удачное начало. Но где-то глубоко в душе затаилось беспокойство, словно предчувствие чего-то неизбежного. И вот мы сидим, погруженные в размышления о предстоящей службе.

Первая остановка на берегу озера – станция Слюдянка. Это не просто транспортный узел, а символ красоты и мощи природы, гармонично вписанный в ландшафт Транссиба.

Здесь встречает настоящий дворец: вокзал с ослепительно белыми стенами, которые кажутся почти нереальными на фоне суровой природы. Его возвели в 1904 году: первый в мире вокзал, полностью построенный из натурального, нешлифованного мрамора. Но за этой красотой скрывается другая реальность. Местные жители, закутанные в телогрейки, выглядят хмурыми и неприветливыми. Как только поезд замирает, они словно по команде бросаются к вагону-ресторану. Очевидно, в местных магазинах пустые полки – даже самые ходовые товары, вроде сигарет, здесь только по талонам. Поэтому местные, недолго думая, хватают дешевые сигареты и колбасу упаковками, запасаясь впрок. Тем же, кто вышел из поезда просто подышать воздухом, местные предлагают деликатес – байкальский омуль. Рыбу здесь готовят на любой вкус. Кажется, это единственное, что здесь в изобилии, и возможность попробовать свежего омуля – это то, ради чего стоит пережить эту суровую, но по-своему завораживающую остановку.

Бабульки приглашают отведать вареную картошку с салом, похлебать супчика. Поезд стоит недолго, и вскоре проводники начинают торопливо зазывать пассажиров обратно. Местные, успевшие купить свой кусок дефицита, с тяжелыми сумками и хмурыми лицами расходятся по перрону, исчезая среди домов, что стоят на берегу озера. В воздухе еще витает дымок от дешевых сигарет, смешиваясь с запахом угля и железа. Этот контраст между величественным вокзалом и убогой реальностью, изобилием рыбы и дефицитом всего остального, оставляет странное послевкусие. Слюдянка – это окно в другую жизнь, где время, кажется, застыло, а люди научились выживать, полагаясь на случай и редкие возможности. Поезд трогается, медленно набирая ход, и мраморный вокзал, словно видение, растворяется вдали, оставляя за собой лишь воспоминания о хмурых лицах и запахе омуля.

Мы едем, и несколько часов наш путь лежит вдоль Байкала. За окном – завораживающее зрелище: потрясающее, "славное море – священный Байкал" плещется буквально впритык к железнодорожному полотну, его воды так близко, что кажется, слышен их шепот. Но вот поезд начинает медленно отклоняться в сторону, и пейзаж меняется. Появляются перелески, а затем и густые, таинственные леса. Воздух, еще недавно наполненный прохладной, чистой свежестью озера, теперь несет в себе совершенно иной, но такой же манящий аромат – терпкую хвою и влажную, живую землю.

Уже виднелись впереди пригороды Улан-Удэ, когда наш поезд начал постепенно сбавлять ход и замер на станции "Дивизионная", чтобы пропустить встречный состав. Прямо напротив, за железнодорожных путями, я заметил контрольно-пропускной пункт какой-то воинской части. Мое внимание привлекли чумазые солдаты, с ног до головы покрытые чёрной пылью, которые разгружали уголь из полувагонов. В тот момент подумалось, что служить в таком месте – это последнее, чего бы я хотел.

Ирония судьбы – именно сюда мне и предстояло попасть. Станция Дивизионная, как оказалось, будет моим домом на несколько лет. Я представлял себе службу в уютных казармах, с четким распорядком дня, но реальность, как это часто бывает, оказалась куда более прозаичной и суровой. Вскоре мне самому придется стоять у этих полувагонов, ощущая, как угольная пыль проникает под одежду, в волосы, в легкие. Сейчас, вспоминая тот момент, я вижу, насколько наивны были мои представления о службе. Тогда я видел лишь внешнюю сторону, только картинку, которая вызывала у меня отторжение. Я не видел за ней дисциплины, товарищества, преодоления трудностей, которые закаляют характер. Образ чумазых бойцов прочно запечатлелся в моей памяти. Он стал предвестником того, что ждало меня впереди, своеобразным знаком судьбы, который я тогда не смог расшифровать. Но теперь, оглядываясь назад, я понимаю, что именно там, среди этой угольной пыли, я и начал свой путь к самому себе.

Прибыв в Улан-Удэ, я оказался перед внушительным зданием железнодорожного вокзала. Справа от главного входа – чучело медведя с сигаретой во рту, кто-то пошутил; позже узнал – такая традиция. К сожалению, рассмотреть его поближе не удалось – путь преграждали два громоздких чемодана, набитых одеждой на все случаи жизни и любую погоду.

Решив не задерживаться, мы отправились сдавать вещи в камеру хранения, чтобы затем выйти на привокзальную площадь и найти ночлег. Таксист подсказал ближайшую гостиницу, и мы заселились туда, благо, находилась она совсем рядом. Обустройство и оформление заняли немало времени, и только к вечеру все хлопоты были позади.

Ужин прошел в ресторане при гостинице. Ночью неожиданно похолодало, отопления нет, тонкие одеяла не спасали от пронизывающего холода, и до самого утра меня мучил противный озноб. Утро встретило нас не менее прохладным воздухом, чем ночь. Сквозь неплотно прилегающие оконные рамы просачивался утренний туман, окутывая город какой-то особой, меланхоличной атмосферой.

После бессонной ночи, проведенной в борьбе с холодом, я чувствовал себя разбитым, но мысль о предстоящем дне, полном новых впечатлений, придавала сил. Завтрак в буфете был довольно скудным, но, по крайней мере, горячим. Это немного взбодрило и позволило собраться с мыслями.

Социальные и кадровые факторы кризиса дисциплины в Советской Армии

В период правления Брежнева Советская Армия столкнулась с серьезной проблемой, которая получила название "дедовщина". Это явление, уходящее корнями в демографические изменения и общественные трансформации, подорвало дисциплину и моральный дух войск. После сталинской эпохи контроль ослаб, что привело к размыванию ценностей и деградации морали. Этим воспользовались некоторые представители элиты. Одновременно с этим, в офицерском корпусе начались сокращения и перестановки. Опытные и принципиальные командиры, пытавшиеся бороться с негативными тенденциями, были заменены карьеристами, ставившими личные интересы выше служебных. Критическим шагом стало решение о призыве в армию людей с криминальным прошлым.

Эта мера, призванная "исправить" оступившихся, привела к проникновению в армейскую среду тюремных порядков и обычаев. Уважение к старшим трансформировалось в жестокую иерархию, порой превосходящую по своей суровости даже тюремные порядки. Так, армия столкнулась с серьезным кризисом, вызванным комплексом социальных, политических и кадровых факторов. В 1967 году был принят закон, который обязывал всех мужчин-граждан СССР проходить военную службу, вне зависимости от их происхождения, вероисповедания, образования или социального статуса. Это привело к тому, что в армию стали попадать молодые люди, не владеющие русским языком, без образования и впервые сталкивающиеся с основами цивилизованной жизни только в казарме. Существенное отличие в уровне развития между городскими призывниками и теми, кто из отдаленных сельских районов, порождала чувство неравенства. В ответ на это внутри воинских частей начали формироваться национальные группы, объединенные по этническому признаку.

Идея "интернационализма", которую пропагандировали в Советской Армии, оказалась далека от реальности. Ошибочно было полагать, что всех можно принять как равных. На восточных территориях отношения часто строились по принципу "хозяин – подчиненный" или "сильный – слабый", подобно животному миру. Проявленная сердечность и терпимость к местным обычаям воспринимались как признак слабости, а это на Востоке приравнивалось к подчинению. В Российской Империи некоторые народы не подлежали призыву. Это было не проявлением национальной нетерпимости, а скорее признанием того, что эти группы не были готовы к военной службе и плохо поддавались обучению. Народы империи имели вид обособленных групп, каждая со своим укладом.

Чем дальше от цивилизации родоплеменной строй, тем сложнее было адаптироваться. Русские, как государствообразующий народ, несли воинскую повинность. Национальная политика после революции была направлена на работу с малыми народами, развитию их культуры, образования и науки, в то время как русское население оказалось в ущемленном положении. При этом активно насаждался дух братства и солидарности между народами. Великая Отечественная война стала суровым испытанием, которое пролило свет на реальное положение дел. Слова маршала И.Х. Баграмяна: "Когда в дивизии оставалось меньше 50% русских, я знал, что дивизию нужно расформировывать" – красноречиво говорят сами за себя, не требуя дополнительных комментариев.

Таким образом, к началу брежневской эпохи Советская Армия, некогда символ мощи и единства, оказалась на перепутье, отягощенная внутренними противоречиями и системными проблемами. Дедовщина, изначально воспринимавшаяся как досадное отклонение, постепенно превратилась в неотъемлемую часть армейского быта, разъедая ее изнутри. Это явление не только подрывало боеспособность, но и формировало у призывников глубокое отвращение к службе, что в долгосрочной перспективе угрожало национальной безопасности. Попытки бороться с дедовщиной носили, как правило, эпизодический и поверхностный характер. Руководство страны, поглощенное догмами и амбициями, предпочитало не замечать или преуменьшать масштабы проблемы. Отсутствие системного подхода, нежелание признать глубинные причины явления и страх перед публичным обсуждением негативных аспектов армейской жизни привели к тому, что дедовщина продолжала процветать, принимая все более изощренные и жестокие формы.

Вместо того чтобы пересмотреть принципы комплектования армии, улучшить условия службы, повысить престиж офицерской профессии и восстановить авторитет командиров, власти продолжали действовать по инерции. Идеологическая накачка, призывы к патриотизму и интернационализму звучали все более фальшиво на фоне реальной ситуации в казармах. Молодые люди, приходящие в армию, сталкивались не с братством и взаимовыручкой, а с унижением, насилием и безнаказанностью. Последствия кризиса были ощутимы. Во-первых, дедовщина нанесла непоправимый ущерб моральному духу и дисциплине войск, что напрямую влияло на их боеготовность. Во-вторых, она способствовала увеличению преступности в армейской среде, поскольку многие призывники, пройдя через школу дедовщины, сами становились ее последователями.

В-третьих, это явление подорвало доверие общества к армии, превратив ее из защитницы отечества в источник страха и разочарования для многих семей. В конечном итоге, дедовщина стала одним из симптомов глубокого системного кризиса, охватившего Советский Союз в период застоя. Она отражала не только проблемы в армии, но и деградацию общества, ослабление государственных институтов и потерю моральных ориентиров. Игнорирование этой проблемы, в конечном итоге способствовало ослаблению и последующему распаду великой державы.

Закат эпохи Созидания: причины и последствия

Сколько себя помню, нас ещё с детства учили жить, как завещал дедушка Ленин. Советский человек – это звучит гордо. Перед нами открыты все достижения человечества, постигай и учись! А потом вложи свои знания и опыт в дальнейшее продвижение нашего общества к светлому будущему. Пока же постигай. Советские люди – это созидатели.

Мы верили, что каждый человек обладает огромным потенциалом, который необходимо развивать и направлять на благо общества.

Наша цель – не просто жить, а оставить после себя след, помочь другим раскрыться и внести свой вклад в общее дело. Важной частью этого пути было сохранение достигнутого, чтобы не допустить возвращения к прежним трудностям. Революционные изменения были вызваны не только недовольством, но и энергией вдохновленных людей, чьи идеи заражали окружающих. Советский человек был примером, его труд, порой нелегкий, направлен на построение лучшего будущего. Это была не утопия, а реальная цель, достижимая через упорство и постоянное развитие. Каждый, кто посвящал себя созиданию, поддержке других и защите, кто ставил общее благо в приоритет, являлся частью великого движения. Советский человек не идёт слепо за поводырём, он творец, который ищет новые пути развития и готов учиться на ошибках.

Он понимает, что истинная свобода – это не отсутствие рамок, а осознанное служение высоким идеалам. Он не ждет похвалы и не ищет выгоды, награда – это осознание того, что труд приносит пользу, мир становится лучше благодаря его усилиям. Именно такие люди, пусть их и было немного в начале, смогли изменить ход истории, построить общество, создать достижения. Они показали всему миру – другой путь возможен, человечество способно на большее, чем бесконечная грызня за ресурсы и власть.

Когда шла тяжелая и кровопролитная борьба по защите завоевания Октября и ВОВ, то из числа советских людей погибли лучшие. Учитывая, что сначала их было не так много, то неудивительно, что сразу же после кончины Сталина – вождя советских людей, началась реконструкция власти в государстве. Посты руководителей заняли убогие людишки, жаждущие лишь собственного величия, славы и обогащения.

Произошла настолько мощная скрытная обработка населения, что обескровленные ряды советских людей дали серьёзную трещину. Именно тогда был поставлен в культ мещанский образ жизни, появились все эти шестидесятники, выставленные как иконы искусства и творчества. Усиливался антисоветский образ жизни, когда человек человеку - волк. И хотя в период правления Брежнева активность этих сволочей была несколько приторможена, но указатель направления вовсе не изменён. Уже идеалы были не в почёте, вера в светлое будущее подорвана, именно тогда, в глубине души, те немногие, кто ещё хранил в себе искру того самого советского человека, продолжали жить. Они не кричали о своих убеждениях на каждом углу, не устраивали митингов и демонстраций. Они просто жили, работали, воспитывали детей, стараясь передать им те ценности, которые когда-то были основой их мира.

Они писали книги, создавали музыку, не ожидая наград и почестей, а просто потому, что не могли иначе. Их труд незаметен для большинства, но именно он, как невидимые корни, питал почву, не давая ей окончательно засохнуть. Они видели, что вокруг них расцветает потребительство, люди гонятся за мимолетными удовольствиями, как забывается чувство долга. Советских людей оставалось мало, но они существовали. Такими были наши родители.

ЗабВО: Забудь Вернуться Обратно. Суровая правда службы на Дальнем Востоке

После утренних сборов и завтрака, мы отправились на такси в штаб 29-й общевойсковой армии Забайкальского военного округа. В войсках аббревиатуру расшифровывали так: ЗабВО — "забудь вернуться обратно". И это было не просто шуткой. Реальность такова, что тысячи офицеров и их семьи годами, а то и десятилетиями, служили здесь без всякой надежды на ротацию. Географическая отдаленность, суровый климат — усугубляли безнадёгу. Бичом для округа стала воинская дисциплина.

Многие офицеры, не имея нормальных бытовых условий, перспектив роста, на службу "положили", спивались и деградировали. К сожалению, Министерство обороны, по недомыслию, лишь усугубляло ситуацию. Сюда направляли далеко не самых перспективных офицеров и прапорщиков, которые ранее служили в других местах. Их, по сути, ссылали в качестве примера для остальных. Молодые лейтенанты, конечно, не попадали под такую "ссылку" напрямую, но и им могли испортить службу, если находился какой-то повод. Выпускников же присылали по распределению.

Негласно считалось, что "лучших" отправляют служить в Группы войск за рубежом: в Польшу, Германию, Чехословакию, Венгрию. А сюда... Увиденное не радует: у наряда по КПП ремни на яйцах, на территории пасётся крупный рогатый скот, кругом коровьи лепешки. Лейтенантов разных родов войск много, вот в толпе увидал своих с училища. Курим, делимся впечатлениями. Дали команду объединиться в группы по родам войск.

Каждую отвели в отдельные классы учебного корпуса. Артиллеристов набралось человек пятьдесят, с нами беседовал плохо выбритый подполковник с перегаром, явно после мощной пьянки. В преддверии опохмела был неестественно весел и чувствовалось, что ему хочется побыстрее с нами закончить. Он поздравил с прибытием к месту службы, коротко рассказал историю ЗабВО без негатива. Призвал честно служить, хоть и будет трудно. В заключении выступления загадка: " Где лучше служить – в центре Наушек, или на окраине Улан-Удэ?" Риторический вопрос для тех, кто не знает ни того, ни другого.

Тут главное слово "в центре". Лес рук за Наушки. Подполковник довольно улыбнулся и поведал, что в Наушках формируется реактивная бригада большой мощности. Мы попадаем в это формирование, на первых порах будем получать оборудование и вооружение непосредственно с заводов, затем подгонят личный состав до полного штата. Тупорылые летёхи довольно улыбаются, что ты, "реактивная, большой мощности", это круто! Всех семейных оставили в Улан-Удэ.

Нам выдали предписания и пожелали семь футов под пятой точкой, дурачки дружно рванули на вокзал за билетами. В очереди столпотворения видно не было. По мере удаления от города пейзаж преображается: вокруг раскинулась дикая, но завораживающая красота. Большая часть пути пролегает вдоль извилистой реки Селенги. Солнцем выжженная степь, усеянная чахлым кустарником, сменяется далекими сопками, покрытыми редким хвойным лесом. Над головой простирается бездонное синее небо, лишь изредка украшенное легкими белыми облачками.

Вдоль дороги тянутся столбы с проводами, а иногда мелькают одинокие деревья. Внезапно появляется и так же исчезает наезженная грунтовая дорога, уходящая в сторону сопок. Поезд движется плавно, создавая ощущение полного комфорта и внутреннего спокойствия. Степь понемногу сжимается, а сопки подступают ближе, демонстрируя свои неожиданно крутые склоны. Вскоре появляется река, а за ней – странное поселение с обветшалыми, серыми деревянными домиками. Затем снова степь, и вдруг неожиданно открывается вид на огромное озеро.

После него снова степь, и сопки отступают вдаль. Перед конечной станцией поезд замедлил ход, начиналась пограничная зона. В вагон вошёл наряд – их безупречный внешний вид напомнил обложки модных журналов. Нас проверили по списку и документам.

Первые дни в Наушках: Шоковая терапия армейской жизни

Прибытие на станцию оставило двойственное впечатление. С одной стороны, сам вокзал поражал своей современностью: просторный, с ухоженным перроном, где название станции красовалось на нескольких языках, словно приглашая в мир возможностей. Внутри царила атмосфера комфорта: уютный ресторан, зал ожидания – всё для удобства пассажиров. Однако, выйдя из здания на другую сторону, словно попав в параллельный мир, мы столкнулись с полным контрастом. Перед нами раскинулась картина запустения: разруха, убогость, повсюду песок и пыль. Полупьяный прапорщик из военной автомобильной инспекции, прислонившись к старенькому ГАЗ-69, лишь махнул рукой в сторону сопок, указав направление фразой: "Ваши там, наверху…". Путь по песку в гору оказался изнурительным, особенно с тяжёлым багажом. Проезжавший мимо ЗиЛ-157, с солдатами в кабине, даже не замедлил ход.

Наконец, добравшись до конечной точки, мы были поражены увиденным. Вместо ожидаемого, мы увидели засранные одноэтажные модули без окон и дверей. На этом месте раньше располагался автобат, который был срочно переброшен в Монголию и больше не вернулся. Теперь здесь планировалось разместить артиллерийскую бригаду, и мы, офицеры, были первыми прибывшими.

Нас человек пятьдесят, стоим толпой курим, кое-кто пошустрее прошуршал окрестности. Теперь всем стало известно, что помимо нас, здесь находятся несколько частей кадра, пятиэтажные дома и бревенчатые бараки в два уровня для семейных, а также столовая и клуб. Плотность населения не просто высокой – она была запредельной. В трёхкомнатной квартире – столько же семей. Это не жизнь, а выживание.

Есть еще разведывательный артиллерийский полк полного штата мирного времени. Внутри каждого из нас росло чувство обиды и недоумения. Мы были готовы к трудностям, к службе в отдалённых гарнизонах, но не к такому: не просто неудобство, это – унижение. И мы понимали, что впереди нас ждёт не только долгий и трудный путь, но и борьбы за элементарные человеческие условия.

Путь, который начинался с песка, пыли и горького осознания, что нас изощрённо нае...ли. Поступила команда строиться, выходит к нам офицер. Представился, как майор Тарасов, НШ противотанкового дивизиона кадра. Молвил он сурово: "За вашей спиной раздолбанный модуль. Разместить вас где-либо, кроме этой халупы, нет возможности. Поэтому не теряйте времени и приступайте к работе. Инструмент, гвозди, стекло для окон, брёвна, пилорама в рабочем состоянии – все имеется. Делайте из модуля общежитие для себя.

Рубите перегородки на комнаты из расчета на четыре человека, ночью будет холодно, поэтому устанавливайте сразу буржуйки, дрова найдете сами. Тут первые пять лет в напряг, потом обвыкнитесь! " Мы в шоке. Бросаться работать не торопились, нужно информацию переварить и принимать решение. Ночь наступила стремительно, были сумерки, а потом навалилась темнота. Ни одной лампочки на столбах. Сидим возле костра, холодно.

Внизу, там, где поселок, находится единственный водочный магазин – "стекляшка". Хорошо, что гонцы накануне сбегали туда и затарились водкой. Наступает понимание, что с нами не шутят. Прошаренные хохлы успели смотаться и пронюхать обстановку с кадрами в разведполку, узнав, что командир – выпускник Одесского артиллерийского училища. Проще говоря – побежали "забивать" места на всякий случай: пусть "дыра", но зацепиться не помешает, а там посмотрим. Природная хитрость, откровенно примитивная, позволяет добиваться максимальной выгоды из минимума возможностей. Вид напускают такой, что чувствуется некая принадлежность этих "продвинутых" к какому-то внутреннему знанию, недоступному остальным.

Водка, конечно, согревала тело, но не душу. Требовалась ясность, понимание, куда мы вообще попали и что нас ждет. Вопросы роились в мозгах, как мошкара над болотом. Утро встретило нас серым небом и дрожью по телу. От костра лишь куча углей и пепла. Подъём был мучительным. Работа началась всерьёз, сдружился с тремя выпускниками Хмельницкого артиллерийского училища — Пинчук, Глафиров и Кириллов. "Срубили" комнату, где поместились двухъярусные кровати, вставили окна, затопили буржуйку, стало тепло и уютно. На следующий день разбудили в 6 часов утра. Это бесноватый командир соседнего полка принял решение взять над нами шефство, дабы мы не оставались "бесхозными". Объявил, что такие мероприятия будут каждый день кроме выходных, ну и: "За мной, бегом марш! " И понеслось на три километра. Наше расположение на сопках, а внизу железнодорожный узел. Утром садится густой туман и Наушек не видно. Все скрыто плотным слоем. Такое ощущение, что бежишь по небу. Это надо видеть!

Запомнился командир разведывательного артиллерийского полка п/п-к Грачёв. Про таких говорят – кремень! Это был человек, который никогда не повышал голоса, но при этом обладал глубокими знаниями и эрудицией. К нему тянулась молодёжь, чувствуя в нём не только командира, но и мудрого наставника. Жизнь, однако, не всегда бывает справедлива. Помотавшись по дырам – от него ушла жена, оставила вместе с единственным сыном. Мальчишка рос в казарменных стенах, впитывая армейскую жизнь с младых ногтей. Ему был назначен наставник – боец с высшим образованием, который помогал ему в учёбе и жизни. Сын командира ел в солдатской столовой, был своим среди бойцов, и его знали все. Эта суровая, но честная среда, закаляла его с ранних лет. В последствии Грачева перевели на должность начальника артиллерии мотострелковой дивизии. Позже, он ушёл в Афганистан.

Прошла неделя, мы обратились к руководству с просьбой решить насущный вопрос – где бы нам помыться. И вот, в одну из суббот, к нам в наше скромное жилище, которое мы называли общагой, пожаловал замполит артиллерийской части. "Кто желает помыться? Выходи строиться!" – бодро объявил он. Повторять дважды не пришлось.

Толпа быстро сорвалась, прихватив мыльно-рыльные причиндалы. Страждущие шли за проводником, и вдруг "вожак" свернул в кочегарку, со стороны, предназначенной для завоза угля. Пройдя через весь зал, где трудились гражданские кочегары, мы... вышли из здания, с другой стороны. Вот это поворот! Начались пересуды, полное недоумение. "Вот мы и пришли!" – радостно объявил замполит. – "Видите там деревянные поддоны? Разбираем их и стелем на землю, чтобы ноги не пачкались". Мы разобрали поддоны, постелили их, но что дальше?

Замполит, раздевшись вместе с нами и аккуратно сложив вещи в стороне, подошел к стене здания. И тут мы увидели чудо: прямо из стены торчали два пожарных крана – один с горячей, другой с холодной водой. Он включил их одновременно и отскочив на несколько метров встал, где водные струи пересекались. "Вот вам и баня! Только действовать нужно быстро, пока вода не кончилась. Одни мылятся, другие обмывают!" – прокричал он нам.

И понеслось. Приспособились быстро. Даже побриться удалось. Смотрим, замполит бреется всухую одним станком. К нему подкатывают с ехидной улыбкой: "Вот крем для бритья, так будет лучше".

Ответ был бескомпромиссным: "Молодые ещё, жизни не нюхали. Война – это не курорт, где воду и крем найдёшь. Надо привыкать к трудностям заранее, пока есть возможность. Надо приучать себя к мысли, что мир не всегда будет таким, готовность к худшему – это не паранойя, а единственная разумная стратегия".

Сурово, однако. Пикантность ситуации состояла еще в том, что недалеко, буквально в трехстах метрах, пятиэтажки окнами на нас — славное зрелище. Вечером порхали первые снежинки — глазам не верилось, ведь сентябрь на дворе. Парили снежинки и перестали, а в памяти сохранилось.

Армейский десант на картофельном поле: Как сбор урожая превратился в битву с дедовщиной

В советское время народное хозяйство часто прибегало к помощи армии по сбору урожая как в масштабах Союза, так и на местном уровне. Нам тоже пришлось в этом поучаствовать. Полку Грачёва было приказано сформировать команду для уборки картофеля в помощь народному хозяйству. Накануне к нему прибыли солдаты из Читы, которые раньше служили в РПК округа. Все одного призыва, уйдут на дембель до конца года.

Откомандировали с таким расчетом, чтобы назад они больше не вернулись и увольнялись отсюда. Спасибо за помощь конечно. Худших отбросов не сыщешь. Положительно, что все славяне. Служба в окружной роте почетного караула разбаловала их до основания: особые условия службы, совсем другое довольствие, близость к "сильным мира сего".

А тут из областного центра в какую-то дыру! Это не проходит бесследно. Командир полка рассудил правильно, нахер они мне здесь нужны, одно разложение дисциплины, поэтому подвернувшаяся возможность выделить команду из состава полка на сельхоз работы была кстати.

Командир полка назначил капитана Беридзе, командира батареи звуковой разведки, старшим группой. Капитан славился своей способностью быстро находить общий язык с подчиненными, но в гневе был страшен, и бойцы его побаивались. Кроме того, он был известен своей непревзойденной силой в армрестлинге (борьбе на руках). Когда капитан Беридзе поинтересовался у командира полка, кто из офицеров будет в его распоряжении в качестве командиров взводов, он получил указание набирать их самостоятельно из числа молодых офицеров.

"Как только определитесь, оформим приказом по части. Они все равно без дела сидят, как мне докладывают, уже начали злоупотреблять спиртным", – пояснил командир. Капитан Беридзе направился в нашу "общагу", чтобы выяснить, есть ли там выпускники ТВАККУ. Ему указали на меня.

Он оказался нормальным мужиком, мы посидели с ним на улице, переговорили. Я согласился пойти к нему на время уборки, как командир взвода. Беридзе попросил сагитировать ещё трёх лейтенантов на моё усмотрение. Я переговорил со своими друзьями по комнате, убедил их поехать со мной.

На следующий день провели общее построение. Капитан Беридзе – начальник команды, которую разбили на четыре взвода, где командирами назначили лейтенантов (это мы). Прапорщик хозяйственного взвода отвечал за тыл, где были повара, полевая кухня, машина для перевозки продуктов и бензовоз с водителем, плюс фельдшер-сержант. Соседний полк откомандировал к нам молодых водителей первого года службы и восемь бортовых ЗиЛ-157, снятых с хранения.

Полевой лагерь готовили три дня. Наконец, контрольный строевой смотр, его проводил командир полка, построение колонны, отдача боевого приказа. Первое знакомство с солдатами показало, что мы с ними наверняка наплачемся – добросовестной работы вряд ли увидим. Потребуется жесткий подход.

Презрительно кривились, слушая мои наставления, призывающие не нарушать форму одежды и поддерживать воинскую дисциплину. Распущенная братия, думая, что мы ровесники, категорически отказывалась видеть во мне командира. Ну что ж, отъедем подальше, а там начнём.

Дорога петляла по бескрайней степи, уводя нас всё дальше от привычного мира. Просёлочные колеи были единственным ориентиром, а редкие, словно прилепленные к земле, поселения из трёх-четырёх домишек лишь подчеркивали необъятность окружающего пространства. Возникал немой вопрос: как здесь, в этой глуши, живут люди? Капитан Беридзе, ветеран этих мест с тех самых пор, как закончил училище, был окровенен.

Он предостерегал нас: ни в коем случае не просить у местных ни воды, ни хлеба. "Отравят, в лучшем случае," – говорил он. – "Что с них взять, "семёновцы". В этом каторжном краю о какой-либо симпатии к людям в погонах и речи быть не может." Мы, конечно не верили, списывая его слова на излишнюю осторожность или желание казаться опытнее.

Наконец приехали, расположились лагерем километрах в двух от большого села, рядом с полями. Работа предстоит такая: трактор "Беларусь" с навесным картофелекопателем выкапывает клубни, отделяет их от ботвы и укладывает на поверхность для последующей ручной подборки. Бойцы собирают руками картофель в мешки. Вдоль наполненных мешков с клубнями медленно продвигаются машины для загрузки.

Когда кузова наполняются, урожай увозят в указанное место, где его сгружают. Пустые мешки привозят обратно для последующего наполнения. Целый день приходится трудиться, наклонившись над бороздой. Работа конечно тяжёлая и муторная.

Разгрузкой-погрузкой занимаются назначенные бойцы. И тут мы впервые столкнулись с дедовщиной, ещё не подозревая истинных масштабов этого явления в целом, в округе.

Сначала заметили, как дембеля припахивают водителей, типа, "дедушка" пашет, а салага сидит в кабине. Ночью в палатках проводилась "воспитательная" работа: били, запрещали спать при том, что последние поднимались раньше и ложились позже в связи с обслуживанием машин. Заставляли работать на себя: стирать по ночам обмундирование в ручье, подшивать подворотнички, чистить бляхи и сапоги, убираться в палатке. А в последнее время дополнительно стали посылать за самогоном в село. Водители на глазах "запаршивели": плохо побриты, перестали за собой следить, смотрят заискивающе, какие-то зашуганные.

Нужно принимать экстренные меры. Построили, пытались объяснить, в ответ глумливые ухмылки, пришлось особо непонятливым сделать физическое замечание. После этого до молодых на поле не домогались, но по ночам издевательства усилились. Принято решение для водителей поставить отдельную палатку. Стало значительно лучше.

Общение с местным населением сказалось не лучшим образом на наших солдатах. По выходным бойцов водили в сельский "очаг культуры" для просмотра кинофильмов. Местные блядовитые девицы липли к лихим воинам роты почетного караула, о чем-то шушукались, тайком передавали самогон. В ночное время в палатках процветало пьянство. На танцы мы их не пускали во избежание неприятностей с местными пацанами, уж больно им не понравились наши ухари. Однажды, после субботнего киносеанса, бойцов вернули в расположение части, провели вечернюю поверку и объявили отбой.

Офицерский состав собрался в кунге у Беридзе, отмечавшего свой день рождения, куда он заранее пригласил всех присутствующих. На столе было в изобилии спиртное. Выйдя на перекур, мы заметили, что на посту дневального стоит не назначенный военнослужащий. Выясняя причину, мы обошли палатки. В одной из них, где проживали наиболее активные бойцы, никого не оказалось. В другой – отсутствовала половина состава, а в третьей – тоже пустые места.

Только в палатке водителей все на местах. Очевидно, что некоторые военнослужащие, воспользовавшись нашим застольем, отправились на танцы. Командир приказал одному лейтенанту дежурить в лагере: "Остальные, за мной! Придём туда, руки не распускать, разбираться будем здесь".

Мы прибыли как раз вовремя. Наши ребята уже получили по первое число: местные подтянули подмогу из соседней деревни. Получилась знатная драка. Все были пьяные и на местном фоне никто не заметил, что мы тоже "под-шафе". Быстро построили своих бойцов на улице и повели их в расположение. Там состоялся беспощадный разбор полетов. После Беридзе приказал копать трёхметровую по всем сторонам яму. "Сон отменяется, пока задача не будет выполнена. Офицеры, за мной в кунг, продолжим праздник", – сказал он.

Мы попытались возразить, что нужно было кого-то оставить для контроля, ведь они разбегутся. На что получили ответ: "Никуда они не денутся. Для них сейчас ситуация "дембель в опасности". А урок они получат хороший". К утру яма была выкопана. Капитан объявил: "Бойцы, каждый второй из вас останется в яме, где "все включено": туалет, шведский стол, спальные места – все здесь. Другая половина пашет за двоих, смена – посуточно.

Если норма не выполняется, сидящие продолжают отдыхать в яме и гадить. Если норма выполняется, команды меняются местами. И так до тех пор, пока я не увижу, что вы стали людьми. Пищей в термосах будете обеспечены по норме и своевременно, правда, без столовых приборов и мисок. Скот ест именно так, а вы пока являетесь им. Обращаю внимание: если будет замечен переброс сигарет или теплой одежды – время заточения продлевается на сутки для всех". Так и сделали. Половина спустилась в "зиндан" (ремни и пилотки забрали), остальных отпустили досыпать.

Наступил новый день, в яме сидит толпа, тесно прижавшись друг к другу. Там не сладко, уже выть начинают. Остальные, в сокращённом составе, убывают на работу. В лагере – дежурный офицер и наряд. Поначалу те, кто должен работать за двоих, шевелятся не спеша. В конце рабочего дня подвели итог: норму за себя выполнили, а за товарищей – нет. Что ж, посмотрим, как будут разворачиваться события.

Когда сидельцам спускали термоса с ужином, попутно сказали, что "коллеги" норму не выполнили – так что ещё сутки. Что тут началось! Рёв, мат-перемат. Трудно представить яму, где куча людей, туалет под себя. Пищу едят руками, первое черпают ладошками, второе хватают пальцами, руки вытирают о себя. Помыться негде. После вечерней поверки к яме отправили команду, которая не выполнила план "за двоих", чтобы они хором пожелали спокойной ночи сидельцам.

После бурной, но короткой стычки, каждый участник сделал для себя выводы. На следующее утро солдаты трудились с невиданным энтузиазмом, напоминая загнанных зверей. Трактористы с недоумением разводили руками, наблюдая за этим преображением. Вечером, подводя итоги, все были поражены: план перевыполнен! Казалось, бойцы совершили настоящий трудовой подвиг и надеялись, что разногласия останутся в прошлом.

Однако реальность оказалась иной. По окончании ужина, вместо заслуженного отдыха, их торжественно отправили в грязную яму. А заключенных, перед трапезой, повели к ручью, чтобы они могли смыть с себя грязь. На их лицах уже не было и следа прежней самоуверенности.

По установившейся традиции, после вечерней поверки, их проводили к яме, чтобы они могли "пожелать спокойной ночи" свежим обитателям. Уходя, они кричали: "Козлы, будете, как и мы, двое суток париться!" И действительно, на следующий день работа шла споро, но план снова остался невыполненным. Эта ситуация повторялась: по двое суток в яме.

Наконец, группа, освободившаяся из заточения, обратилась к Беридзе со слезами на глазах, признав, что всё поняли и больше не нуждаются в таком "воспитании". То же самое сделала и другая команда. Люди изменились до неузнаваемости. С тех пор проблем с ними больше не возникало. Когда они вернулись, подполковник Грачев был приятно удивлен: "Как вы их исправили? Это же лучшие солдаты теперь!"

Жизнь, как известно, штука непредсказуемая. Вот и моя в одно мгновение сделала крутой вираж. Неожиданный звонок из штаба, и уже через несколько часов в руках предписание о переводе. Куда? В Улан-Удэ. Первая реакция, признаюсь, была не самой адекватной. Я только-только обжился, нашел новых друзей, все шло своим чередом. И тут – на тебе! Но старшие товарищи быстро привели меня в чувство. "Не дергайся, – сказали они, – наоборот, радуйся! Служба в городе, в столице республики – это тебе не глушь какая-нибудь. Еще спасибо скажешь!" Оформление прошло без сучка и задоринки, только в библиотеке отметился, что долгов нет.

А за окном уже чувствовалось приближение холодов. Скоро начнутся пронизывающие ветра, снег, а потом и жуткие морозы. В это время Байкал начинает замерзать, и температура там опускается до минус тридцати, а пронизывающий ветер создает ощущение, что на улице все минус сорок. И вот, спустя почти три месяца, я вынужден уехать отсюда.

С тоской и тихой грустью. Дыра-дырой, конечно, но я успел прикипеть. Появились друзья, я многому научился, стал лучше разбираться в людях. Прибытие в Улан-Удэ стало настоящим шоком. Как будто я попал в другой мир. Шумный, многолюдный вокзал, такси, автобусы, трамваи – все это обрушилось на меня разом. Город встретил серым небом и пронизывающим ветром, который сразу напомнил о приближающейся зиме.

Дивизионная: История, природа и суровая реальность

Прибыв в город, я сразу же обратился к местным, чтобы узнать, как добраться до станции Дивизионная. Они подробно объяснили маршрут, и вот я уже в автобусе №17. Старенький трудяга с трудом одолел подъем, а затем начал спуск. Внизу открылся потрясающий вид на межгорную долину, до отказа забитую военной техникой. Слева, у самой реки, раскинулась железнодорожная станция с бесчисленным множеством путей. На одной из веток стояли вагоны с углем, которые разгружали бойцы. Я сразу узнал это место – совсем недавно я проезжал здесь на поезде Москва-Пекин.

Накаркал! От остановки до КПП метров восемьсот. Это место, надо сказать, с богатой историей. Именно здесь, в октябре 1917 года, атаман Семёнов, размахивая шашкой, формировал свой монголо-бурятский полк. А в августе того же года в Верхнеудинск (нынешний Улан-Удэ, переименованный в 1934 году) вошел корпус полковника Пепеляева. Во времена иностранной интервенции на Дивизионной располагались японские и американские части, а также стояли чехословацкие эшелоны. Станция действительно была свидетелем многих исторических событий.

Не только революционных перипетий и интервенции, но и, как я знал из своего недавнего путешествия, важным узлом на Транссибирской магистрали, соединяющей Восток и Запад. Поезд Москва-Пекин, проносящийся мимо, был лишь одним из множества, что пересекали эти земли, неся с собой людей, товары и идеи. Это место, известное как Дивизка, имеет богатую историю и живописное расположение, но его репутация омрачена социальными проблемами. Когда-то здесь располагалась 5-я отдельная кавалерийская бригада, которой командовал сам Рокоссовский. А в 1942 году, именно на станции Дивизионная, впервые прозвучала песня "Моя Москва", ставшая впоследствии гимном столицы России. Природа здесь действительно впечатляет: станция находится в межгорной долине, окруженной высокими сопками, покрытыми кустарником и хвойными деревьями. Внизу протекает могучая Селенга, главная артерия, впадающая в Байкал.

Вдоль ее берега проходит Транссибирская магистраль. Справа к станции примыкает деревня Березовка, раскинувшаяся на склонах сопки. Существует местная шутка: "Если Березовку окружить колючей проволокой, то каждый будет знать, за что он сидит". Однако, несмотря на красоту природы, место считается с высоким уровнем криминала и алкоголизма. Жители не испытывают гордости за свое место пребывания, но и не осуждают его. Они приняли действительность такой, какая она есть. Центрами притяжения для местного населения являются Дом культуры, школа, магазин и кладбище, которое постепенно расширяется, приближаясь к окраинам Березовки.

Самое популярное место конечно — водочный "лабаз". Каждый день возле магазина тусуется разношерстная, опустившаяся публика: утром – похмелиться, вечером – залить по новой. Опухшие, разукрашенные синяками и ссадинами хари вызывают брезгливость. Здесь они пьют любое пойло, блюют и мочатся чуть в стороне, за углом магазина. Когда их поведение начинает выходить за рамки, вызывают милицию, которая дубьём молотит бичей и заставляет отдирать угол щётками с мылом. Рядом с магазином находится автобусная остановка, где часто можно увидеть детей и учителей из школы. Алкоголики стараются держаться подальше, чтобы не пугать подрастающее поколение.

Когда моросит противный осенний дождь, бичи жмутся под небольшим козырьком у входа в магазин и сшибают с посетителей копейки. Несмотря на все трудности, жизнь продолжается: дети ходят в школу, учителя преподают, а в Доме культуры, возможно, еще проводятся какие-то мероприятия. Именно в этом принятии, в этой способности жить дальше, несмотря ни на что, и заключается истинная сила Дивизки. Здесь, на фоне величественных сопок и могучей Селенги, разворачивается драма человеческих судеб, где каждый день – это испытание, а человек – часть большой, сложной истории.

Условия проживания и быт в семейных и холостяцких бараках дивизии

На территории дивизии несколько капитальных кирпичных зданий, в основном казармы. Полностью "упакованный" городки ракетной бригады и общий для трёх мотострелковых и одного танкового полка кадра. Бараки, бывшие конюшни постройки 1904 года, после революции заселили семьями командиров, часть отвели под казармы для личного состава. Внутри пространство разгородили на комнаты, прорубили окна, и вот оно – жильё! Своими силами делался посильный ремонт: стелили полы, штукатурили стены.

И, как реликвию, не сносили столб с кольцами для коновязи по центру каждой комнаты. В былые времена, в холостяцких общагах имелись коменданты и дежурные, работала парикмахерская. В бараках, где жили семьями, соблюдался порядок, составлялись какие-то графики, по очереди убирали. Вода проведена и разведена по комнатам до умывальника, где работает сток в канализацию. Бараки постепенно доводились до цивильного уровня: с тыльной стороны здания сделали помещение с душевой, прачечной и закрытым тёплым туалетом.

На момент моего прибытия, всё перечисленное не работало и представляло довольно унылое зрелище. Царил полный упадок, всё разгромлено. Сохранилось центральное отопление и водопровод, но стока нет т.к. коммуникация накрылась окончательно. Посему под раковину отныне ставилось ведро, при наполнении его выливали на улицу, куда-нибудь подальше от барака. В зимнее время – в сторону от крыльца. Мороз сковывал, а снежок припорашивал безобразие.

В семейных бараках слева от каждой двери стоят сколоченные самодельные ящики под замком для хранения овощей, чтобы не помёрзли до конца весны. Там же, под замком, имущество от воровства. В холодное время года на ящиках играют дети — по полу тянет сквозняком. Туалеты поставили на улице позади каждого барака. Учитывая, какие там лютые морозы, из дыр, в которые гадят, торчат пики застывшего дерьма. В холостяцкой версии всё попроще, ящиков в коридоре нет. Ничего нет.

Места много, бесконечный гулкий коридор без единого ящика, высоченные потолки, далеко в конце другая дверь на улицу. Безликие, с облупившейся краской, без нумерации, мощные двери, которые просто так не выбьешь. Почти все со следами рубящих ударов топором и попыток вскрытия с помощью монтировки.

Коридор не убирается, пыльно и грязно. Полумрак, кошачья вонь. Уборка на "автомате", когда открываются двери с обеих концов барака, мощный сквозняк "выметает" всё. Вверху, через равные промежутки, свисают витые провода с лампочками (в прыжке достать можно).

Пройдя через КПП, я увидел, что вокруг одни бараки. Исключением была трехэтажная офицерская столовая, расположенная слева. Центральная дорога с небольшим подъемом уходила вдаль. Раньше на Дивизке стояла 12-я МСД, а в 78-79 годах её вывели в Монголию. Ребята ушлые, хлипкими семейными отношениями себя особо не обременяли, посему всех "бл....й" оставили без сожаления и умчались. Их там много осталось – матерей-одиночек. Так и живут в бараках. А куда им деваться? Здесь царит грусть-тоска и алкоголь.

Формировавшаяся, уже другая дивизия, занимая освободившееся места, увидала полный бардак: выпотрошенные казармы и склады нараспашку, по территории бродят местные обдолбанные и обкуренные бичи. Новый штат комплектовали "кадрами" из округа, теми, с кем расставались без сожаления. Среди офицеров повальное пьянство, у солдат – дедовщина. Не скоро, но принятые меры по наведению порядка дали свои плоды: территорию дивизии огородили, ввели пропускной режим, стали прибывать молодые лейтенанты из военных училищ.

Однажды, выйдя из барака в сильный мороз в кителе, я решил преодолеть каких-то тридцать метров до столовой. Казалось бы, пустяк. Но тут из дверей стала выходить толпа, и пока я ждал, чтобы прошли все – получил неприятный сюрприз. Поднявшись на третий этаж в тепло, я почувствовал резкую боль в правом ухе. Взглянув в зеркало, я был поражен увиденным: вместо уха какой-то пельмень. Удивительно, но никто из окружающих не стал меня подтрунивать. Обмороженные щеки и носы были обычным делом, на которое уже никто не обращал внимания.

Весна в бараках – не банальная смена сезонов, это целая философия жизни, пропитанная стойкостью и ожиданием лучшего. Каждый год, перенеся суровые холода, люди начинают ценить тепло и свет с новой силой.

Они знают, когда наступает весна: в один прекрасный день всех будит грохот подъехавшего к баракам путепрокладчика «БАТ-М» (бульдозер на артиллерийском тягаче модернизированный) из инженерно-сапёрного батальона. Этот гигант, своим огромным ковшом, проезжая вдоль передней линии строений, сметает накопившиеся за зиму сугробы вместе с крылечками и отволакивает подальше от глаз. Территория преображается: везде наводится порядок, деревья белят известью, и ставят новые крылечки. Каждый житель знает: после зимы всегда приходит весна, и она неизменно даёт надежду.

Прибытие в часть: От парадных эмблем артиллерии до ракетных войск

Нахожу свою часть. Вижу внушительные ворота с автоматическим приводом, украшенные на обеих створках артиллерийскими эмблемами. На КПП меня направили в штаб, где показали строевую часть. Там я сдал предписание и представился. Говорят, пойдешь служить в 1 дивизион, 1 батарея командиром взвода управления, показали куда идти. Оглядевшись, я был впечатлен масштабом: большой плац, клуб и две четырехэтажные казармы, расположенные друг напротив друга. Захожу в левую, первый этаж, дневальный на тумбочке: «Дежурный по дивизиону, на выход!» Все как учили!

Захожу в штаб дивизиона, сидят несколько офицеров, что-то делают. Представляюсь. Один из них спросил: "Какое училище?". "Тбилисское артиллерийское", – ответил я. В этот момент, проходя мимо, какой-то капитан бросил: "Советский вариант испорченного офицера…". Неожиданное начало. В те времена я был молод и скромен, и подобный выпад, тем более от капитана, остался без ответа. Отправили к командиру дивизиона, в канцелярию, напротив.

Командир дивизиона – подполковник. Представившись, я услышал вопрос: "Почему не в парадной форме?". Я ответил, что только прибыл, все вещи оставил в камере хранения на вокзале. Где мне переодеваться, в общественном туалете? "Понятно. Будете служить в 1-й батарее у майора Баранова. Идите", – сказал он.

Нашел командира батареи – здоровенный такой детина, возраст – где-то под сорок, рост выше среднего, над верхней губой "гитлеровские" усики. Окинув меня оценивающим взглядом, он сразу начал задавать вопросы: "С топопривязчиками дело имел? Гирокомпасы, теодолиты?". Я ответил, что только ознакомительно. "Понятно, нужно будет освоить в кратчайший срок. Бойцам никакой поблажки, не давай им повода сесть на шею. Что не понятно – сразу спрашивай", – напутствовал он.

"А где мне жить?", – спросил я. "Сейчас придет твой сменщик, он тебе все покажет и объяснит, жить будешь на его месте в общежитии", – ответил командир. Пока вопросов нет. Прошелся по расположению – лучше, чем в училище. Порядок идеальный. Появился сменщик (с Коломенского артиллерийского), имя не помню. Нервный какой-то, затравленный. Он сказал, что давно мечтал перейти в любое артиллерийское подразделение из ракетных войск, но не было замены, а тут вдруг… "Из ракетных войск?", – спросил я.

"Тебя что, не предупредили? Это – ракетная бригада. Пошли, покажу твоё жильё. Не пугайся, со временем найдешь что-либо получше", – сказал он. Выходит, меня использовали в тёмную. Козлы.

Дверь нашего "номера" ничем не отличается от других. Комната на четыре кровати, огромное с облупленной краской окно, за которым шатается на ветру куст. Вместо штор — газеты "Красная Звезда" на кнопках. Пол явно не видел уборки, покрыт слоем грязи, в воздухе атмосфера запустения, полная пепельница бычков. Кругом бардак: разбросаны элементы формы одежды, шкафов нет, только гвозди вбитые в стену. Ничего не разобрать в мешанине сумок, сапог, формы.

В углу умывальник, под ним ведро. В тишине только мерный стук капели по раковине. Какое-то безразличие – всё кое-как. Спустя время я пойму, что и люди здесь такие — временщики. "Вот твоя кровать, потом разберешься и подыщешь получше", – указал рукой сменщик. Кровать не солдатская, пыльное одеяло, наволочки на подушке нет. "У кого получить чистое бельё? " – задал наивный вопрос.

"Ты что, с ума сошел? Здесь ты никому не нужен, все достаёшь сам. Правда платить за свет не надо, вода в конце коридора, туалет на улице. Одно удобство – столовая в двух шагах. Во время обеденного перерыва можно и поспать. Привыкнешь".

На обед пошли в столовую. Путь от крыльца занял всего несколько минут. Два этажа занимает кулинария и детское кафе, а выше располагается наша столовая. Внутри нас встретил просторный зал. Одна из стен полностью стеклянная, открывается потрясающий вид на Транссибирскую магистраль и реку Селенгу.

Столики рассчитаны на четверых, система самообслуживания. На раздаче работают девушки. В зале есть буфет, крепких напитков не держат, но вина болгарского завались. Иногда, по поводу и без, выпитое вино в обед, становится весомым поводом не идти на службу и продолжить банкет, который плавно перерастёт в ужин. После обеда вернулись в барак в свою комнату, там познакомился с другими проживающими.

В разговоре сразу дали понять, что здесь всё общее. Но смириться с тем, что кто-то роется в твоих вещах в поисках рубашки для "снятой" шмары, я не мог. Или кто-то трахается на твоей кровати – вообще жесть. С подобным трудно мириться. Пожив буквально месяц, после второй или третьей жестокой офицерской пьянки, я переговорил с Козловым и Борисовым, которые жили в похожих условиях.

Мы решили снять полдома где-нибудь в Березовке (прилегающая деревня) и жить вместе. Вскоре так и сделали, договорившись с пожилой бабой Надей и дедом Андреем. С хозяевами даже отметили заключение сделки бутылкой. Дед Андрей, как выяснилось, любит выпить, так что с ним, похоже, будет проще разруливать любые вопросы. Нам разрешили брать картошку с огорода и из подпола, а взамен мы должны будем заниматься дровами для всех. Мы с Пашей и Борисовым служим в одной стартовой батарее.

Паша и Борисов – операторы, оба закончили училище в Коломне в одном взводе. Я – КВУ. Мы отлично понимаем друг друга. Паша намекнул, что на Новый год к нему приедет девушка, поэтому нам с Борисовым нужно будет на это время съехать. И тут мне подвернулось предложение вселиться в отдельную комнату в холостяцкой общаге, с которой начинал.

Раньше там был медицинский склад – короче, сейчас помещение свободно. А предложил комнату сержант-узбек с мед. роты нашей бригады. Как-то обходил подразделения после отбоя, будучи помощником дежурного по бригаде, разговорились про Ташкент (он оттуда родом и закончил мед. техникум).

Земляки! Он и предложил мне это жильё – так, по-братски... Туда я и перебрался. Сделал уборку, медицинское оборудование в упаковках сложил в один угол. Места много: имелась кровать, купил обогреватель с кожухом, стол-стулья там были и шторы на окнах.

В углу стоит умывальник, внизу ведро. Вода в конце барака, но это не было проблемой. Главное – я был сам себе хозяин и мог принимать гостей. Основная проблема в ЗабВО – отсутствие природного топлива. Огромная газовая страна до сих пор не провела газ в Бурятию и Забайкальскую область!

Кочегарки работают на угле, остальное – на электричестве. В общем, привыкаешь. Появилась неожиданная проблема – мышонок. По ночам он особенно наглел, шурша по полкам и полу в поисках еды. Ночью такое шуршание звучало как грохот. Я поставил ему блюдце с едой, и проблемы сразу закончились: в моей хижине воцарился покой. Мышонок перестал бояться и уже нагло сидел возле "корыта", набивая брюхо.

Военные будни и пьяные выходные: Эпоха армейского братства и вольной жизни

Пили служивые в ЗабВО изрядно. Это не просто привычка, а скорее часть местной культуры, своего рода ритуал. После долгих и напряженных будней службы, когда серость армейских реалий давила со всей дури, выпивка становилась той самой отдушиной, способом снять накопившееся напряжение. Удивительно, но большинство офицеров и прапорщиков, несмотря на вчерашние возлияния, умудрялись находить в себе силы являться на службу и добросовестно выполнять свои обязанности. Казалось, вчерашний вечер не оставил никакого следа, и они были готовы к следующим вызовам. На неделе, когда служба требовала полной отдачи, они старались держать себя в руках, понимая, что на работе нужно быть собранным и ответственным.

Совсем не такие отношения между офицерами были, разительно другая служба. Взаимодействие строилось на каком-то негласном братстве, взаимопомощи. Вопросы решались быстро, без лишней бюрократии и проволочек. И эта человечность, пробивающаяся сквозь суровые армейские будни, была, пожалуй, самым ценным, что оставалось в памяти тех, кто служил в этих краях. Пятница – особенный день, это старт. После кабаков за полночь, гуляки возвращаются в общагу со своими спутницами, и тогда начинается мощный загул, который не утихает до конца выходных дней.

Такой размах я видел только там – в ЗабВО. В бараках – музыка, смех, громкие возгласы, и, конечно, женский визг, который добавляет пикантности. В каждом кубрике – своя компания и вечеринка, все гуляют на полную катушку. Столы накрыты на скорую руку, что добавляет колорита этому безудержному веселью. Выходные только начинаются, впереди будут часы ничем не омраченного отрыва. Водка льётся рекой, а тосты, произносимые под громкую музыку, кажутся вызовом обыденности, призывом к еще большему отрыву.

Каждый глоток приближает к ощущению полной свободы, словно это особый ритуал, призыв к еще большему безумству. Каждый понимает, что здесь, в этом хаосе, они нашли временное убежище от серых будней. Вокруг атмосфера легкости и беззаботности, словно все проблемы остались за пределами общаги. Каждый, забыв о повседневной рутине, погружается в этот мир, где царит только ликование и веселье. И, конечно, не проходит и часа, как все уже в хлам. Заглянувшие "на огонек" начальники патрулей, напившись, начинают учить девчонок стрелять из пистолета по бутылкам боевыми патронами.

Для этого уходят вглубь коридора, где-то в разгромленном умывальнике слышны выстрелы. Одуревшие за столами от водки мужики несут разную чушь. Но хочется большего, вскоре обязательно начнутся гонки на мотоциклах по коридору. Чуть позже вечернее застолье переходит в более интимную стадию. Радостное возбуждение нарастает, прикосновения всё более откровенные. После двух часов ночи, первые пары, покидают общую компанию, в воздухе витает предвкушение ночных приключений.

В этой обстановке, где музыка звучит громко, а звон посуды и смех создают неповторимый колорит, витает особая, пьянящая атмосфера. И ничего удивительного, когда поздней ночью заскакиваешь в общагу, чтобы попасть к себе в комнату, вдруг из-за спины в темноте звучит голос: "А вы не подскажете, где туалет?". Оборачиваешься, оба-на, совсем раздетое создание, в накинутой мужской рубашке, или бушлате: "Кто ты, прекрасное дитя? Туалет? Да везде…" Через некоторое время раздается осторожный стук в дверь.

Открываешь, и та же самая девушка стоит на пороге: "Можно зайти? Очень холодно, а у вас не будет сигаретки?" Конечно, ты не можешь отказать: "Заходи, не стесняйся. Почему так легко одета? Не по погоде, как-то." "Мы тут отдыхали компанией с друзьями после ресторана. Ночью захотелось в туалет, вышла, а дверь захлопнулась. Когда возвращалась – забыла комнату, откуда выходила. Ну не стучаться же в каждую дверь – неудобно. Совсем замёрзла, а тут вы ... (воспитание!)", – немного смущаясь, отвечает гостья. "Понятно, ставь чайник, чувствуй себя как дома," — что поделаешь, обычное дело. Рано утром в понедельник наступает суровая реальность армейской жизни.

Разбитая посуда, неубранные столы – всё это свидетельствует о прошедших выходных. Ещё вчера доступные девушки резко превращаются в протрезвевших недотрог, спешащих убраться восвояси. Холостяки, с трудом восстанавливают боевую форму, приводят себя в порядок, чтобы соответствовать "до синевы выбрит и слегка пьян". И так по кругу, недели, месяца, года. Пока не придёт время сменить кардинально образ жизни и жениться. Воспоминания об этих загулах останутся навсегда, как яркая, хоть и несколько размытая, страница армейской юности.

Майор Баранов и командирская дисциплина в ракетной части

Моя служба теперь проходит в ракетной бригаде, в первом дивизионе, 1-я батарея. Я там командир взвода управления. В батарее два стартовых отделения. В каждом шесть офицеров, два прапорщика и тридцать солдат и сержантов. Мой взвод управления – это я, офицер, и десять солдат.

Из техники у нас две пусковые установки "Эльбрус" (9К72), КШМ командира батареи, а также топопривязчики ТМГ и 1Т12. Запомнился начальник первого стартового отделения, капитан Граверский. Он был довольно своеобразным человеком: старый, вредный тип. Хотя ему было всего от 32 до 35 лет, выглядел он на все пятьдесят. У него старшим оператором служит лейтенант Козлов, а начальником расчета наведения – прапорщик Иванов.

Начальника второго старта я, честно говоря, не помню. Его оператором был лейтенант Борисов, а начальника расчета наведения я тоже не запомнил. Командир батареи – майор Баранов. Человек непростой, замкнутый, неожиданный. Офицеров своих он, конечно, ценит, но вот таких глупцов, типа Граверского, терпеть не может.

Граверский, видимо, возомнил, что ему давно пора командовать батареей, да и возраст уже подходящий. Наверное, и жена дома подталкивает. В общем, он начал задираться на командира батареи, перебивать его на совещаниях. В итоге Баранов вызвал "карьериста" к себе и хорошенько ему "объяснил". Граверский на время заткнулся, но обида и желание отомстить его не оставляли.

И тут как раз мы, молодые лейтенанты, и появились. Перед началом совещания к нам подошел капитан Граверский. Он как-то по-свойски, доверительно начал: "Ребята, Баранов уже всех достал, пора бы его проучить. Я первый начну, поможете?" Мы, конечно, опешили. Поднять руку на комбата? Мы тогда еще не знали, какие отношения царят в части.

Оказалось, этот хитрый Граверский решил нас подставить, уповая на нашу солидарность с капитаном против сурового комбата. Мы стояли, пожав плечами. "Если не поможете, потом ко мне не обращайтесь", – добавил он, ставя ультиматум. Мы переглянулись. В голове пронеслась мысль: "Что это вообще такое? Мы только прибыли, а нас пытаются втянуть в какие-то интриги?" С одной стороны, Граверский выглядел как человек, который знает, что делает, и его слова звучали убедительно.

С другой стороны, майор Баранов, хоть и был суров, но производил впечатление сильного и справедливого командира. Идти против него, да еще и по наущению какого-то обиженного капитана, казалось, по меньшей мере, глупо. Совещание проходило в тактическом классе. Комбат, как всегда, был собран и немногословен. Он четко и по делу доводил задачи, напоминал о предстоящих учениях и состоянии техники.

Граверский сидел, насупившись, и время от времени бросал на Баранова косые взгляды. Мы старались понять происходящее, хотя мысли о разговоре с Граверским не давали покоя. В какой-то момент, когда Баранов говорил о необходимости усиления дисциплины, Граверский вдруг прервал его. "Товарищ майор, а не кажется ли вам, что дисциплина начинается с командира? И что некоторые сами не всегда подают пример?" – произнес он с вызовом. Баранов медленно повернул голову в сторону Граверского. Его взгляд был холоден и пронзителен.

"Капитан Граверский, – произнес он ровным, но от этого не менее угрожающим голосом, – если у вас есть конкретные претензии, изложите их после совещания. А сейчас я прошу вас не перебивать". Сидим, слушаем, записываем. Мебель была совсем новая, получили ее всего месяц назад. Вдруг комбат говорит: "Начальникам старта остаться, все свободны". Мы вышли, ждем. Из кабинета доносились приглушенные голоса, а потом и вовсе крики. Раздался грохот падающего тела, треск мебели. Было ясно, что кому-то "объяснили". На! И тут дверь в ленинскую комнату вместе с косяком выносит спиной капитан Граверский.

Нокаут. Сначала подумалось, что он не дышит, но потом задышал. Второй капитан внутри, лежит, свернувшись калачиком у окна. Так закончился несостоявшийся бунт. Больше ничего подобного я в своей службе не видел. Это произошло на глазах всего расположения. Никто даже не шелохнулся. Командир дивизиона выглянул из своего кабинета, ничего не сказал и вернулся обратно. Комбата Баранова уважали и побаивались во всей бригаде. Он был человеком принципиальным, ни перед кем не прогибался, но при этом не хамил и не ставил себя выше других. Всегда говорил правду.

Профессионал высочайшего класса. Служил советником на Ближнем Востоке, орденоносец, что было большой редкостью. Обладал невероятной физической силой – до армии работал в доках, где молотом очищал днища кораблей от ракушек. Детей у него не было. Интересно, что он выпускник моего училища. Когда заканчивал учебу, попал под сокращение артиллерии при Хрущеве, а ракетные войска наоборот активно развивались. Ему пришлось переквалифицироваться в ракетчики. Он дал мне по-настоящему ценный совет по службе. Я последовал его рекомендации, и это кардинально изменило мою карьеру. Но об этом позже. Он был настоящим профессионалом, человеком слова и дела. Говорил мало, но весомо и понятно.

Ослушание каралось сурово. Майор не стеснялся применять силу, бил только за дело, жестоко, но без крови. Дисциплина в батарее была на высоте. Единственной его радостью был мотоцикл "Урал" с коляской, совершенно новый. Как его затащили на третий этаж в квартиру, никто не знает. Жил с супругой в одной комнате, а в другой стоял мотоцикл. Выхлопные трубы выведены в окно с помощью гофрированных шлангов, чтобы можно было периодически заводить двигатель. Там он проводил все время. "Готовлю на дембель", – говорил он, счастливо улыбаясь.

Молодые офицеры были объектом пристального внимания старослужащих солдат. Разница в возрасте невелика, и бойцы, видимо, искали способ самоутвердиться за наш счет. Однажды, я был назначен ответственным по батарее на праздник. Для солдат накрыли столы с угощениями: лимонад, печенье, чай, конфеты. Вскоре я заметил, что среди бойцов началось какое-то подозрительное оживление. Стало ясно – кто-то успел "отметить" праздник раньше времени. Я пресек это безобразие, скомандовав построение. Объявил, что праздник закончен, далее – по распорядку дня. Через некоторое время ко мне подошел один из моих солдат, "дед", которому служить оставалось всего ничего.

Он подошел, протянул деньги и сказал: "Слышь, Серега, сгоняй за бухлом по-братски. На четыре пузыря хватит. Три – нам, последний – тебе. Добро?" Я спокойно ответил: "Лады, пойдем в сушилку, обговорим". С удивительным хладнокровием засаживаю кулаком со всей дури "дедушке" в бубен, он сносит шмотье, которое сушится у него за спиной. Вставать не пытается: "Все, командир, я понял". Партийно-политическая работа, о которой так много говорили в училище, сводилась к разъяснительной беседе. Но поступки есть разные. Наказывать нужно сразу и жестоко, но калечить нельзя и без крови. Этот метод самый эффективный и действенный.

Просто так не бьют, важно чтобы до нерадивого воина дошло – за что. И он понимает, если получил за дело, за залёт. Комбат не вмешивался в мои дела и отношения с бойцами, мудро рассудив — если командир взвода самостоятельно не нагнёт подчинённый личный состав, то нет резона ему в этом помогать.

"Селенга" – территория офицеров: Правила игры и негласные законы

Для холостяка ресторан – вожделенный отдых. Денег на кабак хватает, заработная плата лейтенанта высокая. Частенько на автобусе или такси удаётся подскочить в центр и успеть попасть в хороший кабак, основные – «Байкал», «Баргузин» и «Селенга». В первые два – либо попадёшь, либо нет, а вот "Селенга" – 100% вариант, ресторан негласно считался офицерским. На шухере тётя Фрося, она же гардеробщик. Военных пропускают беспрепятственно.

Всем гражданским пацанам – полный табу в этот ресторан, поэтому они его недолюбливали. Вояки в те времена были вне конкуренции – считались привилегированной прослойкой общества, что раздражало местное мужское население. Женская половина наоборот – ресторан уважала. Для девчонок существовала определенная такса, и они проходили.

Правда, в особые дни – по знакомству. Холостой офицер для многих молодых женщин – желанная добыча: это стабильность, надежность и, конечно же, престиж. Поэтому, выйти замуж за офицера, было мечтой многих. Это означало обеспечить себе достойное будущее, обрести другое общения и, возможно, избежать многих бытовых проблем.

В рестораны ходили, чтобы с ними познакомится. А девушки были действительно привлекательны, их красота и обаяние могли легко свести с ума даже самого стойкого офицера. От них крышу сносило напрочь!

Атмосфера братства: сплошной весёлый загул, знакомились запросто, ощущение куража! Гуляли на всю катушку. Играл ансамбль, алкоголь лился рекой. В меню не заглядывали, на усмотрение официантки: какой-нибудь салат, шницель, антрекот или эскалоп.

Из спиртного – водки "Московская" и "Столичная". Разницы никакой. Музыкантам делали заказы: "Для нашего друга, приехавшего с БАМа прозвучит песня Юрия Антонова …", отправляли презенты кому-нибудь, "от нашего стола красивым дамам". Шли в кабак, чтобы "снять" девушку на ночь, хотя были и такие, кто приходил приятно скоротать время.

Вот по соседству компания девушек отмечает какое-то событие, с ними знакомятся, шутки, смех. С каждым "танцем-прижиманцем" объятия становятся всё откровеннее и теплее. Лёгкое опьянение способствует быстрому сближению. Компания редеет на глазах. Случались драки, отморозки найдутся, особенно из тех, кто приезжал из глубинки. Глаза зальют и начинают приставать к девчонкам, а они уже заняты, ну и понеслось. Разборки были внутри, в разгар вечера где-нибудь в курилке, или сортире.

Самая распространенная категория посетителей, приносящих стабильную прибыль – офицеры и "братья" из Закавказья. Популярным был анекдот – длинная очередь, в ней находится азербайджанец. Вдруг ему под задницу кто-то коленом засаживает и голос сзади: "Слышь, черножопый, чего задумался – шевели батонами!" Возмущённый азер поворачивается, а перед ним негр!

"Я – черножопый!!!??? Да я по сравнению с тобой – лебедь белый!!!" Данная категория граждан уже тогда активно обживала регион: торгаши, таксисты, шашлык-машлык. Плюс к этому получение высшего образования в любом из четырех ВУЗов города за небольшую мзду – весьма распространенный бизнес.

Были случаи, когда на выходе из ресторана толпой лупили подвыпивших офицеров. Сказать честно, я такое видел один раз. Инициатором драки был офицер, который позволил себе вести по-хамски с группой гражданской молодёжи. Он подошёл к ним прикурить со словами: "Спичку офицеру!" Вместо этого прилетела "тычка" в бубен. Ногами не добивали, было не принято. Подобное случалось не часто, больше вымыслов. Если офицер шёл с девушкой после кабака, его не трогали.

Новый год в кочегарке: служба в условиях зимних морозов и трудностей

В новогоднюю ночь, я оказался не среди праздничных огней и смеха, а в месте, где тепло не просто комфорт, а настоящая жизненная необходимость – в наряде по кочегарке. Зимние морозы превращают котельные в настоящие "центры уюта", но не только для тех, кто ищет спасения от холода. Эти места, к сожалению, привлекают и тех, кто ищет острых ощущений, порой еще совсем юных и неопытных. Отопление здесь угольное, а тяжелый труд кочегаров выполняют парни из Закавказья и Средней Азии. Туда ставят полных отморозков, хотя у "смуглых братьев" эти места ценятся ещё как, несмотря на все трудности. Они не вояки от слова "совсем": ленивые, тупые, плохо обучаемые, по-русски с трудом.

В суровых условиях, особенно в зимний период, они становились совершенно беспомощными, скованными холодом, их мыслительные процессы замедлялись до минимума. Физическое воздействие на них не приносило никакого эффекта, поэтому от таких солдат старались избавиться, переводя их в кочегарные команды. Там, несмотря на тяжелые условия труда, они чувствовали себя более комфортно, находясь среди своих. Внутри своей общины они быстро устанавливали свои порядки. Система землячества обеспечивала им сплоченность и силу. Действовали они исключительно сообща, полагаясь на численность.

В начале 80-х годов, несмотря на то, что они составляли меньшинство, единство, объединяющее выходцев из Закавказья и Средней Азии, придавало им значительное влияние. Беда, если к ним попадёт славянин. Он становится бессловесным рабом, в случае неподчинения его забьют. Удивляться не стоит – у чурок такое воспитание. С детства и до глубокой старости – они остаются тупыми, упрямыми и жестокими особями, которые сами не соображают, что делают… Их истинное призвание находилось в обслуживающих подразделениях: пищеблоке, на складах продовольствия или вещевого имущества, в бане (где они выдавали белье) или в каптерке.

Работа писарем требовала более высокого уровня грамотности, хотя и здесь встречались исключения. Ближе к окончанию службы, "специалист" искал себе замену среди земляков. Кандидатура продвигалась через начальника, который и принимал окончательное решение. Найти "надежного" человека на такие должности было непросто, но если имелся подходящий претендент, за которого ручались, начальник давал свое согласие. В итоге новый работник выплачивал своему предшественнику значительную сумму за "место под солнцем". Эта практика была широко известна, но никто не пытался ее пресечь.

Подобные теневые структуры процветали на фоне деградации армейской системы, чувствуя себя в своей стихии благодаря начавшемуся разложению офицерского корпуса. Это был замкнутый круг, порочный механизм, который подтачивал армию изнутри, превращая ее из боеспособной силы в рассадник коррупции и дедовщины. Офицеры, призванные быть опорой и примером, либо закрывали глаза на происходящее, либо сами становились частью этой системы, получая свою долю от "продажи" должностей и покровительства землячествам. Их бездействие или прямое участие в этих схемах развращало личный состав, убивало всякую мотивацию к честной службе и подрывало авторитет командования. Солдаты, видя безнаказанность и процветание таких "паразитов", теряли веру в справедливость и закон, а те, кто пытался сопротивляться, быстро оказывались в меньшинстве, подвергаясь травле и издевательствам.

Постепенно эта система распространялась, охватывая все новые сферы армейской жизни. Землячества, изначально формировавшиеся по этническому признаку, стали превращаться в настоящие мафиозные структуры, контролирующие целые подразделения и даже части. Они диктовали свои условия, устанавливали свои правила, игнорируя устав и приказы. Дисциплина падала, боевая подготовка сводилась к формальности, а главной целью для многих становилось не служение Родине, а выживание в этой агрессивной среде и поиск своего "места под солнцем" в рамках теневой иерархии. Такое положение дел не могло не сказаться на общей боеспособности армии.

В условиях реальной угрозы или военного конфликта, эти "вояки" оказались бы совершенно бесполезными, а их внутренние распри и отсутствие сплоченности привели бы к катастрофическим последствиям. Но тогда, в относительно мирное время, эти проблемы казались второстепенными, заслоненными более насущными задачами и повседневной рутиной. Никто не хотел признавать глубину деградации, предпочитая закрывать глаза на очевидное, пока гнойник не прорвался, обнажив всю уродливость и гниль, накопившуюся за годы бездействия и попустительства. И когда это произошло, оказалось, что бороться с этой заразой гораздо сложнее, чем казалось, ведь она уже пустила глубокие корни, пронизав всю армейскую ткань. Но вернемся в кочегарку. Заходишь в машинный зал: слева – печи, справа – отвал угля до самого конца здания.

Одни кочегары следят за огнем и шуруют лопатами, другие отдыхают (спят) прямо на угольном отвале, где и едят – пищу приносят в термосах. Одеты в ватные телогрейки и штаны, грязные как черти, по-русски не разговаривают – бестолковое стадо. Построил всех, проверил по списку. Моя обязанность – следить за температурой воды на выходе. При смене дежурства передается особый термометр, который погружается в специальное гнездо для измерения. Показания заносятся в журнал. Если температура падает, тут же начинаются звонки дежурному по части, сопровождаемые потоком брани. Получивший "клизму" дежурный, в свою очередь, звонит мне, ревет, как раненый зверь. Поняв эту систему, я просто перестал отвечать на звонки, делая вид, что занят обходом.

Естественно, тут же прилетит помощник с приказом "найти этого засранца и замочить", то есть меня. Разъяренный помощник (на праздники дежурными по части назначали командиров дивизионов, а его помощником был майор) влетает в кочегарку. Вдыхая густую угольную пыль, он начинает кашлять, пытаясь что-то сказать. Вся его ярость куда-то улетучивается. "Почему батареи в казармах еле греют?" – нетерпеливо спрашивает он. Я делаю вид, что понятия не имею: "На выходе температура в норме. Пойдемте проверим". В этот момент раздается телефонный звонок. Помощник берет трубку, и его лицо меняется. "Есть, исправим", – отвечает он и обращается ко мне: "Звонил командир дивизии.

Сказал, если я испорчу ему новогоднюю ночь – мне несдобровать". Мы идем смотреть показания термометра – все в норме. Снова строим кочегаров. Вопрос прямой: почему так холодно? Старший поднимает руку и говорит, что начальство его уже достало. Начинается мордобой всех подряд, сначала руками-ногами, потом – лопатами. Спать запрещено пока нет нормальной температуры. Надо отметить, что в те времена бойцы на мордобой со стороны командиров не жаловались, знали за что. Градус начинает расти. Помощник убегает к дежурному встречать новый год. Я остаюсь "на хозяйстве".

Звонит телефон – Пашка Козлов, он заступил помощником по столовой (дежурный – комбат Баранов): "Ты где? Поляна уже накрыта, подходи быстрей!" Инструктирую старшего, что отойду ненадолго. "Присмотри тут, не подведи," – бросил я, зная его ответственность. В столовой, где обычно правил рабочий шум, сегодня царило необычное оживление. Вместо привычного праздничного стола, накрытого дома, был этот импровизированный пир в мясном цеху, вместо родных лиц – суровые, но по-своему добрые лица сослуживцев. И это было по-своему правильно, по-своему честно. Здесь, вдали от гражданской суеты, в условиях армейского быта, Новый год приобретал совсем иное, более глубокое значение. Он становился не просто сменой дат, а рубежом, за которым ждали новые испытания, новые задачи, новые дни службы.

На огромном поддоне дымилось жареное мясо с картошкой, рядом стояли банки с тушеной свининой и говядиной, а также соленья – капуста, огурцы, грибы. У стола притулился знакомый саквояж, а во главе этого импровизированного пира восседал командир. "В кочегарке все в порядке?" – спросил он. "Температуру держим выше нормы, личный состав проинструктирован, посыльный назначен," – отрапортовал я. Майор Баранов, наш командир, щедро разливал водку по солдатским кружкам. Мы дождались новогодних поздравлений главы республики по телевизору, учитывая разницу во времени с Москвой, и произнесли короткий тост. Первый глоток обжег горло, едва сдержав рвотный рефлекс. Мой товарищ Павел испытывал те же ощущения.

Командир же осушил свою кружку одним махом, крякнул и дал команду начинать трапезу. Хмель ударил в голову мгновенно, пробудив зверский аппетит и наполнив душу спокойствием и весельем. О службе почти не говорили. Командир батареи ненавязчиво делился жизненными уроками, которые впоследствии оказались очень кстати. Мы с Павлом вышли на крыльцо покурить (начальник не курил). На улице стоял мороз под минус 40. Затяжка сигаретой, выдох – и клуб дыма, словно от взрыва. Хорошо! До новогодних поздравлений "по Москве" мы с товарищем не дотянули, оба "сре́зались".

Командир, удивительный человек, отправился в кочегарку проверить, как там дела. Чумазая команда успокоилась, когда я ушел, и температура резко упала. Майор Баранов появился, словно Армагеддон, для "смуглых братьев" наступил конец света. Очевидцы рассказывали, что черепа трещали так, что было слышно у дежурного по бригаде. Уходя, "шайтан-начальник" приказал закрыть дверь на замок и открывать только по стуку. "Приду, проверю," – сказала, уходя, "мессия" с погонами старшего офицера. Нас с Пашкой разбудили и отпаивали рассолом. Пришел Баранов: "По местам!" Я рванул в свою кочегарку, на душе неспокойно. Дергаю дверь – закрыта, что-то не то. Начинаю колотить ногами, дверь открывает Мамед-оглы. На его лице неприкрытая радость: "Как хорошо, что вы пришли, товарищ лейтенант, мы думали – шайтан-майор!" Голова болела и не работала.

Позже прибежал Пашка, принес напиток для опохмела, выпили, закурили – вроде ничего. Он и рассказал, что командир не ложился спать, тащил службу за нас, "салаг". День пролетел незаметно, без происшествий. А вот и опухший сменщик после бурной ночи. Так я встретил впервые новый год в войсках.

Без ёлки, запаха апельсинов и мандаринов, пузырьков шампанского, "Голубого огонька". Бананов, конечно, тоже не было.

Глава 2. Взросление и поступление в военное училище

Давайте немного отвлечёмся, чтобы я вам рассказал, как вообще до этой жизни докатился – до поступления в военное училище. Это ведь не то решение, которое принимаешь вот так, с бухты-барахты. За этим целая история, свои причины и переломные моменты. Помню, как сейчас, всё началось не с мечты о погонах, а скорее с поиска себя, с желания чего-то большего, чем просто плыть по течению. Школа, друзья, обычные подростковые заботы – всё это было, конечно. Но где-то внутри всегда сидело ощущение – мне нужно другое, что даст стержень, дисциплину, цель. И вот, в какой-то момент, когда все вокруг начали активно обсуждать, кто куда поступает, какие вузы выбирает, я вдруг поймал себя на мысли: не попробовать ли что-то кардинально иное?

Что-то, что выведет меня из зоны комфорта, заставит развиваться не только умственно, но и физически, морально. В школьные годы я твердо усвоил ленинский принцип, который тогда казался мне единственно верным: земля – крестьянам, фабрики – рабочим. Согласен с этим заветом полностью: ни сельское хозяйство, ни промышленность меня не привлекали, напротив, любая мысль о физическом труде вызывала стойкое отвращение. Вопрос, куда пойти после школы, передо мной не стоял. Отец кадровый военный, какой ещё может быть выбор? Всегда полагал офицерскую службу единственно достойным занятием для себя. Я сделал осознанный выбор своего будущего, полагая, что достойная пенсия будет хорошей компенсацией за предполагаемые тяготы и лишения.

Не пугали переезды, бытовые неудобства и казённая мебель с инвентарными номерами – это моё детство. Вот так я и докатился до этой жизни. Не по принуждению, не по ошибке, а по собственному выбору. И, забегая вперёд, скажу, что ни разу об этом не пожалел. Но это уже совсем другая история. Теперь по порядку.

Офицерская служба и повседневная жизнь семьи в условиях перемен

История моей семьи, переплетенная с судьбой страны, звучит очень живо и трогательно. Представьте себе: 1954 год, мой отец, лейтенант, только что окончил авиационное училище. Впереди – служба, и его путь лежит в Таврический военный округ. Это был особый временной отрезок, ведь оперативно-стратегическое объединение просуществовало всего до июля 1956 года, а затем территория и войска вошли в состав Одесского. Именно там, в солнечном Крыму, я и появились на свет. Отец служил на аэродроме "Веселое" – месте с богатой историей, ведь в годы войны оно было ключевым для Люфтваффе. Он служил в минно-торпедном авиационном полку, на вооружении которого состояли реактивные бомбардировщики Ил-28.

Но помимо армейской службы, батя был человеком с большой буквы "Т" – творческим. Он писал заметки для районной газеты, активно участвовал в художественной самодеятельности, сочинял стихи и сценарии для местного "очага культуры". Его талант и активность не остались незамеченными. Райком партии видел в отце большой потенциал и неоднократно предлагал ему уволиться из армии и перейти на работу в местный райком комсомола. Но моя матушка, мудрая женщина, убедила отца остаться в армии. А потом наступили 1960-1961 годы, время беспрецедентных сокращений в армии. Численность вооруженных сил уменьшилась более чем в 2,5 раза, до двух с небольших миллионов человек.

"Резали" беспощадно: летчиков, технарей, даже фронтовиков, которым до пенсии оставалось совсем немного. Молодых офицеров увольняли вообще без разговоров. Казалось бы, судьба моего отца должна была быть такой же. Но здесь проявилась та самая благосклонность, а точнее – влияние райкома партии, который его отстоял. Однако было поставлено условие: он переходит на комсомольскую работу и отправляется к новому месту службы – в Закавказский военный округ и остаётся в ВВС. Отец оказался одним из немногих счастливчиков, кому удалось остаться в строю. Почти всех его однополчан разогнали.

Полк был ликвидирован в марте 1960 года. Это сокращение стало одной из самых страшных трагедий, пережитых страной в XX веке, ведь Никита Хрущев сделал ставку на ракетные войска, которые тогда развивались с невероятной скоростью. Эта история – не просто набор фактов, а живое свидетельство эпохи, рассказ об отце, который, несмотря на все перипетии, оставался верен себе и своей стране. И, конечно, это часть истории семьи, начавшаяся именно там, в Крыму, рядом с бомбардировщиком Ил-28. В Закавказском военном округе, куда отец был направлен после своего "спасения" от сокращения, продолжилась его служба, уже в новом качестве, связанном с комсомольской работой. Это был, безусловно, непростой переход, ведь он оставлял позади привычную среду, коллег, с которыми делил будни и праздники. Благо – остался аэродром, который стал ему домом.

Как и прежде, его творческая натура находила выход, он продолжал писать прозу и стихи, вдохновленный бурлящей жизнью нового места службы. Переезд всегда сопряжен с хлопотами, и для нашей семьи он не стал исключением. Отец заранее оформил багаж, а мы отправились в путь своим ходом, проделав долгий маршрут: из Симферополя, через Керченский пролив на пароме, затем на юг до Сухуми и Тбилиси. От столицы Грузии наш путь лежал в Кахетию, в районный центр Цители-Цкаро. Этот городок расположен на Ширакском плоскогорье, возвышенности на востоке Грузии, в юго-восточной части междуречья Иори и Алазани, относящегося к бассейну реки Куры. По прибытии поезда, нас, военных и членов их семей, всегда ждал дежурный автобус. Ведь предстояло проехать еще 30 километров до конечной точки – села Земо-Кеди, где располагался военный городок.

Три села, включая Земо-Кеди, тянулись одно за другим без разрывов, образуя одну сплошную улицу длиной в 15 километров по самому гребню плоскогорья. И только по надписям на указателях можно узнать, что один населенный пункт сменился другим. Каждое село состояло из одной, а местами из двух или трех параллельных улиц. Жизнь здесь имела свои особенности. Одной из самых серьезных проблем был дефицит питьевой воды. Несмотря на засушливый климат, регион часто страдал от сильных ливней, которые размывали дороги, склоны и огороды, создавая ненужные трудности. Из-за отсутствия лесного покрова здесь сильно развита эрозия почв.

Внизу, под плоскогорьем, раскинулась живописная Алазанская долина. От нашего городка, в 4-5 километрах, находился военный аэродром Диди-Шираки. Там базировался 168-й гвардейский истребительно-бомбардировочный авиационный полк, который как раз в то время перевооружался на новые самолеты Су-7Б. Этот аэродром, с его гулом двигателей и стремительными взлетами, стал неотъемлемой частью нашего нового быта. Дети военных, часто наблюдали за полетами, мечтая о небе и скорости. Шум самолетов, казалось, заглушал даже вечный шепот ветра, который всегда присутствовал на плоскогорье. Этот ветер, то ласковый, то яростный, приносил с собой запахи степных трав и далеких гор, создавая неповторимую атмосферу этого края. Несмотря на трудности с водой и погодные капризы, царила особая атмосфера. Жизнь городка была размеренной, где каждый знал друг друга, соседи всегда готовы были прийти на помощь. Дети играли вместе, родители собирались вечерами на лавочках, делясь новостями и заботами. Это было место, где формировались крепкие дружеские связи, росло новое поколение, привыкшее к суровым, но по-своему прекрасным условиям жизни на востоке Грузии. Мы учились ценить то, что имеем, находить радость в простых вещах и верить в лучшее, несмотря ни на что.

История рождения брата Павла на фоне грозовой ночи 1962 года

Наш городок представлял собой живописное зрелище: преобладали легкие сборно-щитовые постройки, не выше двух этажей. Лишь несколько каменных зданий, среди которых выделялась школа, нарушали эту картину. А еще были уютные "финские домики", каждый со своим небольшим участком, огороженным заборчиком, и аккуратным палисадником. Нас же определили в один из двухэтажных домов. Однажды, когда мама была на последних месяцах беременности, приехала ее сестра, чтобы присмотреть по хозяйству. И вот, в ночь на 19 августа 1962 года, разразилась настоящая стихия. Небо раскололось от молний, гром сотрясал землю, а ветер выл с такой силой, что казалось, вот-вот сорвет крыши.

Начался град, и в тот же миг погас свет. Сквозь рев бури доносился треск ломающихся деревьев. В домах зажгли керосиновые лампы – они были у всех жителей. Отец куда-то вышел, потом вернулся с врачом полка и фельдшером. Тетя Нина увела меня в другую комнату, крепко обняла и начала рассказывать сказки. Было очень страшно, ведь природа бушевала вовсю. Потом мы вернулись к маме.

Мне показали крошечное, сморщенное существо и торжественно объявили: "Это твой брат, Павел". Имя ему дали в честь покорителя вселенной Павла Поповича, который всего неделю назад совершил свой героический полет на корабле "Восток-4". С этого дня жизнь в нашем доме кардинально изменилась. В нем появился новый, маленький человек, который требовал неустанного внимания и заботы. Я, хоть и был еще ребенком, чувствовал себя старшим братом, ответственным за это крошечное создание. Павел рос быстро, и вскоре его звонкий смех наполнил наш дом, постепенно заглушая воспоминания о той страшной ночи.

Городок, тем временем, медленно восстанавливался после бури. Сломанные деревья убирали с улиц, поврежденные крыши чинили. Жизнь возвращалась в привычное русло, но та ночь навсегда осталась в моей памяти как нечто особенное и предвестник нового, важного этапа в нашей семье. Когда я слышал раскаты грома или видел сверкание молний, я невольно вспоминал Павла, его рождение и ту невероятную силу природы, которая, казалось, сопровождала его появление на свет. Имя Павел, данное в честь отважного космонавта, словно придавало ему особую судьбу, полную открытий и неустанного стремления к неизведанному, подобно его тезке, покорившему космические просторы.

Вазиани: место детских приключений и первых школьных воспоминаний

В 1964 году наша семья переехала в Вазиани, новое место службы отца, всего в двадцати километрах от Тбилиси. Там, на местном аэродроме, где небо было нашим постоянным спутником, базировался истребительный полк противовоздушной обороны. Сначала мы привыкли к силуэтам МиГ-17, а потом их сменили стремительные, более современные МиГ-21, чей грохот реактивных двигателей стал частью нашего детства.

Место было ветреное, но это ничуть не мешало нам, мальчишкам, носиться повсюду, исследуя каждый уголок. Неподалеку, примерно в километре от нашего дома, раскинулся военный городок, состоящий из одноэтажных модулей. Мы часто ходили туда, и эти визиты остались в памяти как нечто особенное.

Бойцы всегда радушно угощали нас краюхой черного хлеба, куском сахара и кружкой чая. Это был экстрим, несравненное лакомство, вкуснее которого, казалось, ничего и не существовало. Домой мы возвращались сытые, а мамы, к нашему удивлению, заставляли нас ужинать, словно мы и не ели ничего. Тогда я и представить не мог, что это место, где мы так беззаботно проводили время, на самом деле являлось учебным центром Тбилисского артиллерийского училища. В детском сознании это был просто "военный городок", источник приключений и угощений. Но, оглядываясь назад, я понимаю, что именно тогда судьба уже вносила свои коррективы, прокладывая путь к будущему, о котором я еще не подозревал.

В 1966 году я пошел в первый класс именно в Вазиани, в эту новую для нас школу. Однако проучился я там всего две четверти, так как отца вновь перевели, и мы вернулись на наше прежнее, уже знакомое место – в Диди-Шираки. Это было не единственное из многих перемещений, но Вазиани навсегда оставило в моей душе отпечаток того беззаботного времени, когда вкус черного хлеба с сахаром казался вершиной блаженства, а военный городок – центром вселенной, скрывающим свою истинную, взрослую сущность.

В те времена переезды были частью повседневности, не вызывая какого-то волнения. Люди собирали лишь самое необходимое – пару чемоданов с личными вещами, а остальное отправляли почтой. О массивной мебели, а уж тем более о фарфоровых вазах династии Цинь, и речи не шло – их просто не было у тех, кто жил скромно.

По прибытии на новое место службы полагалось казенное жилье, обставленное стандартной солдатской мебелью с инвентарными номерами. Эта обстановка, начисто лишенная индивидуальности, представляла набор сугубо утилитарных предметов: жесткие койки, деревянный стол, пара табуретов – всё, что требовалось для минимального быта и отдыха, и ничего, сверх того. Вся эта казенная утварь была призвана постоянно напоминать о служебном долге и временном характере пребывания, не позволяя развиться излишней привязанности к материальным благам. Такая система позволяла оперативно обустраивать новые гарнизоны и казармы, не расходуя ресурсы на личные предпочтения или излишества.

Детство в ограждённом городке с фруктовыми садами и летним душем

Наш переезд в этот знакомый городок обернулся приятным сюрпризом: мы получили собственный "финский домик", который стал нашим пристанищем на целых восемь лет. Вокруг дома раскинулся настоящий фруктовый сад. Здесь росли абрикосы, персик, тутовник, вишня, а также высокие тополя и раскидистые акации. Весной этот уголок преобразился до неузнаваемости. Все зацвело и зазеленело, открыв нам всю красоту этого места. Помимо деревьев, здесь были ухоженные грядки, а главное – изобилие клубники, которая обещала стать настоящим лакомством.

До весны же нашу территорию лишь скромно очерчивал штакетник. Я пошёл в школу с середины учебного года, но быстро освоился. Новая обстановка, отличная от прежней, пришлась мне по душе. Новые друзья, новые учителя, новые впечатления – все это было невероятно здорово! Весна и лето превратили наш участок в рай. Абрикосы роняли нежные лепестки, устилая землю ароматным ковром.

Персик наливался сочными плодами, а тутовник, словно щедрый хозяин, осыпал нас сладкими ягодами. Солнечные вишни манили своей спелостью, а высокие тополя и раскидистые акации дарили спасительную тень в жаркие дни. Грядки с зеленью всегда радовали свежестью, а клубника, которую мы собирали ведрами, казалась самой вкусной на свете. Наш маленький городок был особенным местом, где царила атмосфера уважения и доброжелательности. Здесь не было места порокам, которые отравляют жизнь: ни пьянства, ни грубости, ни насилия. Мужчины, офицеры и сверхсрочники, были людьми воспитанными и образованными.

Местные редко заходили на территорию, разве что бабулька какая будет продавать жаренные семечки. Иногда приходили местные горячие парни на танцы в клуб, но почти всегда эти мероприятия завершались вызовом караула с оружием и битьём прикладами, визгом и криками джигитов. После таких инцидентов на некоторое время вводился строгий пропускной режим, но вскоре он отменялся, и жизнь возвращалась в привычное русло. День и ночь грохотал аэродром – шли полеты. Редко, но случались катастрофы с гибелью летчиков. Прощание с ними было печальным и страшным зрелищем.

Мы знали, что такое беда, когда весь городок замирал в скорбном молчании. Видя, как наши отцы, дяди и соседи каждый день рисковали жизнью, поднимаясь в небо, мы понимали, что такое ответственность. Но даже в моменты печали жизнь продолжалась: в наших играх, мечтах и планах на будущее. Весь городок был окружен забором из аэродромных плит, которые когда-то служили для выравнивания взлетно-посадочной полосы. Теперь, с появлением бетонной "взлётки", они остались не у дел. Почти в каждом дворе финских домов стоял летний душ.

Это была простая конструкция: на самодельной кабинке крепился авиационный топливный бак. Сверху вставляли резиновый шланг, другой конец которого подключался к водопроводному крану. За день бак наполнялся, жаркое солнце нагревало его, позволяя комфортно мыться. То, что вода "отдавала" авиационным керосином, никого не смущало. Главным сокровищем нашего городка была свобода. Дети проводили дни на улице, увлеченные играми, и их было не загнать домой.

А какие фильмы мы смотрели! В 1966 году это были "Сыновья Большой Медведицы", в 1967-м – "Фантомас" и "Чингачгук — Большой Змей", в 1968-м – "След Сокола", а в 1969-м – "Белые волки". Фильмы становились частью нашей жизни, формировали нас, детей того времени. Мы росли, впитывая в себя эту уникальную атмосферу, где дисциплина и порядок удивительным образом сочетались с беззаботным детством. Часто ходили за пределы городка, через село, которое на этом участке тянулось вдоль дороги в один дом. За домами виноградники, в глубину метров на 150.

Между загороженными участками промежуток, по которому все ходили. И вот она – "горка". Захватывающий вид на Алазанскую долину с высоты около 500 метров и на Большой Кавказский хребет, за которым – Дагестан. Эти вылазки были полны приключений и открытий. Мы гоняли по горам представляли себя героями любимых фильмов. Возвращались домой уставшие, но счастливые.

Довольно часто ходили в походы на Алазанскую долину, река является естественной границей между Грузией и Азербайджаном. Перейдёшь мост и уже попал к "мамедам". На Азербайджанском берегу народ диковат, русского языка почти не знает. Климат удивительный – долину относят к влажным субтропикам. Лето здесь сухое и знойное, осень-теплая и дождливая, зима-холодная и сырая, весна-с резкими потеплениями и похолоданиями. Кавказский хребет защищает район от северных ветров.

Лес густо перевит колючими лианами. На нашем берегу бахчи с арбузами и дынями. Людей – никого! Делай, что хочешь. Понятно, мимо не проходили. Вечера в городке были особенными. Мы собирались во дворах, играли в прятки, догонялки, "казаки-разбойники". Этот городок, как маленький мир, окруженный оградой из аэродромных плит был нашим домом и крепостью, университетом жизни. Он научил нас ценить дружбу, уважать старших.

Роль учителя в формировании интереса и понимания предмета

Школьные годы, как оказалось, заложили в нас не только основы знаний, но и сформировали определенный взгляд на мир. Нас усердно учили любить свою страну, быть патриотами – и это, безусловно, важно. Однако такой подход порой создавал человека, не вполне готового к реалиям жизни. Выходили из школы с идеалистическими представлениями, не умея, а порой и стесняясь говорить о деньгах, о практической стороне бытия. Мы обладали багажом знаний, но без четкого понимания их применения, как построить успешное будущее и обеспечить себе достойное существование. Возможно, именно этого баланса между идеалами и реальным миром, патриотизмом и расчётливостью, не хватало в нашем образовании. Это, на мой взгляд, серьезный пробел, который приходилось восполнять самостоятельно, методом проб и ошибок. Человек, эмоционально воспринимающий мир, становился легкой мишенью для манипуляций.

Столкновение с суровой действительностью часто приводило к разочарованию, шоку, а иногда и к слому личности, превращая вчерашнего идеалиста в озлобленного циника. Еще со школьной скамьи я усвоил истину: нет сложных предметов, есть лишь плохие учителя. Конечно, были и те, кто не хотел учиться, но их путь был предопределен – 8 классов и ПТУ. Я же говорю о тех, кто стремился к знаниям. Настоящий учитель – это не просто транслятор информации. Это человек, способный объяснить самое сложное простыми словами, тот, кто чувствует и уважает учеников, досконально изучил предмет и своим примером вдохновляет на самосовершенствование. Именно таких учителей вспоминаешь с особой теплотой и благодарностью. Мы легко запомнили цвета радуги благодаря простой фразе: "Каждый охотник желает знать, где сидит фазан".

Физика давалась мне с трудом, но в 8 классе пришел новый учитель – солдат срочной службы с высшим педагогическим образованием (в нашем военном городке учителей не хватало). Он сумел так увлекательно и играючи разложить все по полочкам, что изучение предмета стало захватывающей игрой. Учитель, по сути, является проводником в мир знаний и ценностей. И если он не горит своим делом, не способен зажечь искру любопытства в ученике, то и результат будет соответствующим. Я убежден, что школа должна не только учить, но и думать, анализировать, критически оценивать информацию. Учить не бояться ошибок, а извлекать из них уроки; быть гибким и адаптивным, ведь мир меняется с невероятной скоростью, и то, что было актуально вчера, завтра может оказаться устаревшим. И, конечно, школа должна учить быть человеком – порядочным, ответственным, способным к сочувствию и сопереживанию. Я с теплотой вспоминаю школьные годы.

Это было время открытий, дружбы, первых влюбленностей. Время, когда мир казался полным возможностей. И даже если не все уроки были усвоены идеально, а некоторые представления оказались наивными, школа все равно оставила свой неизгладимый след, сформировав меня как личность. И за это я благодарен всем, кто был рядом – учителям, одноклассникам, друзьям. Кстати, в нашем классе училось много местных ребят, которые, к счастью, прекрасно говорили по-русски, что значительно облегчало общение и учебу.

Жизнь после переезда: школа, соседи и новые знакомства в Шамхоре

Лето 1974 года стало для меня поворотным. Восемь классов остались позади, а семья готовилась к переезду в город Шамхор, где отец получил новое назначение (Азербайджанская ССР). Расставание далось нелегко: я оставлял не только школу и друзей, с которыми прошел долгий путь с первого класса, но и наш уютный финский домик, ставший по-настоящему родным. И, конечно же, нашего верного друга – огромного кавказского пса по кличке Вулкан. Этот могучая собака появилась у нас сама. Однажды она просто пришла и улеглась у калитки, израненная и вся в репейниках. Домой стало почти невозможно попасть – приходилось перелезать через забор подальше от входа.

Удивительно, но Вулкан признавал только маму. Именно она, вернувшись из школы, занялась его ранами. Пес, несмотря на боль, не издал ни звука, и с тех пор стал нашим. Мама и дала ему имя Вулкан. Грузинов пес ненавидел люто. Стоило ему учуять их запах, как тут же оскал здоровенных клыков, и он несся рвать "генацвале". Поговаривали, что именно из-за него исчезли из нашего городка точильщик ножей и продавец мацони – старик со своим осликом.

Утверждали, что Вулкан чуть не разорвал точильщика. Мама, чтобы обезопасить себя и соседей, привязывала пса к дереву прочной стропой от тормозного парашюта. Наш финский домик стоял рядом с ФАПом, где работала местная фельдшерица, которую все звали тетя Элико. Для нее Вулкан стал настоящим испытанием. Каждый раз, когда она выходила, пес срывался с привязи и гонял ее по всей округе. Тетя Элико пронзительно визжала, отбиваясь сумкой. Однажды пес загнал ее на дерево, откуда слезть самостоятельно было уже невозможно.

Посыльные с КПП постоянно прибегали в школу, прося маму забрать собаку, что она и делала. Но теперь, перед отъездом, Вулкана пришлось оставить на попечение друга. Наш скромный скарб – мебель и пожитки – погрузили в кузов бортового ЗиЛ-130 без тента. Диван, установленный поперек, стал нашим семейным троном. По традиции, нас провожали всем миром: пришел весь класс, где мама была классным руководителем, мои и брата одноклассники, соседи, сослуживцы отца. Расставание было трогательным, и я покидал это место с мокрыми от слез глазами. Восемь лет пролетели как один миг, оставив в моей памяти яркие и теплые воспоминания.

Финский домик, благоухающий фруктовый сад, школьные будни, первые настоящие друзья – все это стало неотъемлемой частью моей жизни, сформировав меня таким, какой я есть. Чувство глубокой благодарности переполняет меня за подаренные годы счастья и беззаботности. Этот период стал прочным фундаментом для моего будущего, научив ценить простые радости жизни, первозданную красоту природы и тепло человеческого общения. В кабине с водителем находился старший машины, которому предстояло вернуть грузовик обратно. Путь наш лежал через дикие, засушливые, но необычайно красивые места. От нашего военного городка в Грузии до Шамхора в соседней республике было всего около ста километров. Мы двигались неспешно, останавливаясь для отдыха и перекусов в спасительной тени.

К вечеру прибыли на место. Солдаты помогли нам разгрузиться и занести вещи в новую квартиру – трехкомнатное жилье со всеми удобствами и огромной лоджией. До этого наша семья жила в условиях, где приходилось подбрасывать уголь в печку, колоть узловатые поленья. К тому же, в прежнем месте жительства вечно не хватало воды, особенно летом. Зимой же трубы часто перемерзали, их даже не удосуживались закопать в землю.

Это было настоящее чудо, долгожданное избавление от вечных ограничений и бытовых трудностей. Шамхор встретил нас совершенно иной атмосферой. Город пульсировал жизнью: оживленный, шумный, наполненный незнакомыми ароматами специй и восточных сладостей. Улицы в центре были прямыми, кое где мощеными булыжником, вдоль них выстроились дома с островерхими черепичными крышами и балконами, увитыми виноградом. Оказалось, что в 1818 году здесь немецкие переселенцы основали колонию, занимались виноделием и сельским хозяйством, внеся заметный вклад в процветание региона. В 1941 году их депортировали в Казахстан, частично остались дома и заброшенная кирха. Мне, привыкшему к размеренной жизни военного городка, все это казалось одновременно чужим и завораживающим.

Первые дни в новой квартире прошли в суете обустройства: распаковывали вещи, расставляли мебель, осваивались в новом пространстве. Лоджия быстро стала моим любимым местом. Прямо над нами жила семья Андрюхи Иншакова, моего будущего одноклассника, с которым я познакомился на следующий день и проучился последующие два года. Наш неогороженный городок состоял из десяти двухэтажных домов с плоскими крышами, предназначенных для семей офицеров авиационного и десантного полков: дом ВВС, затем ВДВ и так далее. Военный аэродром находился в десяти километрах, возле железнодорожной станции Далляр, где, кстати, готовили знаменитый "убойный" напиток. Офицеров туда и обратно возили на автобусах.

Школа в Шамхоре оказалась совсем другой: общеобразовательная имени К. Маркса, с преподаванием на русском языке. Классы были просторными, по 30-35 человек. В нашем классе было пять мальчишек, чьи отцы служили в армии, остальные ученики – армяне и азербайджанцы, последних было больше. В городе действовали еще две школы: одна полностью на азербайджанском языке, другая – смешанная, с азербайджанскими и русскими секторами обучения. Новые учителя, новые одноклассники. Мне пришлось заново привыкать к школьной жизни, к новым правилам, к незнакомым лицам. Было непросто.

Я скучал по своим старым друзьям, по привычным учителям, по знакомым коридорам. Но постепенно, шаг за шагом, я начал вливаться в новый коллектив. Появились новые знакомства, но, честно говоря, ничего особенно интересного. Никакого сравнения с прежней школой. Лето 74-го стало не просто переломным моментом, а настоящим водоразделом в моей жизни.

Влияние национальных различий на атмосферу в многонациональной школе

В нашей школе, под руководством фронтовика и армянина по национальности Аветисяна, сложился поистине уникальный педагогический коллектив. Большинство преподавателей были армянами, азербайджанцев меньше. Десяток учителей – жены офицеров, чьи глубокие знания и профессионализм вызывали неподдельное уважение коллег. Каждое утро, направляясь на работу, эти учительницы проходили мимо оживленной стоянки такси. Ранним утром здесь всегда царила суета: множество машин и таксистов, создающих гул и движение. Проходя сквозь эту шумную толпу, женщины нередко слышали в свой адрес не самые приятные слова. Казалось, некоторые из этих людей чувствовали безнаказанность, их реплики были полны цинизма и дерзости, бросая вызов общепринятым нормам.

Ситуация стала настолько некомфортной, что ежедневно перед аркой, на пути к школе, учитель астрономии Михаил Акопович (ударение на первое "о") стал встречать учительниц. Этот крепкий мужчина, также армянин, отныне сопровождал их через этот неспокойный участок пути. С его появлением, как оказалось, наглость и неуважение уступили место спокойствию. Михаил Акопович, с его внушительной статью и спокойным, но твердым взглядом, словно стал негласным стражем. Его присутствие само по себе действовало отрезвляюще. Те, кто еще вчера позволял себе вольные, оскорбительные выкрики, теперь при виде его сжимались, отводя глаза и стараясь не привлекать внимания. Не было нужды в громких словах или угрозах; достаточно было его молчаливого, но уверенного сопровождения, чтобы атмосфера вокруг учительниц изменилась.

Женщины, поначалу настороженные, вскоре почувствовали облегчение. Утренний путь, прежде омраченный неприятными встречами, теперь стал спокойным и безопасным. С благодарностью они смотрели на Михаила Акоповича. Его простая, но такая важная помощь вернула им чувство собственного достоинства и уверенности. Этот учитель астрономии, чьи мысли обычно устремлены к звездам, проявил удивительную чуткость и мужество в реальном мире, защищая тех, кто ежедневно трудился над просвещением юных умов. Его поступок стал тихим, но ярким примером того, как один человек, обладающий внутренней силой и чувством справедливости, может изменить к лучшему повседневную жизнь многих. В этой школе, где переплетались судьбы людей разных национальностей, каждый день был уроком.

Уроком о важности сохранения достоинства, о том, что сила бывает не только в кулаках, но и в спокойном взгляде, о мудрости, проявляющейся в неожиданных ситуациях, и о том, как, несмотря на исторические обиды, люди могут находить пути к взаимопониманию и уважению. Моя мама преподавала русский язык и литературу, была классным руководителем. Брат Павел, напротив, человек резкий и независимый, принципиально выбрал другую школу – имени Физули, с азербайджано-русским преподаванием. Он не хотел быть под чьим-либо контролем. И это было оправдано: в том регионе, где братство и интернационализм были скорее исключением, Павел часто оказывался в ситуациях, когда приходилось отстаивать себя. Если ситуация выходила из-под контроля, он не раздумывая вступал в драку, а таких случаев, к сожалению, было предостаточно. Несмотря на свою резкость, Павел не был лишен определенной логики.

Его выбор школы был не только бунтом против контроля, но и осознанной попыткой понять другую сторону. Он стремился оказаться в среде, где мог бы столкнуться с иными взглядами и, возможно, найти точки соприкосновения. Однако, как оказалось, эта обстановка требовала от него постоянной готовности к обороне. Физическая сила и готовность к конфликту, хоть и помогали ему выживать в непростых условиях, не решали глубинных проблем. Между азербайджанцами и армянами, к сожалению, существовала давняя и глубокая неприязнь, основанная на взаимных обвинениях в проживании на чужой земле. Это была исторически сложившаяся вражда, где любая мелочь могла разжечь конфликт, что, увы, не раз случалось по всей республике. И хотя эти вспышки быстро гасились, под внешним спокойствием продолжало тлеть напряжение.

Директор Аветисян, человек, прошедший через суровые испытания войны, прекрасно понимал, что истинное братство и взаимоуважение не строятся на силе или страхе. Его слова о том, что "насилие порождает такой же ответ", были не просто назиданием, а выстраданным жизненным опытом. Он видел в школе не только место учебы, а срез общества, где разные народы должны были научиться сосуществовать. И он прилагал все усилия, чтобы эта модель работала, несмотря на внешние и внутренние сложности. Интересно, как в той непростой обстановке проявлялись разные формы уважения. Уважение азербайджанцев к русским, основанное на их пользе или статусе, говорило о прагматичном подходе, где ценность человека определялась его вкладом в систему или положением. Это было своего рода "рабское чинопочитание", где внешние атрибуты и выгода играли ключевую роль.

У армян же такого не наблюдалось. Их дружба и отношения строились на иных принципах: возможно, на более личных связях, общих интересах или просто на человеческой симпатии, без оглядки на статус или пользу. Это различие в подходах к формированию отношений, вероятно, и создавало дополнительные сложности в попытках построить единое, гармоничное сообщество. Мы дружили исключительно с армянами. В этом замкнутом мире школы, где каждый день был проверкой на прочность, мы, русские, оказались в уникальном положении. Для азербайджанцев мы были своего рода "полезными иностранцами", чье присутствие могло принести определенные выгоды или повысить статус. С нами считались, но это уважение было обусловлено, а не безусловно.

Оно было похоже на то, как ценят инструмент, который хорошо выполняет свою функцию. Если бы мы перестали быть "полезными", это уважение, вероятно, испарилось бы. С армянами же все было иным образом. Наша дружба не требовала доказательств полезности или демонстрации статуса. Она рождалась из общих интересов, из взаимной симпатии, из понимания того, что мы все находимся в одной лодке, пусть и по разным причинам. В их глазах мы видели не расчет, а искренность. Возможно, именно поэтому мы так тянулись к ним, находя в их обществе ту теплоту и безусловное принятие, которых так не хватало в других отношениях.

Эта разница в подходах к межличностным связям была не просто культурной особенностью, а глубоким отражением мировоззрения. Для азербайджанцев, возможно, выживание в условиях постоянной конкуренции и борьбы за ресурсы диктовало прагматизм. Для армян, возможно, исторический опыт и необходимость держаться вместе перед лицом внешних угроз сформировали более крепкие, основанные на доверии и личных связях, отношения. Именно в этой школе мы учились не только предметам, но и жизни: различать истинное уважение от показухи, искреннюю дружбу от выгодного союза. Мы учились понимать, что за каждым поступком и словом своя история.

И, возможно, именно этот опыт, приобретённый в непростых условиях, стал одним из самых ценных уроков в нашей жизни.

Как проходил выпускной и что скрывалось за официальным фасадом

Школьные годы подошли к концу, оставив калейдоскоп ярких воспоминаний. Даже в непривычном формате выпускной вечер подарил прощальные моменты, наполненные одновременно грустью и предвкушением нового. Директор Амалия Бадаловна (имя и отчество), с присущей ей торжественностью, произнесла проникновенные напутственные слова. Один из наших отличников традиционно заверил, что выпускники не подведут, и выразил искреннюю благодарность за всё, многозначительно упомянув о "стройках коммунизма, что ждут нас". Однако сама процедура вручения аттестатов оказалась далека от привычной. Первыми в кабинет директора пригласили детей военнослужащих, чтобы они получили свои документы об образовании. Затем началась иная, куда более сложная и деликатная история. За аттестатами для местных школьников теперь подходили их родители – абсурдная практика, введенная новым директором, Амалией Бадаловной.

Она сменила на посту фронтовика Аветисяна, при котором подобное беззаконие было бы попросту невозможно. Аветисян, уйдя на пенсию, покинул страну, уехав в Армению. Проблема поступления в вузы стояла ребром: без хорошего диплома путь был закрыт. И, как выяснилось, этот хороший диплом имел свою, весьма внушительную цену, с четко прописанными тарифами за каждый предмет. Удивительно, но местные ребята воспринимали это как должное, ведь "у нас так принято". Выпускные вечера тоже превратились в дорогостоящее мероприятие. Ученики собирали на них поистине оглушительные по советским меркам суммы. Позже стало очевидно, что эти средства шли не на праздник, а на щедрые подарки директору и другим уважаемым людям из школьной администрации.

Торжество решили провести в доме одного из учеников, чьи родители пользовались непререкаемым авторитетом, слывя "очень уважаемыми людьми". Присутствие ответственных работников райкома и районо лишь подтверждало высокий статус хозяев. Ожидался грандиозный банкет с участием народного ансамбля песни и танца – настоящее феерическое зрелище. Прибыв на место, мы остановились в изумлении. За высокой каменной стеной расстилался необъятный двор, утопающий в пьянящем аромате роз. Фонтанчики игриво журчали, их струи искрились на солнце, а над головой свисали тяжёлые гроздья спелого винограда. Мраморная плитка безупречно выстилала двор, а столики на 8-12 персон, расставленные с безукоризненным вкусом и уже частично сервированные, манили к скорейшему застолью. У каждого столика застыл официант, готовый к услугам, а воздух был пропитан чарующими звуками национальной музыки.

На заднем плане, словно видение, возвышался дом-дворец, выражение высокого статуса его владельцев. Смена изысканных яств, вихрь зажигательных народных танцев, утончённая кухня – всё было организовано с безупречным шиком и щедростью. Можно было пить сколько угодно, но, как ни странно, несмотря на всё великолепие, нас охватывала скука. Девушки не могли свободно потанцевать, так как настороженные взгляды родительского комитета пресекали любые попытки даже невинного флирта, создавая атмосферу скованности. Едва отбыв положенное время, мы, наконец, вырвались на свободу, чтобы встретить рассвет. Шагая по дороге, обрамлённой стройными кипарисами, мы наблюдали, как солнце, величественно выплывая из-за гор, раскрашивает небо в нежные, пастельные тона. Все были измотаны, а увиденное оставило в душе неизгладимый след. Шли молча, каждый ушел в глубины своих дум, перерабатывая груз увиденного и пережитого.

Для меня понимание денег всегда связано с тем, сколько их было в нашей семье – это мой главный ориентир. Наш доход был приличным, но то, что я увидел там, говорило о нешуточном достатке. Ощущения смешанные: с одной стороны, радость от окончания школы и предвкушение новой жизни, с другой – горькое осознание того, что мир гораздо сложнее, чем мы думали.

Этот выпускной стал не банальным прощанием, а посвящением во взрослую жизнь, где правила игры не всегда были честными. Мы увидели изнанку того, что нам преподносили как идеальное общество. Поняли, что "стройки коммунизма" – это одно, а реальная жизнь с ее негласными договоренностями и привилегиями – совсем другое. Школьные годы закончились, но уроки жизни только начинались. Этот вечер подарил нам не только праздничные воспоминания, но и печальное осознание: за фасадом официальной идеологии скрывалась иная очевидность.

Реальность, где успех зависел не только от знаний, но и от умения ориентироваться в хитросплетениях отношений, где деньги и связи зачастую значили больше, чем заслуги. Наши мечты о светлом будущем столкнулись с суровой правдой: аттестаты могли быть куплены, а торжества оплачены не только трудом, но и взятками. Мы получили первое серьезное столкновение с двойными стандартами и тем, как легко манипулировать идеалами ради личной выгоды.

Как соседство с десантниками влияло на подростковую жизнь и мечты

На подростков огромное влияние оказывало соседство с 1080-м гвардейским артиллерийским полком, который входил в состав 104-й дивизии ВДВ и примыкал прямо к жилой зоне ДОСов. Штаб и остальные полки соединения находились в Кировабаде. 104-ю неофициально называли "Дикой дивизией", и это прозвище было вполне заслуженным. Подготовка бойцов была ориентирована на экстремальные условия, будь то горы или пустыня. Их тренировки, учения и эксперименты строились на идее преодоления, казалось бы, невозможного. Ежедневные марш-броски по сложной пересеченной местности были для них обычным делом. Материальная база полка впечатляла: современный спортзал, бассейн, а на улице — целые ряды лопингов и гимнастических снарядов для развития вестибулярного аппарата, а также разнообразные специальные тренажеры.

Каждое утро я просыпался от грохота сапог десантников, пробегавших под окнами с полной выкладкой. Через пару часов они возвращались, тоже бегом, но уже совершенно измотанные. Подростки дружили с офицерами и часто бывали у них в холостяцком общежитии. В разговорах, они предостерегали нас от поступления в военные училища. "Живите обычной жизнью, зачем вам эти приключения?", — советовали они. У нашего одноклассника, Вовки Зарубина, отец командовал реактивным дивизионом, и он был весь переломан. Но тогда мы, кажется, не воспринимали эти слова всерьез.

Летний кинотеатр десантников, расположенный буквально "через стену" от ДОСов, был для нас порталом в другой мир. Детей военных здесь всегда принимали радушно, никогда не прогоняли. Перед каждым сеансом на экране оживала документальная хроника "Советский воин". В заставке, мелькали кадры с представителями разных родов войск, наступал кульминационный момент: из самолёта Ил-76, словно живой горох, сыпалась "десантура". И тогда зал взрывался оглушительным рёвом! Люди вскакивали с мест, кричали в восторге, и мы чувствовали себя частью этого порыва. Когда проводились масштабные учения, зрелище было поистине грандиозным.

Всю артиллерию грузили на специальные платформы. Затем полк своим ходом отправлялся в Кировабад, к аэродрому военно-транспортной авиации, где их ждала сложная процедура погрузки для последующего десантирования в заданном районе. Мы, затаив дыхание, наблюдали, как эти огромные, неповоротливые платформы медленно ползут по дороге. Это не просто зрелище, а живое, осязаемое напоминание: всё, что мы видели в кино и документальных фильмах, происходило на самом деле, здесь, рядом с нами, в нашей повседневной жизни. В которой был свой, неповторимый военный оттенок, делающий её более значимой, героической, наполненной особым смыслом. Эта постоянная близость к "Дикой дивизии" незримо формировала наши убеждения, детские мечты и подсознательные страхи. Мы видели не просто десантников в форме, а людей, которые добровольно выбрали путь преодоления, где каждый день был испытанием на прочность.

Их физическая мощь, невероятная выносливость, абсолютная готовность к любым, самым сложным испытаниям – всё это казалось нам чем-то запредельным, почти мифическим, выходящим за рамки обычного человеческого понимания. Мы восхищались их силой, их железной дисциплиной и той кажущейся неуязвимостью, которая окружала их ореолом. Именно поэтому, несмотря на все предостережения офицеров, мы часто представляли себя на их месте: как прыгаем из самолета в бездну, приземляемся на незнакомую, чужую местность, как выполняем сложную боевую задачу. Это было захватывающе, романтично, то, чего так не хватало в нашей размеренной, порой скучной жизни. Отец Вовки Зарубина с его переломами, был для нас скорее исключением, чем правилом, трагическим отголоском, который мы предпочитали не слышать. Мы не задумывались о той колоссальной цене, которую платят эти люди за свою изнурительную подготовку и опасную службу. Виделась только внешняя, яркая сторона – сила, мужество, бесспорный героизм.

Это было настолько притягательно, что затмевало все возможные риски, боль и жертвы. Мы вырастали в атмосфере, где военная служба была не просто работой или обязанностью, а настоящим призванием, высоким подвигом. И хотя знакомые офицеры, наши отцы, пытались уберечь нас от "экстрима", от необдуманных поступков, они своим примером, образом жизни, молодецкой выправкой и рассказами, невольно подпитывали наше неудержимое стремление к чему-то большему, к тому, что выходило за рамки обыденности и серой рутины. Мы хотели быть сильными, как десантники, смелыми и готовыми к любым, самым невероятным испытаниям. И это желание, рожденное в тени "Дикой дивизии", стало одним из самых сильных, формирующих впечатлений нашего подросткового возраста, определившим многие наши будущие устремления.

Влияние литературы и друзей на решение о военной карьере

Существовала негласная традиция: дети военнослужащих чаще всего продолжали дело отцов, выбирая профильные военные учебные заведения. В нашем классе таких было пятеро: четверо из семей авиаторов, один – из ВДВ. Однако мы внесли свои коррективы в эту статистику. Сашка Дубовик поступил в Харьковское танковое училище, Андрюха Иншаков — в Тбилисское артиллерийское, а Вовка Зарубин — в Рязанское ВДВ. И только один из нас, Мишка Белик, сохранил верность семейной традиции, поступив в Даугавпилское авиационно-инженерное училище. Мне же в тот год не повезло: я "пролетел" мимо Борисоглебского авиационного училища лётчиков. Следующий год я посвятил ожиданию и, что важнее, интенсивной подготовке к новой вступительной кампании.

Когда пришла повестка в армию, отец, используя связи, добился для меня отсрочки. В те времена подобные вопросы решались без проблем. Чтобы я не терял времени зря и приобрёл хоть какой-то опыт, отец устроил меня на работу в ТЭЧ полка. Его расчёт был таков: если я снова не поступлю, от армии уже не отвертеться. Но зато у меня будет отметка о работе, и я смогу отслужить два года именно в авиации. Я оказался в 882-м отдельном разведывательном авиационном Тильзитском полку. На вооружении там стояли МиГ-25Р и Як-28, предназначенные для ведения разведки на больших высотах.

Перед выполнением сверхзвуковых полётов в стратосферу каждый самолёт МиГ заправлялся примерно 60 литрами медицинского спирта высокой степени очистки. Дополнительно в баки заливалось около 250 литров водно-спиртовой смеси с концентрацией 60 градусов. По завершении полёта этот ценный ресурс подлежал сливу в сток канализации. Однако, в условиях того времени, подобное расточительство было недопустимо. В результате, спирт использовался для внутреннего употребления, либо становился объектом обмена, фактически выполняя роль жидкой валюты. Именно за это качество самолёт МиГ-25Р и получил прозвище "поилец". Неудивительно, что многие "технари" постепенно спивались.

Отец, увидев меня пару раз в состоянии опьянения, принял решительные меры и резко прекратил моё "приобщение" к авиации. Несмотря на это, стремление отца привить мне трудолюбие не ослабевало. Следующим этапом моего пролетарского пути стала котельная, работающая на мазуте. Она отапливала дома офицерского состава, и моя смена, выпадающая через сутки, казалась идеальной возможностью для подготовки к вступительным экзаменам. Процесс работы был относительно чистым: мазут подогревался, распылялся и сгорал в форсунках котла, нагревая воду или пар. В дни моих дежурств, особенно по выходным, ко мне часто заглядывали бывшие одноклассники с пивом и рыбой. В феврале, когда друзья, уже поступившие в военные училища, приехали в отпуск, наши встречи приобрели новый оборот.

Вместо пива мы "гасили" легендарные креплёные портвейны – "Агдам" и "Доллар". Они делились впечатлениями об учебе и службе, настойчиво уговаривая меня поступать в их учебные заведения. Аргументы были значительные: конкурс в летное училище был высок, а требования к абитуриентам – особенно строгими. В этот момент Андрюха вклинился, расхваливая Тбилисское артиллерийское училище: "Давай, поступай к нам, будем вместе!" До этого момента я даже не подозревал о существовании такого учебного заведения. Их предложение всерьез заставило меня задуматься. К весне я уже принял решение: поеду учиться в Тбилиси. В то время был невероятно популярен Юрий Бондарев, писатель-фронтовик, прошедший войну офицером-артиллеристом.

Его произведения – "Последние залпы", "Горячий снег", "Батальоны просят огня", "Берег" – очаровали меня. Я и не предполагал, что книги Бондарева, которые я читал запоем, окажут такое глубокое влияние на мой выбор. Что-то внутри меня "щелкнуло", предопределив дальнейший путь. По окончании отопительного сезона я уволился и забрал свою трудовую книжку. В ней моя специальность была записана с ошибкой – "кочегар". Правильное написание – "оператор котельных установок". Однако, эта неточность впоследствии сыграла мне на руку.

Путь домой через Баку и Тбилиси: встреча с новыми друзьями

После республиканской военно-врачебной комиссии в Баку, куда направил военкомат, я оказался в числе троих прошедших отбор. Обратно ехал один – остальные задержались в городе по своим делам. На вокзале я взял билет до Далляра. В купе меня уже ждали майор-связист и два капитана из ВДВ. Я поздоровался, однако приветствие было встречено вопросом: "Ты что хотел?". Показав билет, я получил приглашение присоединиться и предложение выпить. Изображая из себя бывалого, я, разумеется, не отказался. В ответ мне поручили миссию особой важности: принести четыре пустых стакана из автоматов с газированной водой.

Несмотря на поздний вечер, жара стояла такая, что плавился асфальт, а у автоматов с водой образовалась очередь, достойная мавзолея. До отправления поезда оставалось десять минут, так что пришлось продемонстрировать чудеса спринтерского бега. Собирая стаканы, я объяснял свои действия "дезинфекцией", вызывая недоуменные взгляды окружающих, люди с укором смотрели на вороватого "алкаша", но что поделаешь? В купе уже накрыли стол, достойный царских палат: газета "Красная Звезда" служила скатертью, на которой выделялась целая армия бутылок портвейна "Агдам", горячие кутабы, сочные люля-кебабы в лаваше, горы зелени и прочие деликатесы. Майор, оценив мою оперативность, одобрительно кивнул и разлил напиток. Первый тост прозвучал за "укрепление воинской дисциплины и ротное хозяйство" – видимо, чтобы мы не забывали, кто здесь главный. После первого стакана голова приятно закружилась, и мы с аппетитом набросились на еду. Вслед за этим, опустив окно, закурили.

Поезд медленно тронулся, унося нас вдаль. Пожилой проводник, азербайджанец с мудрым взглядом, сделал замечание о курении в неположенном месте. Один из капитанов вышел с ним поговорить. Вернувшись, он с едва заметной улыбкой сообщил, что "договорился" и проводник больше не будет нас беспокоить. Мы выпили по второй, и в вагоне завязалась неспешная беседа. Офицеры поинтересовались, как я оказался в Баку. Я объяснил, что проходил ВВК для поступления в военное училище. Мой ответ вызвал у них искреннее удивление: "Ты не шутишь, или жизнь на гражданке действительно надоела?".

Я заверил их, что это мое давнее решение, подкрепленное примером отца-военного. Майор с ноткой грусти отметил, что я могу пожалеть о своем выборе, а капитаны поддержали его, признавшись, что сами были бы рады "вольной". Очередной тост прозвучал "за нового заблудшего". Трое офицеров должны были сойти в Кировабаде, а я – спустя полчаса. Но, увлекшись беседой и напитками, мы "накушались" до такой степени, что очнулись утром в Тбилиси. "Отец, почему не разбудил?" – возмущенно наезжали мы на проводника. "Ну вы же просили не беспокоить!" – крыть было нечем. Утро в Тбилиси встретило не только ласковым солнечным светом, но и легким похмельем, которое, впрочем, лишь добавляло оттенок нашему неожиданному приключению.

Завтрак в местной забегаловке, где аромат свежеиспеченного хлеба смешивался с запахом крепкого какао, стал своеобразным прощанием с прошлым и началом нового этапа нашего совместного путешествия. Билеты на обратный путь были куплены, и вот мы снова в вагоне, уже не как случайные попутчики, а сплоченная компания, объединенная общим опытом и, чего уж греха таить, изрядной дозой портвейна. Проводник, тот самый пожилой азербайджанец, встретил нас с понимающей улыбкой. Его взгляд говорил о том, что он уже многое повидал и готов к новым "сюрпризам". В этот раз мы решили действовать более предусмотрительно. Грузинское вино, легкое и ароматное, было открыто не сразу, а лишь после того, как мы убедились, что проводник снова "в доле" и наш покой ничто не потревожит. Когда поезд приближался к моей станции, Далляру, я почувствовал легкую грусть. Расставание с новыми друзьями давалось нелегко.

Но я знал, что эта встреча оставит след. Поезд медленно тронулся, увозя моих попутчиков дальше, а я остался стоять на перроне, провожая их взглядом. Солнце уже клонилось к закату, окрашивая небо в теплые тона. Впереди меня ждала новая жизнь, полная испытаний и открытий, и я был готов к ней.

Испытания на пути к мечте: история поступления в военное училище

Путь к мечте стать курсантом оказался тернистым, и каждый шаг требовал преодоления. Академические знания, такие как математика и физика, я продемонстрировал на достойном уровне, получив "хорошие" оценки. Русский язык и литература оказались моей настоящей сильной стороной, принеся высший балл. Тем не менее, как оказалось, одних лишь умственных способностей было недостаточно. Физическая подготовка стала настоящим испытанием, где я едва смог преодолеть минимальный порог, балансируя на грани провала. После этого предстояло пройти мандатную комиссию, где досконально изучались все документы и моя биография. Именно здесь возникла самая серьезная преграда: один предмет фактически провален. Моя кандидатура оказалась под угрозой срыва.

К счастью, моя история жизни и профессиональный опыт оказались существенными аргументами, которые помогли перевесить чашу в мою пользу. В самый критический миг, когда казалось, что всё рушится, слово взял один из политработников. Его голос, дрожащий от глубокого, искреннего волнения, прозвучал в наступившей тишине: "Товарищи офицеры! За свою жизнь я прочитал множество биографий, но одна из них оставила неизгладимый след в моей душе – история абитуриента Волчкова. Сын офицера, он блестяще окончил школу и стремился поступить в летное училище. Но, увы, судьба оказалась неблагосклонна. И что же он сделал? Не стал искать легких путей или прятаться за отцовским авторитетом. Нет! Он выбрал путь истинного труда, самую тяжелую работу – кочегаром!

Он надрывался, отдавая силы, какой уж тут бег по нормативам. Но зато он познал подлинную цену трудовой копейки. А вы здесь спорите о физподготовке, из-за того, что не уложился по времени? Кого же еще, если не таких, истинных тружеников, нам следует принимать в военное училище?" У начальника кафедры физической подготовки заметно дёрнулась щека. Политработник, завершив свою пламенную речь, воскликнул: "Я за то, чтобы абитуриент Волчков был зачислен в училище!" И, к моему безмерному облегчению, все, кроме начфиза, подняли руки. Моя судьба была решена. Так, единогласным поднятием рук, я был принят.

На меня нахлынуло облегчение, смешанное с каким-то новым, ещё не до конца осознанным чувством ответственности. Я стоял на пороге новой жизни, которая, как оказалось, требовала не только знаний и физической силы, но и умения доказать свою ценность, готовность к любым испытаниям. В тот момент я ещё не до конца понимал, что именно эта история с физподготовкой и вдохновенной речью политработника стала моим первым настоящим испытанием в военном училище. Это было не только поступление, а – становление. Я осознал, как важны не только оценки в аттестате, но и то, что ты делал, когда жизнь подкидывает тебе непростые задачи. Работа кочегаром, казавшаяся тогда лишь вынужденной мерой, теперь предстала передо мной как прочный фундамент, на котором строилось моё будущее.

Новый год в Шамхоре: дружба, веселье и неожиданные испытания

Январь 78-го. Тот Новый год в училище мог быть другим. Местных курсантов отпускали домой, а я, иногородний, оставался. Моя семья только-только переехала в Ташкент, вслед за отцом, которого перевели на новое место службы. И тут, словно спасение, появился мой старый друг и одноклассник Иншаков, или просто Дрюня. Он уже был на втором курсе.

Дрюня подошел, и в его глазах я увидел решение: "Подай рапорт командиру, чтобы тебя отпустили встречать Новый год со мной. Скажи, что меня уже отпустили к семье. Коротко добавь, что твоего отца перевели, и мы всегда были как братья, жили в одном подъезде. А если что, мой отец сам с твоим комбатом поговорит". Я так и сделал. И, к моему огромному облегчению, все получилось!

Отец Дрюни действительно поговорил с комбатом, и меня отпустили. И вот мы уже мчимся в Шамхор на машине его отца, предвкушая праздник. Зима здесь особенная. Снег — редкий гость, а если и заглянет, то лишь на мгновение. Воздух пронизан морозом, небо кристально чистое, и в нём витает тонкий аромат сгоревшей виноградной лозы. Мы приехали и сразу шагнули в знакомый подъезд.

На площадке — две квартиры. В левой, где совсем недавно был наш дом, теперь жили другие люди. Поднимаемся на второй этаж, к Дрюне, в такую же, но всё же чужую квартиру. Всё казалось непривычным. Нас встретила его мама, тётя Валя, с неизменной тёплой улыбкой и крепкими объятиями. В квартире уже царил дух праздника: мандарины, пушистая ёлка, и с кухни доносились интригующие запахи чего-то необыкновенного.

Всё было так знакомо и в то же время совершенно по-другому. Ведь это был Новый год в чужой семье. Андрюха, не теряя ни минуты, потащил меня в свою комнату, где мы тут же принялись строить планы на ночь. Официальная часть — это понятно, с родителями. Но что потом? Как нам объяснили, никого из наших одноклассников здесь не осталось.

Разве что Женька, девчонка на два года моложе нас, да её ровесники. "Ладно, посмотрим", — решили мы, не теряя надежды. Вечером собрались за огромным столом, который буквально ломился от изобилия: оливье, студень, румяная запечённая курица, домашние соленья. Тётя Валя, как всегда, превзошла себя. Отец Дрюни, дядя Саша, увлечённо рассказывал байки про лётчиков, а мы, стараясь не ударить в грязь лицом, вставляли свои курсантские истории. Было невероятно тепло и уютно, совсем как дома.

Я понимал, что мне несказанно повезло. То, что начиналось как скучный Новый год, чудесным образом превратилось в одно из самых ярких и незабываемых празднований, и всё это благодаря безграничной доброте и отзывчивости семьи Иншаковых. Ближе к полуночи, когда мир затих в предвкушении, мы подняли бокалы под мерный бой курантов, загадывая самые сокровенные желания. Затем на экране ожил традиционный "Голубой огонёк". Родители уютно устроились перед телевизором, а мы, уже изрядно захмелевшие, решили отправиться на поиски приключений. Морозный воздух приятно освежил наши разгоряченные лица, когда мы вышли на воздух.

Отсутствие снега ничуть не омрачило праздничного настроения. На ясном, усыпанном звёздами небе они казались особенно яркими. Наш путь лежал к Женьке. Её мама, узнав нас, с улыбкой отметила, как мы возмужали. В доме царила атмосфера настоящего праздника: смех, шутки, оживлённые разговоры гостей. Поздравив хозяйку, мы поинтересовались, где Женька.

"Она куда-то ушла, точно не объяснила. Сказала только, что идёт туда, где всегда собираются", – ответила мать. Мы сразу поняли, о каком месте идёт речь. Это был большой, чистый подвал с бетонным полом, давно облюбованный местными старшеклассниками для своих встреч. Они всегда вели себя прилично, убирали за собой, поэтому претензий от жильцов не возникало. Важно было и то, что доступ сюда для других был ограничен.

Войдя в подвал, мы увидели в одной из комнат импровизированный стол из ящиков, накрытый скатертью, а вокруг – длинные лавки, готовые принять всех желающих. Среди незнакомой молодежи мы Женьку еле узнали. Она очень обрадовалась, когда нас увидела, выбежала, и мы обнялись. Женька нам быстро растолковала, кто все эти люди за столом. Оказывается, пока нас не было, тут все перевернулось: новые люди приехали по замене, и порядки теперь другие. Мы со всеми познакомились, и тут же началось – народ гудит, выпивка льется рекой, под магнитофон танцуют.

Решили мы перекурить, вышли в соседнюю комнату, ближе к выходу из подвала. Дымим, обмениваемся впечатлениями, как вдруг в подвал влетает солдат-десантник, похожий на дагестанца. "Ты чего, потерялся, солдат? – Дрюня ему. – Это не КПП полка. Проваливай!"

"Я к своей девушке пришел, а тебя на... видал. Я твою маму...!" – с пол-оборота завелся этот тип и тут же получил в бубен. Андрюха, надо сказать, дрался как черт. Завязалась потасовка, я тоже впрягся. Мы этого бойца быстро уделали, даже немного попинали его. Добивать, конечно, не намеревались. Солдат полежал, кое-как поднялся и пополз на выход, лицо в крови, голова разбита. Мы еще по одной выкурили и обратно к празднику. Настроение, несмотря на этот залет, осталось на высоте. Адреналин от драки, да еще и с алкоголем, только добавлял ощущения полной свободы и пофигизма. Вернулись к столу, где гулянка шла полным ходом. Женька, заметив наше отсутствие, поинтересовалась, куда мы пропадали.

Мы отмахнулись: "Просто выходили подышать свежим воздухом". Не хотелось портить ей праздник, рассказывая о стычке. Музыка гремела, разговоры не умолкали, и мы снова растворились в общей атмосфере. Время летело незаметно. Мы танцевали, смеялись, обменивались шутками с новыми знакомыми. Приятно было видеть, как Женька освоилась в новой компании, легко общаясь со всеми. Это говорило о том, что она не теряла времени зря и нашла свое место.

Примерно через час мы вышли покурить. Там стоял тот боец, которого мы недавно избили. Голова перевязана, видно, что ему нездоровится. Дрюня, как всегда, начал с наезда: "Что, за добавкой пришёл?" Солдат, с трудом шевеля разбитыми губами, ответил: "Пошли выйдем". Я заметил, что Андрюха сильно пьян, и сказал ему: "Иди к столу, я сейчас сам разберусь на улице". Затем повернулся к "болезному": "Ну, пошли". Он побрёл впереди, я за ним. Все казалось спокойным. На улице никого, только в окнах домов горел свет – люди праздновали.

Внезапно, словно из ниоткуда, появились шестеро десантников. Двое оказались за моей спиной, четверо – спереди. Самый крупный из них, явно неславянской внешности, спокойно спросил: "За что моего брата избили?" Внутри у меня всё похолодело, но отступать было некуда. "Он первый начал, оскорбил мать", – ответил я. Здоровяк повернулся к своему брату: "Это так?" Тот, шатаясь, подтвердил: "Да, не сдержался. Чего они лезли?" "Тогда у меня вопросов нет, так ему и надо! Давай покурим, что здесь курсанты делают?" – разговор потек спокойно, напряжение спало. В этот момент я краем глаза заметил, как из подъезда, пошатываясь, выходит Дрюня. Похоже, он еще выпил и уже ничего не соображал. Он шел, наматывая ремень на ладонь, бляха свободно свисала, поблескивая. У меня пересохло в горле, я чувствовал, что сейчас произойдет, но не мог ни сказать, ни крикнуть.

Дрюня подошел к толпе и без слов рубанул бляхой по перевязанной голове избитого нами солдата. Тот рухнул, как подкошенный. И тут началось... Двое парней тут же сбили Андрюху на землю и принялись пинать его, остальные принялись лупить меня ремнями. В голове билась одна мысль: только бы не упасть, иначе забьют. Я прикрывался руками, как мог, но всё равно получил несколько сильных ударов. Нам повезло, что из-за тесноты они мешали друг другу. В какой-то момент я увидел ужасную картину: Дрюня лежал на животе, а на спине у него сидел тот самый боец с повязкой и с остервенением бил его пряжкой по голове. Там уже было кровавое месиво. К счастью, из того же подъезда вышла компания, чтобы прогуляться и подышать воздухом.

Увидев драку, мужчины бросились на помощь, и десантники мгновенно разбежались в сторону гаражей. Я даже успел побежать за ними, пытаясь ударить ремнем по спинам, но не догнал. Возвращаясь назад, я увидел у подъезда скопление людей. Внутри, на ступенях, обнаружил Дрюню. Он был бледен до прозрачности, но дышал. Какая-то женщина склонилась над ним, вытирая лицо влажным полотенцем.

В голове метались обрывки мыслей, смешиваясь с тупой болью от ударов и горьким осознанием произошедшего. Что это было? Нелепая случайность, или же закономерный итог нашей собственной глупости и агрессии? Мы сами начали, сами спровоцировали. Теперь пришло время расплаты. Женщина продолжала заботливо ухаживать за моим товарищем, что-то тихо приговаривая. Я не разбирал слов, но видел в ее глазах искреннее сочувствие. В этот момент меня захлестнул мучительный стыд. Стыд за нас, за нашу пьяную браваду, за то, что посторонние люди вынуждены были проявлять заботу о нас.

Я чувствовал себя опустошенным до дна. Хотелось раствориться, исчезнуть. Я попросил мужчин помочь перенести Андрюху домой. Они без лишних слов подняли его и понесли, благо, путь был недолгим. Когда его уносили, я встретился взглядом с той женщиной, что ему помогала. В ее глазах не было ни тени осуждения, лишь глубокая усталость и какая-то тихая печаль. Она кивнула мне, словно понимая все без слов, и ушла. Родители были в шоке, тетя Валя едва не потеряла сознание. Немедленно позвонили в десантный полк, вызвали врача. Вскоре прибыл санитарный автомобиль. Дежурный фельдшер оценил состояние Дрюни, сделал укол.

На мой вопрос о серьезности травм он сухо ответил: "Черепно-мозговая травма, сотрясение, множественные ушибы. Повезло, что не хуже". Я зашел в ванную, голова невыносимо гудела. Снял шапку – на весь лоб отпечаталась бляха со всеми лучиками и звездой по центру. Ночь давно вступила в свои права, и новогодние огни в окнах казались теперь злой насмешкой. Я смотрел в окно, ощущая ноющую боль во всем теле. Эта ночь стала для меня переломной. Она безжалостно показала, насколько хрупка грань между весельем и трагедией, безрассудством и его неизбежными последствиями. Пьяная агрессия – это не доблесть, а проявление слабости. И за каждое действие рано или поздно приходится платить. Иногда – непомерно высокую цену. Через день отец Дрюни отвез нас в училище. Андрюху же сразу переправили в окружной госпиталь.

Со мной, к счастью, обошлось. Пришлось лишь ниже опускать шапку, чтобы скрыть след – требование к ношению головного убора "два пальца от бровей" в моем случае не работало. Я "проскочил". Правда, друзья еще долго подкалывали: "Покажи звезду".

Случай с оружием, который стал жизненным уроком ответственности

Январь 1978 года. Учебный центр Вазиани. Для нас, первокурсников военного училища, это было время хронического недосыпа, зубрежки уставов и томительного ожидания первого отпуска. После смены караула, мы наконец-то получим проездные документы. А сейчас – промозглая закавказская зима, мокрый снег с дождем, пронизывающий холод, от которого не спасает даже шинель. Пробирает так, что мама не горюй.

Местные, кажется, и не пытаются бороться с холодом, полагаясь на авось: "Если завтра потеплеет, зачем сейчас суетиться?" В тот вечер, к счастью, выдали тулупы. Морозец, градусов до минус пяти, и снег, который наконец-то лег, сделали службу чуть менее невыносимой. Два часа на посту – это испытание, особенно когда глаза слипаются от усталости. Чтобы хоть как-то отвлечься, я начал прокручивать в голове сценарии внезапного нападения. Что, если прямо сейчас, за углом здания, меня поджидает враг? Поразмыслив, сделал для себя неутешительный вывод: я совершенно не подготовлен. Меня "слепят", как щенка. Начал пошагово продумывать действия: где бы ни находился, это мой "окоп", и я должен быть абсолютно готов ко всему. Мгновенно снять предохранитель, дослать патрон. Никакого расслабленного шатания по маршруту – только постоянная разминка кистей и пальцев для немедленного действия.

Порядок подачи команд я отработал про себя до автоматизма: никаких эмоций, только железное хладнокровие. Тренировки были просто необходимы. Снять с предохранителя, досылаешь патрон, отсоединяешь магазин, передёргиваешь затворную раму, "маслёнок" вылетает, вставляешь его на место, подсоединяешь магазин. И так множество раз. Даже если войдешь в ступор, тело будет помнить. Со временем я пришел к выводу: заступил на пост – сними оружие с предохранителя. Шанс, возможно, будет только один. Это было мое личное правило, о котором никому нельзя было говорить, иначе сразу получил бы по шее. Я заканчивал очередную тренировку, когда увидел Борю Бахтамяна. Он жестом дал понять: "Пойдём покурим". Это отвлекло меня, и я потерял последовательность действий.

Забыв отсоединить магазин, я передёрнул затворную раму, патрон вылетел, упав в снег. Место падения видно, я быстро нашел его, пополнил магазин и подсоединил рожок. Предохранитель, по своему убеждению, я не передвигал в крайнее верхнее положение.

Часовым на сопредельных постах категорически запрещается сходиться и разговаривать.

Но куда там! Именно поэтому мы с Борей сошлись поздней ночью покурить и поговорить "кто откуда призывался". А побеседовать было, о чем – скоро домой. Дует ветер, я стою к нему спиной, воротник тулупа поднят. Боря передо мной, за двумя рядами колючей проволоки. Машинально, не прерывая разговор, я мягко надавливаю на курок – очередь!

Чуть левее Бориса, в земляную насыпь. Я почувствовал, как автомат повело вправо, на часового, и резко одёрнул палец. Товарищ, не переставая курить, лениво так спросил: "Ты, что, дурак?" Я тоже почему-то был спокоен: "Боря, сейчас бежишь к себе на пост, докладываешь в караульное помещение, что стреляют возле артиллерийского хранилища. Понял?" Не переспрашивая, он метнулся к точке связи. Я судорожно собрал отстрелянные гильзы, ещё горячие. Правильно разрядил автомат и поставил на предохранитель.

И тут до меня вдруг дошло – я был в шаге от убийства своего товарища: подкатила тошнота, ноги стали ватными.

К моменту, когда прибежала резервная группа, я выглядел вполне правдоподобно: трупная бледность, бессвязный лепет и дрожащая ручонка, указывающая, куда убежали нападающие. Наши было бросились преследовать врагов по каким-то следам, а их там не мало натоптано, но никого не нашли. Списали, после разбирательств, на первый курс: молодой ещё, испугался, мало ли – бывает. Я долго переживал этот случай, возвращаясь назад. Сколько потом за всю службу я читал приказов, в которых озвучивались трагедии с неосторожным обращением с оружием, с погибшими по глупости, по недосмотру, по роковому стечению обстоятельств. Людей погибло – не сосчитать просто так, случайно. А те, кто стал невольным убийцей, сломали себе жизнь.

И каждый раз перед глазами вставал Боря, его спокойное лицо, дымок от сигареты, и тот момент, когда я, сам того не осознавая, надавил на курок. Этот случай стал жёстким предупреждением. Он научил меня не только тому, что оружие – это не игрушка, а смертоносный инструмент, требующий абсолютной концентрации и ответственности. Даже в самых рутинных, казалось бы, ситуациях, нельзя терять бдительность, любая мелочь и отвлечение может привести к непоправимым последствиям. Потом, уже став офицером, часто вспоминал тот январский вечер в Вазиани.

Всегда старался донести до своих подчиненных, особенно до молодых солдат, ту же мысль: безопасность – это не абстрактное понятие, а результат постоянной работы над собой. Многие из них, как и я когда-то, относились к службе с юношеским задором, с некоторой легкомысленностью. Предостерегал их, рассказывал о том, как незаметно можно переступить черту, за которой нет возврата. Случай с Борей Бахтамяном, к счастью, закончился без жертв. Он стал тем самым "холодным душем", который дал мне повзрослеть, стать более ответственным и осознанным. И каждый раз, когда вспоминаю тот день, я чувствую не только страх и раскаяние, но и глубокую благодарность за то, что жизнь дала мне этот урок, прежде чем я совершил настоящую, непоправимую ошибку.

Стажировка в Среднеазиатском округе: от Алма-Аты до военного гарнизона

Вот и пролетел третий курс, оставив позади экзамены. Теперь долгожданная стажировка, после её защиты отпуск. Практика совпала с XXII Летними Олимпийскими играми, которые проходили в Москве с 19 июля по 3 августа 1980 года, став первыми Играми в СССР и Восточной Европе. Наша третья батарея, словно единый механизм, направляется в аэропорт Тбилиси. Там ждет легендарный Ту-154, готовый унести нас в далекую Алма-Ату. С нами летит "куратор" – полковник из училища. Ему поручено бдительно следить за нами на протяжении всей стажировки в Среднеазиатском округе. Как именно он планирует это делать, остается загадкой, но, честно говоря, нас это уже мало волнует.

Все в предвкушении новых впечатлений. Приземлившись в Алма-Ате, мы были ошеломлены раскинувшимися перед взором величественными горами, чьи вершины искрятся на солнце, покрытые вечными снегами. Воздух невероятно свежий и какой-то морозный, он наполняет легкие бодрящей прохладой. Нас поделили на команды, выдали все необходимые документы и предписания для дальнейшего передвижения на поезде. К счастью, к нам отнеслись с пониманием, и друзей не разлучали. Старшим нашей группы –свой командир отделения. В ожидании поезда мы с другом не стали скучать на перроне, а отправились исследовать близлежащие кварталы.

И, конечно, не упустили возможности "затариться" чем-то покрепче для предстоящей дороги. Точно по расписанию поезд подошел к перрону, мы заняли свои места в вагоне и отправился в неизвестность. Обычный плацкарт, распахнутые окна, сквозь которые проникал жаркий воздух снаружи. Мы немного "накатили" для поднятия настроения и с любопытством наблюдали за проплывающим за окном унылым пейзажем. В вагоне было немноголюдно, и среди пассажиров нашлись молодые девушки. С ними завязался разговор, и атмосфера в купе заметно оживилась. А вскоре справа по ходу движения открылась панорама Капчагайского водохранилища.

Его бескрайняя гладь, подсвеченная лучами солнца, меняла оттенки от глубокого синего до золотисто-алого. Девушки оказались приятными собеседницами, их звонкий смех и непринужденные реплики внесли в монотонность поездки нотки свежести и легкости. Мы делились историями, шутили, и каждый поворот беседы открывал неожиданные грани в наших случайных попутчицах. Время летело незаметно, и даже опустевшая бутылка не смогла омрачить общего веселья. Напротив, она лишь подчеркнула легкость и непринужденность момента, когда случайные встречи превращаются в нечто большее, чем просто совместное путешествие. Поезд останавливался на небольших станциях, где мы могли выйти, размяться и вдохнуть полной грудью воздух, пахнущий пылью, травами и чем-то неуловимо экзотическим. Местные жители, с любопытством разглядывали нас, курсантов в форме.

Мы готовы были впитать в себя всё, что может предложить нам эта земля. И скоро такая возможность представилась. На каждой станции бабульки продают свежие яблоки целыми вёдрами по копеечной цене. Конечно, берём пару вёдер, высыпаем по вещмешкам. Яблоки вкусные, правда помыть их негде. Первым сюрпризом было то, что туалеты в поезде не работают и закрыты, соответственно, даже если надо – не умыться. Ничего не поделаешь, яблоки тщательно вытираем и едим.

Уже через пару часов мы неожиданно, притом одновременно, поняли, что наступил "цугцванг": ещё немного и пробьёт днище, или, как говорят на флоте – сорвёт кремальеру (устройство для закрывания люков). Ситуация стремительно вышла из-под контроля. Желудки взбунтовались, а мы попали в положении, когда любое промедление грозит катастрофой. Отсутствие туалетов превратило поезд в филиал ада. Нас пробрал жесточайший понос, который длился несколько часов подряд. Учитывая, что туалеты не работали, можно представить, что творилось в вагоне. Первый штурм вытерпеть никто не смог: обезумевшие стажёры дристали на мелькающие внизу шпалы в переходах между вагонами, сжимая ручки обеих дверей руками, либо выставляли задницы в открытые окна.

Забыв о приличиях и смущении, мы, как могли, пытались справиться с внезапной напастью. В то мгновение мысли о романтике путешествия и попутчицах улетучились без следа. Запах в вагоне фантастический: смесь ароматов свежих яблок и… последствий их употребления. Второй приступ был менее жестокий, чем предыдущий – терпели до последнего, каждый поворот поезда отдавался болезненным спазмом в животе. В голове пульсировала только одна мысль: "Дотерпеть до следующей станции!" Но каждая минута казалась вечностью.

Наконец, поезд начал замедляться. В окне замелькали покосившиеся домики, выгоревшая земля. На горизонте показалась маленькая, заброшенная станция. Поезд едва притормозил, как двери распахнулись, и обезумевшая толпа в едином порыве ринулась на перрон. Забыв о вещах, о приличиях, о всем на свете, мы неслись к спасительным кустам, к заброшенным сараям, к любым укромным уголкам, которые могли предложить хоть какое-то укрытие. Станция оказалась настоящим оазисом в этой пустыне. Здесь, под сенью яблонь, мы, стажеры, пережили, наверное, самый унизительный и одновременно комичный момент в своей жизни.

Мы, вчерашние романтики, мечтавшие о приключениях и новых впечатлениях, превратились в стадо обосравшихся беглецов, спасающихся от последствий собственной глупости. Когда все немного утихло, мы, пошатываясь, вернулись в вагон. В воздухе все еще витал запах яблок и…. Но теперь в наших глазах читалось не только неприятие, но и какое-то странное, извращенное чувство товарищества. Мы прошли через ад и обосрались вместе. И это, как ни странно, сблизило нас. Поезд тронулся. Мы сидели молча, уставившись в окно, за которым мелькал, ставший привычным, полупустынный пейзаж. Но мы уже не восхищались красотой окружающего мира. Мы видели только яблоки. Проклятые, румяные, копеечные, которые навсегда изменили наше представление о путешествиях и гигиене.

Не даром в южных военных округах было популярным изречение: "Чище руки – твёрже кал!" Часть курсантов сошла в Сарыозеке, а мы продолжаем движение, лишь поздней ночью выходим на станции Лепсы. Судорожно припадаем обезвоженными ртами к первой же колонке и наконец моем руки. Бредём к единственной гостинице, утопая на полсапога в пыль. Утром, на обычном рейсовом автобусе, добираемся до конечной точки – посёлка городского типа Уч-Арала Алакульского района Талды-Курганской области. Гарнизон там солидный. Вероятным противником на данном театре действий является Китай. Военно-политическая обстановка не простая, поэтому приходилось держать в готовности силы и средства для прикрытия прорехи в горном хребте Алатау.

На этом направлении стоит поселок Уч-Арал, в котором базируется мощная группировка войск: несколько полков мотострелковой дивизии, связи, авиационный, погранотряд, десятки отдельных батальонов обеспечения. Воинские части располагаются на краю посёлка. В пяти километрах, с другой стороны – военный аэродром. Вся инфраструктура имеется: дома культуры (гражданский и офицерский), танцы, дискотеки, кино. Военные обеспечены жильём, построены добротные пятиэтажки, работают школы. Но ..., тоска смертная. Сплошной частный сектор. Население разношёрстное: русские, казахи, депортированные чеченцы и ещё куча национальностей.

Военных много, есть кому подсказать, до артиллерийского полка добрались быстро. Нас разделили на команды и отправили проходить стажировку в различные артиллерийские подразделения дивизии. Боря Бахтамян попал в пехоту. Несколько человек оставили в артиллерийском полку, в том числе нас со Славкой Панкратовым. Мы со другом попали в один дивизион, но в разные батареи. Поставили на довольствие в мотострелковом полку по соседству: в солдатской столовой для нас отдельный стол рядом с дежурным по части. Первые дни, пока были деньги, мы посещали офицерскую столовую.

Поселили в одноэтажном модуле – казарме дивизиона, который был на полевом выходе. Оставался только наряд для несения службы.

Стажировка в артиллерийском полку глазами молодого курсанта

Мой комбат, капитан Брушковский, был человеком непростой судьбы. Ему уже перевалило за тридцать, возраст, когда многие занимают более высокие должности, а он всё ещё командовал ротой. И это при том, что объективно он был самым достойным кандидатом на начальника штаба дивизиона. Но, увы, отношения с командиром полка у него были, мягко говоря, натянутые. Недавно должность начальника штаба освободилась – человек поступил в академию. Вакансия пока оставалась открытой, и командир полка, видимо, размышлял, кого бы назначить.

Возиться с курсантом-стажёром, то есть со мной, в планы комбата явно не входило. Но деваться было некуда, и он представил меня батарее. Наш полк был вооружён гаубицами Д-30 и развёрнут по полному штату. Что меня приятно удивило, так это то, что все командиры орудий были сержантами с высшим образованием.

И, надо отдать им должное, никто из них даже не пытался "сесть мне на голову". Наоборот, они помогали, когда это было нужно. Впереди выходные, и комбат решил меня не загружать. Он дал мне время написать конспекты, обустроиться, а с понедельника уже "только в путь". В первые же выходные мы сходили на танцы – сначала в Дом офицеров, а потом в местный ДК. Районный "очаг культуры" определённо выигрывал: до самого окончания танцев работал вино-водочный отдел гастронома, что находился, напротив. Водку мы не пили – дороговато, а вот винишко по значительно меньшей цене "выкушивали" с удовольствием. Помню сигареты "Дюбек", какое-то плодово-ягодное винишко – "Тентек". Рядом с посёлком были озёра Алаколь и Сасыкколь. На тех танцах мы познакомились с девчонками, с которыми потом "зависали" до конца стажировки.

Каждый день было по шесть часов занятий с личным составом. После обеда нас не беспокоили, чтобы мы могли подготовиться к занятиям на следующий день. Всё шло хорошо до поры до времени. В караул курсантов не назначали, но вот помощником дежурного по части мне пришлось сходить один раз, но какой... В воскресенье мне выпала честь быть помощником дежурного по полку – капитана Брушковского. Вечер обещал быть интересным: у нас была запланирована встреча с девушками у них дома. Но, как оказалось, судьба распорядилась иначе. Уже после отбоя, я осмелился попросить у комбата разрешения отлучиться на пару часов. Объяснил, что обещал быть, но внезапно выпал наряд.

Комбат, поразмыслив, предложил более щедрый вариант: "Пару часов – это ни туда, ни сюда. Отпущу тебя до утра, но в 5:00 будь, как штык. Завтра – командирский день, на подъёме будет "сам". Я с ним встречаться не хочу, все знают, какое у него ко мне отношение. Поэтому, встретить и доложить командиру должен ты. Спросит про меня, скажешь, что капитан Брушковский в данный момент контролирует подъём личного состава. Ты всё понял, не подведёшь?" Я, не ожидая такого подарка, с готовностью заверил: "Конечно, буду к назначенному времени!" Капитан Брушковский, с улыбкой, напутствовал: "Давай, иди, сам был молодым – понимаю".

Вечеринка была в самом разгаре, и я с головой окунулся в веселье. Время пролетело незаметно. Под утро я задремал, но внезапно проснулся от осознания – 4:45! Я помчался обратно, не чувствуя ног. Издалека заметил Брушковского, который метался туда-сюда перед КПП, как девица на сносях. Когда я подбежал, комбат, не теряя времени, начал инструктаж: "Тебе всё понятно? Если что, задавай вопросы. Помни – главное отход-подход к начальнику и внятный рапорт.

Всё, я по расположениям пошёл, а ты возле штаба потренируйся и не пропусти командира!" Солнце уже начинало припекать, бойцы поливали асфальт перед штабом. Я шлёпал по лужам, пытаясь отвлечься от непреодолимого желания спать. Глаза сами закрывались. Перед штабом всегда стоял военный мотоцикл "Урал" с коляской, на котором ездил особист. "Ну где ты, "команданте"?" – эта мысль не давала покоя. Скорее бы он появился, может, удастся после доклада хоть минут двадцать вздремнуть.

Я ходил, делая восьмёрки, и веки сами собой слипались. "Тело" подошло к мотоциклу и село на сиденье сзади. Ступни прочно встали на подножки. Седло, типа "лягушка", оказалось выше водительского. Чтобы не упасть, ухватился за круглую мягкую рукоятку между ног. Я болтался во все стороны, типа кегля. В один момент тело качнулось вперёд, голова "вонзилась" в бензобак, и я провалился в глубокий сон. Пробуждение было резким, как удар. Не от будильника, не от чьего-то голоса, а от внутреннего толчка, будто кто-то дернул за невидимую нить.

Приоткрыв глаза, я увидел перед собой не привычный потолок казармы, а совершенно иное. Перед распростёртым на мотоцикле "телом" построились все офицеры артиллерийского полка. На расстоянии "два шага вперёд" стоит капитан Брушковский. П/п-к Юдин, командир части, держит речь.

Говорит негромко, чтобы не разбудить "тело". "Товарищи офицеры! – начал он. – Не так давно я собирал вас и говорил о предстоящей стажировке курсантов. Я просил отнестись к этому с максимальной ответственностью, ведь они – наше будущее. Не нужно их излишне нагружать или прикидываться всезнающими наставниками. Жизнь преподнесет им немало уроков, поверьте, но всему свой час.

Сейчас им нужно набираться практического опыта, а наша задача – направлять их, помогать, но ни в коем случае не отпугивать!" Он сделал паузу, обводя взглядом офицеров. "Но что я вижу? Вместо следования моим указаниям, наш "великий методист", капитан Брушковский, "измордовал" своего стажера до того, что тот до сих пор находится в отключке. Вам, товарищ капитан, доставляет удовольствие издеваться над теми, кто должен стать опорой наших Вооруженных Сил?"

По моей спине пробежал холодок. Слова командира полка, сказанные с такой сдержанной яростью, проникали сквозь остатки сна, заставляя мозг работать на пределе. Я лежал, стараясь дышать ровно, чтобы не увидели моего пробуждения. Каждый мускул был напряжен, нервы звенели от ожидания.

Что будет дальше? Юдин, казалось, не собирался останавливаться. Его взгляд, острый, как клинок, впился в Брушковского: "Вы, товарищ капитан, видимо, напрочь стёрли из памяти, что такое быть стажером. Забыли, как это – когда каждый новый день приносит больше вопросов, чем ответов. Забыли, как важно чувствовать поддержку, а не постоянное давление. Вы думаете, что таким образом воспитываете будущих командиров? Вы растите сломленных людей, а не офицеров!"

Начальник штаба, тихо произнес: "Товарищ подполковник, я считаю, что капитан Брушковский и не пытался..." "Не, что?" – перебил Юдин, и в его голосе появилась стальная нотка. – "Кто позволил доводить человека до такого состояния? Какие правила предписывают издеваться над теми, кто только стартует?" Командир шагнул ближе к Брушковскому: "Вы раньше смотрели в бинокль и видели на стене четкую надпись: "Начальник штаба дивизиона".

А теперь переверните его и посмотрите на ту же надпись через окуляр. Чувствуете разницу? Теперь вы на этом месте. Надеюсь, что вы усвоили урок. И вы, товарищи офицеры, тоже. Если подобное повторится, я буду вынужден принимать самые серьезные меры. А теперь – разойдись!" Незаметно перевожу взгляд на комбата. Его глаза налились кровью, а рука, словно сама по себе, тянется к кобуре с оружием.

Офицеры, один за другим, начали расходиться, бросая на меня и на Брушковского быстрые, оценивающие взгляды. Я оставался неподвижным, притворяясь спящим, но внутри меня бушевала буря, слышал шаги Брушковского, удаляющиеся в сторону. Знал, что эта искусственная тишина, скоро закончится. И тогда мне придется ответить за то, что я здесь лежу.

Когда все разошлись, я наконец пришел в себя. Состояние было отвратительным: делать вид, что ничего не произошло, было невозможно – это только усугубило бы ситуацию. Стыд и тревога давили. Понурив голову, я побрел к своему месту службы. Капитан Брушковский уже сидел за столом, разговаривая по служебному телефону. "Разрешите обратиться?" – выдавил я, чувствуя, что голос дрожит. Капитан кивнул и оставил трубку.

"Мне ужасно жаль, что вас подвел и не встретил командира. Я понимаю, что это поставило вас в крайне неловкое положение и, возможно, перечеркнуло ваши планы. Причина в том, что я совершенно неправильно рассчитал свои силы и просто отключился в самый неподходящий момент. Это целиком моя вина, готов нести за нее полную ответственность. Сам пойду к командиру и признаюсь. Еще раз, примите мои глубочайшие извинения." Капитан усмехнулся, глядя на меня. "Да все я понимаю, не бери в голову. Просто командиру нужен был повод, чтобы обосновать отказ в моем продвижении.

Он у нас мужик умный: провел занятие со всеми офицерами по поводу стажеров, и мне теперь обоснованно "два шага назад". При другом раскладе, он бы тебя разбудил, а мне сделал бы выговор. Вот если бы ты был пьян, тогда да, можно делать совсем другие выводы. Все, иди неси службу дальше." По окончании стажировки комбат написал мне отличный отзыв. Я до сих пор ему благодарен.

Глава 3. Жесткая армейская среда

Как не сломаться и сохранить себя в грубой действительности

Мои дела на службе катятся под откос. Начальство, вплоть до комбрига, смотрит на меня с неприязнью. Я не ищу конфликтов, но обстоятельства словно играют против меня, подталкивая к ним. Иногда ловлю себя на мысли, что сам подливаю бензин в огонь. Возможно, это моя внутренняя борьба с абсурдом и системой, которая, кажется, создана для того, чтобы ломать дух, а не закалять его.

Вижу, как молодые офицеры, постепенно превращаются в безликих роботов, теряя искру в глазах, интерес к службе и к жизни. Но я упорно хочу сохранить свою индивидуальность и собственные принципы. Каждый день видишь, что ценится исключительно умение поддакивать, стучать и угождать. Смотрю на рожу замполита и меня охватывает волна отвращения. Он – живое воплощение всего того, что презираемо мной в этой системе.

И, словно чувствуя мою внутреннюю борьбу, он все чаще ищет повод для придирок, будто пытаясь сломать меня окончательно. Всё идёт к тому, что меня просто раздавят. Но моя внутренняя суть сопротивляется, отказывается сдаваться и превращаться в безликий винтик бездушной машины. Я не знаю, чем закончится эта битва, но чувствую, что должен идти до конца, даже если финал будет горьким. Ситуация – минное поле, и выбор – сложнейшая дилемма.

С одной стороны, неудержимое желание все бросить, раствориться вдали от этого гнета. С другой – долг, присяга и упрямство, которое не дает мне пасть на колени. Я не хочу давать им повод для злорадства, видеть меня сломленным и побежденным. В голове постоянно пульсирует одна мысль: как выжить и перехитрить эту систему, не потеряв себя? Но как найти этот путь?

Это какая-то скотская повинность, а не служба. Неужели для этого я заканчивал военное училище? Однажды мне пришлось лично столкнуться с командиром бригады из-за одного происшествия. Я тогда был дежурным по парку. Телефон зазвонил, и на другом конце провода оказался заместитель по вооружению бригады.

Он с ходу поинтересовался, где находится начальник автомобильной службы. Я, честно говоря, понятия не имел, так и ответил. "Найди его немедленно и передай, чтобы через полчаса был у комбрига на совещании!" – отчеканил он. Я бросился искать. Бойцы, видя мою растерянность, подсказали заглянуть в кабинет начальника.

Постучал. Из-за двери донесся грубый, раздраженный голос: "Чё надо?" Стараясь сохранять спокойствие, передал сообщение: быть на совещании через двадцать минут. "Хорошо", – равнодушно бросил он. Не прошло и получаса, как телефон снова затрезвонил. Это был зам. по вооружению. "Лейтенант, ты что, совсем тупой?!" – проревел он в трубку. Мои нервы, и без того натянутые до предела, не выдержали. "А ты?" – вырвалось у меня.

"А-а-а!!! Где начальник авто службы, я спрашиваю?!" – снова завизжал он, кажется, готовый взорваться. Я сквозь зубы ответил, что команду передал. "Сопляк! На совещании его не было, ты врешь!" – не унимался зам. комбрига, его голос дрожал от ярости. Я, не раздумывая, бросил трубку и, словно ошпаренный, помчался к кабинету начальника службы, стучу. И снова, как издевка: "Чё надо?" В этот миг мир вокруг меня померк. Я выбил дверь ногой и ворвался внутрь. Передо мной шокирующая картина: майор сидел в кресле, сильно пьяный, с какой-то глумливой усмешкой на лице.

"Чего тебе?" – снова спросил он, едва ворочая языком. "Ах ты, мерзавец!" – вырвалось у меня. Не раздумывая, я усадил это "чучело" в дежурную машину и доставил к штабу. Затем волоком приволок его в приемную командира бригады. Приоткрыв дверь в кабинет комбрига, я втолкнул туда начальника авто службы. По окончании дежурства меня, вместе с командиром дивизиона, вызвали в штаб для объяснений. И вот я стою перед комбригом.

Воздух в кабинете плотный, насыщенный запахом невысказанных обвинений и моего собственного страха. Командир дивизиона стоял рядом, безмолвный, словно отсутствующий, но я ощущал его напряжение в предвкушении неизбежного. Комбриг смотрел на меня. В его взгляде не было ни гнева, ни удивления, лишь усталая оценка. Он не кричал, не сыпал угрозами, как я ожидал. Вместо этого он медленно, тщательно подбирая каждое слово, начал говорить. "Лейтенант, – его голос был ровным, но под этим спокойствием чувствовалась сталь, – Ты понимаешь, что ты сделал?"

Я кивнул. В голове, как на перемотке, пронеслась вся цепочка событий: звонок, лихорадочные поиски, яростный гнев зама по вооружению бригады, выбитая дверь, пьяный в стельку майор, штаб, приемная... И вот я здесь, перед ним. Комбриг продолжил, не повышая голоса: "Ты не просто передал сообщение, лейтенант, и стал свидетелем нарушения. Ты, по сути, взял на себя роль следователя, судьи и палача в одном лице. Выбил дверь, притащил старшего офицера в штаб, как пойманного преступника. Ты поставил под удар не только себя, но и своего непосредственного начальника." Он сделал паузу, и эта тишина растянулась, казалось, на целую вечность.

Я знал, что разговор будет тяжелым, но не ожидал такого хладнокровного, почти анатомического разбора моих действий. "Ты думаешь, ты поступил правильно? – спросил он, и в его глазах на мгновение мелькнуло что-то похожее на любопытство. – Ты думаешь, что твоя импульсивность и праведное негодование – это то, что нужно в армии?" Я снова кивнул, но теперь это было скорее молчаливое признание своей вины, чем согласие с его словами. "Система, лейтенант, – продолжил комбриг, – Она не идеальна. Ты сам только что увидел её недостатки. Но она существует. И чтобы её изменить к лучшему, нужно не ломать, а быть внутри системы. Необходимо изучить правила игры и уметь перехитрить.

Но это не значит выбить дверь: найди лазейку, используй слабость структуры против неё самой и делай это так, чтобы выйти чистым. Твои действия должны быть законными, обоснованными, приносящими результат, а не создающими хаос." Он подошел к окну и устремил взгляд на улицу. Я видел свое отражение в стекле – молодое лицо, еще не успевшее обрасти броней цинизма, наивное и упрямое. "Я тебя понимаю, – сказал он, не оборачиваясь. – Иногда хочется просто сбежать. Но ты остался. Ты попытался что-то исправить. Это говорит о многом. Но твои методы... они слишком прямолинейны и эмоциональны."

Он повернулся ко мне. В его глазах теперь не было ничего, кроме суровой, беспристрастной оценки: "Что будет дальше, лейтенант – это зависит от тебя." Последовавшая реакция была очевидна и предсказуема: командир дивизиона поливал жидким говном майора Баранова, а тот ставил в "колено-локтевую позу" уже меня. Потом мы с Пашей Козловым поехали в кабак и нажрались. Водка – зло и доводит до цугундера. Каждый день – это хождение по минному полю. Одно неверное слово, один неосторожный поступок – и все, ты в опале, а то и хуже.

И ведь самое обидное, что ты не сделал ничего плохого, пытался оставаться собой, не прогибаясь под гнилую систему. Но этого оказывается достаточно, чтобы тебя считали врагом. И что делать дальше, совершенно непонятно.

Воспитательная работа в армии: опыт и уроки молодого офицера

Очередной день службы начался по привычному сценарию. После развода – торжественный марш мимо трибуны под звуки оркестра. На ней, словно на пьедестале, застыли вожди: комбриг, начальник политотдела и их замы. Раздалась команда: "Счёт!" – и вся батарея, как единый организм, откликнулась: "Ии-и-раз!". Орлиные взоры, равнение направо. Внезапно "главный комиссар" срывается с трибуны и направляется прямиком к нашей батарее.

Его острый, комиссарский взгляд выхватывает синяк на лице одного из солдат. "Батарея, стой! Раз-два!" – громогласно взревел начальник политотдела. – "Комбат, ко мне! Чей солдат?" "Мой, товарищ подполковник, командир взвода лейтенант Волчков!" – представился я.

"Что с рядовым? Почему гематома на лице? Кто тебя ударил, боец?" – обратился он ко всем сразу. Имея уже некоторый опыт, я знал, какие ответы ожидаются в подобных ситуациях: ударился о дверь, кровать, поскользнулся в умывальнике. Солдат отрапортовал: "Рядовой Семёнов, на лестнице ударился о перила!" "Что за чушь он несет? Кого он пытается прикрыть? Дедовщина тут процветает, а ему, видимо, хорошо досталось по голове! Никаких занятий, батарею – в клуб. Будем проводить дознание. Батарею рассадили в зрительном зале, с дистанцией, каждому вручили лист бумаги. "Пишите, что видели". Очередная бессмысленная трата времени. В итоге, для проформы, мне влепили выговор за "недостаточную воспитательную работу с личным составом". Взысканий у меня и так хватает, как блох у бездомной собаки.

Настроение тут же испортилось. Но комбат, заметив мое состояние, попытался утешить: "Успокойся, лейтенант. Убери эмоции. Боец – это не человек, не думай. Он – солдат. Твоя задача – обеспечить его всем необходимым и требовать по полной. Жалеть не стоит, нужно спрашивать. И запомни: куда красноармейца ни целуй – везде пятая точка! Если с ним что-то случилось – это твоя вина, ты недоглядел. Солдата нужно постоянно чем-то занимать. Не верь их смиренному виду, суди по поступкам. Они пришли служить не из институтов. Их родственники либо отбывали срок, либо сидят в тюрьме – потомственные каторжане. Они звон кандалов слышали еще в утробе матери. Поговори с ними на досуге." Слова Баранова проникали в меня, как яд, заставляя переваривать их мрачную, циничную правду, которую я еще не мог постичь. "Потомственные каторжане" – эта фраза ударила по ушам. Я перевел взгляд на рядового Семенова, сгорбившегося над листом бумаги в клубе, его глаза избегали моих. Неужели он действительно оступился? Или это лишь предлог, чтобы спасти кого-то другого? И если так, то кто он? И почему Семенов его прикрывает?" Баранов увидел, что я в замешательстве, и как будто прочитал мои мысли: "Ты, наверное, думаешь, что они все тут по своей охоте? Для многих из них — это последний шанс и надежда. «Отправят их на зону, а здесь хоть какая-то стабильность и трёхразовое питание.