Антонина Крейн
Стражи восемнадцати районов

© А. Крейн, текст, 2026

© ООО «Издательство «Эксмо», 2026

Арка туманной ночи

Глава 1
Мой странный сосед

Следовало сразу сообразить, что от него будут сплошные неприятности – от этого слишком смазливого петербуржца с блестящим именем Феликс, моего нового соседа по квартире.

Моего первого соседа, если быть точным.

– Ты с ума сошел? – вытаращилась на меня сестра, когда я объявил, что переезжаю в Северную столицу. – Делить кухню и ванную с каким-то незнакомцем… С твоей брезгливостью это просто ужасная идея.

– Зато я буду жить на набережной канала Грибоедова, – уперся я. – Прямо возле Львиного моста. Пять минут пешком до Невского проспекта… Красота. К тому же я арендую не просто комнату, а четверть этажа: мне достанется целых шестьдесят метров!

– Да хоть сто пятьдесят. Женя, клянусь, ты взвоешь уже через неделю.

Она была не права: я взвыл через пять минут.

Внешность парня, открывшего дверь, буквально ослепила меня. Волнистые волосы пшеничного цвета. Насыщенно-синие глаза, золотая сережка в левом ухе, странное украшение на шее – что-то вроде ошейника, – белая толстовка оверсайз и голубые джинсы. Он был чересчур светленький, свеженький, как с иголочки, а вот пах совершенно противоположно – тяжелым духом ладана, свечным воском и старыми книгами.

Он широко улыбался, но, увидев меня, на долю секунды замер, и улыбка дрогнула, будто у порога предстал призрак из прошлого. Впрочем, наваждение тут же схлынуло, и его лицо снова стало ослепительно дружелюбным.

– Привет, – просиял он. – Ты Женя, да? Я Феликс Рыбкин, приятно познакомиться. Погуляй еще минут десять, пожалуйста, я потом тебя пущу. Спасибо.

И не успел я хоть что-то ответить, как он с грохотом захлопнул дверь прямо перед моим носом. Я ошарашенно моргнул. Потом обиделся. И это нас, москвичей, считают самоуверенными и невоспитанными?

– Эй! Открой!

Чувствуя несправедливость и потому начиная закипать от гнева, я несколько раз подряд нажал на кнопку звонка. Когда отзвучала последняя птичья трель, я нахмурился: с той стороны вдруг раздался звериный рев, будто внутри бесновался крупный хищник, потом – что-то вроде взрыва, отдаленный звон…

И вот дверь опять открылась.

– Все, можешь заходить. Добро пожаловать!

– Что это были за звуки?

– Рабочий созвон. – Он развел руками. – С включенными камерами: представляешь, какой кошмар? Естественно, все недовольны. Прости за такое начало. На самом деле я тебе очень рад.

И он, пригласив меня внутрь, устроил экскурсию.

Квартира была замечательная. Со вкусом обставленная и просторная, она состояла из пяти комнат. Гостиная, объединенная с прихожей, казалась такой огромной, что в ней можно было бы играть в футбол, не дели ее пополам диван, поставленный напротив киноэкрана. Сейчас на него проецировалось умиротворяющее видео безлюдного пляжа с набегающими бирюзовыми волнами. Мои вещи в коробках уже доставили, и теперь они стояли в спальне, у полукруглого эркера. Кухня, выполненная в белых и песочных оттенках, словно согревала обещанием вечного лета. Книжный стеллаж в гостиной заставил кончики моих пальцев зачесаться от предвкушения, а дождевой душ в ванной был готов в любой момент расслабить мои напряженные плечи.

Я только диву давался.

С ума сойти. Как тут круто!

Конечно, я знал, что Нонна Никифоровна – хозяйка квартиры и близкая подруга моей матери – весьма состоятельная женщина и не сдаст мне что-то ужасное, но чтобы такую роскошь?

Феликс болтал без умолку.

Раз в неделю приходит помощница по дому, но если мне не нравится мысль о чужом человеке в своей комнате, она может там не убираться. Пароль от вайфая надо набрать греческими буквами, придется скачать для этого виртуальную клавиатуру. К окну гостиной часто наведываются белки; кормить их ни в коем случае не надо, а то они будут требовать еще и еще и в конце концов сживут нас со свету.

И так далее и тому подобное.

– Я слишком много говорю, да? – вдруг, оборвав сам себя, спросил Феликс. – Ты, наверное, устал с дороги.

Он внимательно посмотрел на темные синяки у меня под глазами. Я не стал объяснять, что они у меня не проходят уже два месяца как – с тех пор, как я попал в больницу после злосчастного концерта, – и только покорно кивнул:

– Устал, да.

– Давай тогда попьем чаю. Я очень люблю необычную еду и всевозможные десерты, поэтому у нас дома всегда найдется бодрящий запас сладкого. Что хочешь: канелли¹, кнафе² или чизкейк?

Если бы я только знал, что такое канелли и кнафе… Я выбрал чизкейк, и Феликс попросил меня достать его из холодильника.

Там я сразу же наткнулся на банку, полную густой красной жидкости. Когда я с сомнением взял ее, из багровой глубины выплыло два глазных яблока и язык.

Зрачки задвигались. Язык зашевелился.

Я заорал.

Мой сосед, который отошел к чайнику, успел развернуться и нырком прыгнуть между мной и холодильником, поймав выпавшую банку в паре сантиметров от пола.

– Это что вообще?! – внезапно охрипшим голосом спросил я.

– А ты как думаешь?

Лежа на паркете и прижимая банку к груди, Феликс пристально посмотрел на меня снизу вверх. Мне показалось, что в его голубых глазах появилась какая-то странная эмоция – она промелькнула быстро, словно тень от проплывшей рыбки на песчаном озерном дне. Я вздрогнул.

Тени. Странные тени в последнее время пугают меня почти так же сильно, как шепоты, которые я иногда слышу из пустых, казалось бы, переулков.

Наверное, я слишком долго молчал.

– Это био-арт. Инсталляция для одного моего рабочего проекта, – не дождавшись ответа, пояснил Феликс. Тон у него был успокаивающий, но мне почудилось напряжение. Ну еще бы: если новый сосед начинает орать быстрее, чем шутить, немудрено насторожиться.

Глядя на продолжающие шевелиться зрачки и дразняще извивающийся язык, я подумал, что наука – великая вещь. Но порой бывает страшной до тошноты.

Феликс убрал банку обратно в холодильник, однако теперь затолкал ее в самый дальний угол.

– Ты художник или что-то вроде этого? – я приподнял бровь.

Самостоятельно достав чизкейк, Рыбкин с обворожительной улыбкой обернулся:

– А ты пианист, верно?

Он осмотрел меня с головы до ног. На светлой кухне в компании такого же светлого Феликса я наверняка выглядел инородно: черные брюки, черная рубашка, темные волосы, которые я не очень-то люблю стричь, и карие глаза, которые девушки часто называют «лисьими». Я предпочитал одеваться в строгую одежду и знал, что мне удается добиться того, чтобы некоторые считали мой стиль сексуальным. Но большинство все-таки называло его просто мрачным.

– Пианист-композитор, – подтвердил я. – Тебе Нонна Никифоровна рассказала?

– Конечно. Не мог же я не расспросить ее о том, кто ко мне переезжает. – Рыбкин жестом пригласил меня садиться за стол. – Хотя она была весьма немногословной, поэтому серьезного досье на тебя у меня нет. Придется нам знакомиться своими силами.

Я понимающе кивнул. Я тоже пытался расспрашивать Нонну Никифоровну насчет Феликса. Она, доцент кафедры истории России до XX века в СПбГУ и женщина, вне всякого сомнения, заслуживающая доверия, отзывалась о своем квартиранте крайне положительно – но, к сожалению, без деталей.

«Евгеша, – сказала она. – Для тебя Феликс – это, пожалуй, лучший сосед по квартире из всех возможных. Живя с ним, ты действительно сможешь спать спокойно. К тому же вы очень похожи в некоторых аспектах».

Из-за такой характеристики я представлял Феликса немного иначе. Несколько более серьезным, скажем прямо. Уж точно без легкомысленной золотой серьги в виде руки с поднятым большим пальцем. И, господи помилуй, без ошейника.

Феликс между тем с любопытством наклонил голову.

– Кстати, а на чем ты собираешься играть? В квартире нет фортепиано, а синтезатора у тебя я не вижу.

Тут я смутился:

– Я временно не играю.

– Почему?

– Мне… не повезло на последнем концерте, – обтекаемо сказал я. – Пока что не хочется садиться обратно за инструмент. Я решил взять несколько месяцев паузы: отдохнуть и перезагрузиться. Пожить в другом городе, отоспаться на год вперед, нагуляться вволю и почитать хорошие книги.

– Какую литературу любишь? – поинтересовался Феликс.

– Самую разную. Но больше всего – фэнтези. Хотя от него я сейчас тоже отдыхаю. – Я прикусил губу и посмотрел на свои руки. – Стараюсь твердо встать на землю и все такое.

Не говорить же ему, что у меня недавно был нервный срыв и галлюцинации. Последние иногда возвращаются.

Феликс задумчиво кивнул и потеребил серьгу в ухе, прежде чем обворожительно улыбнуться.

– Я тоже люблю фэнтези, – сказал он. – Очень сильно. Кстати, поэтому у нас в книжных шкафах ты найдешь огромное количество энциклопедий по всевозможным магическим существам и мифам разных стран. А еще учебники по истории религий и древним языкам. Можешь смело брать все это, если «твердо стоять на земле» тебе надоест.

Я тотчас почувствовал, как проникаюсь к Феликсу признательностью. А когда он подложил мне еще кусок божественно вкусного чизкейка, эта признательность только окрепла. Меня, по сути, очень легко подкупить.

Так и началась наша совместная жизнь.

* * *

Следующие четыре дня я старательно следовал расписанию: сладко спал до полудня, а потом до ночи шатался по Петербургу, как очумелый турист, который задыхается от жадности при мысли о восхитительных драгоценностях-впечатлениях.

Была середина апреля. Сестра отговаривала меня от переезда в этот месяц, по местным меркам считающийся чуть ли не зимним: советовала дождаться, когда ветер с залива переменится – станет карамельно-соленым, пахнущим морем и липами, а масонское око Казанского собора заблестит на ярком летнем солнце. Но удача мне улыбнулась: в этом году тепло и краски рано вернулись на широкие проспекты и изогнутые набережные Санкт-Петербурга. Все вокруг уже пропиталось ароматами цветущих вишен и крепкого кофе, художники смело выходили на пленэры, а ярко-зеленая трава щекотала стопы йогам, практикующимся в парках по утрам.

Опьяненный свободой, я поздно приходил домой. Если Феликс еще не спал, то неизменно угощал меня сладостями. За несколько дней я попробовал больше необычных десертов, чем за всю жизнь до этого. Жуя то лунные пряники³, то гулаб джамун⁴, я рассказывал Рыбкину об увиденном. Мне показалось, что, как и любому человеку, ему было приятно слышать комплименты в адрес родного города.

– Вообще-то я не из Петербурга, – поправил он меня, когда я высказал эту мысль вслух.

– Серьезно? А откуда ты?

Феликс хитро прищурился:

– С неба упал. Как не разбился, сам не понимаю.

– Это что, подкат наоборот?

– В смысле?

– Ну, знаешь, раньше пикаперы подходили к девушкам и интересовались, мол, не больно им было, когда они падали?.. А на вопрос «Откуда?» добавляли: «С неба, вы же явно ангел».

Рыбкин расхохотался, запрокинув голову. Пряжка на «ошейнике», как я продолжал про себя называть его странное украшение, блеснула в свете солнца.

– Пфф, Женя. Какая глупость.

– Тем не менее иногда работало, – оскорбился я. – Ну, лет двенадцать назад. Когда я был в шестом классе, то часто знакомился с девушками на улице.

– В шестом-то классе?! С девочками, ты хотел сказать.

– Нет, с девушками! Мне всегда нравились постарше.

– Тогда, подозреваю, твой эпический «подкат» работал потому, что они просто умилялись такому смелому малышу, – осклабился Феликс.

Я моргнул.

Черт. Возможно, он прав.

Я задумался об этом. О своем прошлом, о девушках и о том, как приятно и беззаботно живу в последние дни. Наконец-то. Никакие кошмары меня не посещают. Никакие глаза не смотрят из подворотен, а тени не тянут ко мне длинные руки. Кажется, план с переездом отлично работает.

Хотя психотерапевт, которую я исправно посещал в последние два месяца, с сомнением отнеслась к моему решению пожить в Петербурге.

– С одной стороны, новые впечатления действительно помогут вам отвлечься и забыть о произошедшем, – сказала она на нашем последнем сеансе. – С другой стороны, я переживаю, что вы можете только усугубить свое одиночество в городе, в котором у вас нет друзей.

– У меня их и тут нет, – нахмурился я.

– Но у вас есть сестра, мама… коллеги. – Психотерапевт пролистнула журнал, в который иногда записывала что-то во время наших сессий.

Я покачал головой.

Она не понимала. Мое одиночество не мог усугубить какой-то там переезд. Наоборот. Начиная с января меня от семьи отделяла невидимая стена беспокойства. Уехав, я хотя бы о близких волноваться перестану. Ну, о том, как их огорчает мое сумасшествие.

Мозгом-то я осознавал, что мне из-за стресса банально привиделось все случившееся на последнем концерте. Но вот чувства оставались в раздрае, а тревога зашкаливала так, что я с трудом заставлял себя выходить из дома: все боялся увидеть чудовищ, выползающих из теней.

Переезд – как обновление. Кнопка reset. Думаю, это очень логично: найти себе новую крышу, раз старая все равно уехала. Прийти в себя на чужбине, а потом вернуться с триумфом.

Пока что способ, кажется, работает.

Я задумчиво посмотрел в окно, за которым поблескивали под светом фонарей темные воды канала. Шумела листва, распевались соловьи. Феликс уже ушел к себе, и я один сидел, помешивая ложкой гречишный чай.

Наверное, раз я так хорошо справляюсь, уже можно сделать следующий шаг в самолечении – и взглянуть своим мистическим страхам в лицо.

Я решительно потянулся к телефону и – впервые в Петербурге – запустил приложение, которым иногда пользовался в Москве…

* * *

Мой будильник завибрировал без десяти семь. Наутро идея, пришедшая в голову ночью, уже не казалась такой гениальной. Но я успел обо всем договориться, и поэтому теперь, кляня себя, все же кое-как соскребся с кровати и поплелся в ванную.

Каково же было мое удивление, когда, приоткрыв дверь в гостиную, я увидел там Феликса. Рыбкин стоял у окна и разговаривал по телефону, рассеянно наматывая на палец шнур от блэкаут штор. На журнальном столике лежала открытая книга на арабском языке.

За эти дни я успел выяснить, что мой сосед еще и полиглот, что вызвало у меня приступ неуверенности в себе. Причем Рыбкин знал достаточно нестандартные наречия. Так, позавчера вечером я слышал, как он говорит с кем-то на финском, а за завтраком он слушал подкаст на японском. «Конничива, сэмпай»⁵, – блеснул скудным лексиконом я, заходя на кухню. И умолк, потому что на этом мои знания, почерпнутые из аниме, практически заканчивались. Феликс разулыбался и одобрительно щебетнул что-то ужасно длинное в ответ. Я изобразил, что все понял, хотя не понял ни черта.

Но сейчас Рыбкин говорил на русском языке.

– Да, я согласен с ее мнением – он точно из наших. Я не хочу торопиться и давить: мне кажется, это может его шокировать. Нет, я ничего не делаю прямо сейчас не потому, что «злюсь на лишнюю работу», – было слышно, как Феликс нахмурился. – Все как раз наоборот. Знаю, это звучит не в моем стиле, но… Если честно, я буду очень рад стать для него…

Я намеренно громко лязгнул дверной ручкой (ненавижу подслушивать, даже случайно), и Рыбкин, обернувшись, удивленно вскинул брови.

– Я перезвоню, – сказал он и дал отбой. – Женя, доброе утро! Неужели я разбудил тебя?

– Нет-нет, просто у меня ранняя встреча. – Я пошел на кухню и на мгновение непонимающе остановился на пороге.

На столе на длинном серебряном блюде, застеленном мхом, покоился стеклянный черный меч, от лезвия которого поднимался такой же черный пар.

– Это тоже био-арт?.. – ошарашенно моргнул я.

– Что-то вроде того. Артефакт для очередного проекта. – Феликс подошел и задумчиво встал рядом со мной, качнулся с пяток на мыски.

Я был совершенно очарован:

– У него есть название?

– У меча-то? В целом такие штуки называются проклятым оружием. Конкретно этому клинку я не давал имени. Но если хочешь, можешь ты придумать. – Рыбкин улыбнулся. – Я не против.

Вообще-то я имел в виду название вроде «клеймор»⁶ или «фламберг»⁷ (я не разбираюсь в оружии), но не стал поправлять. Просто еще раз посмотрел на меч, потом на Феликса, который даже в домашней полосатой пижаме выглядел как поп-звезда, снова на меч – и наконец вынужден был признать:

– У тебя классная работа.

– Ты даже не представляешь насколько, – подмигнул Рыбкин. – Хотя иногда мне кажется, что с ней я не доживу не то что до пенсии – до следующего отпуска.

Экран его телефона засветился, и он вздохнул, увидев имя «Гавриил».

– Прости, надо ответить, – извинившись, Рыбкин ушел в свою комнату.

Я протянул руку к мечу и… отпрыгнул от стола на добрый метр, когда пар неожиданно потянулся ко мне влажными щупальцами. Ух. Мой сосед – гений своего дела.

Я попил воды и вернулся в спальню, чтобы собраться. Уже когда я в прихожей натягивал кеды, Феликс вышел из своей комнаты. Взглянув на меня, он присвистнул:

– Да ты приоделся!

– Просто вспомнил, что у меня есть пиджак.

– Больше не забывай об этом, – одобрительно кивнул Феликс. – Тебе идет.

Не то чтобы я нуждался в его оценке, но все же было приятно. Я метнул быстрый взгляд в зеркало и поправил отросшие темные волосы, все норовящие попасть в глаза.

– Надеюсь, там, куда я иду, тоже оценят.

Мое бормотание достигло ушей Рыбкина, и он тотчас с любопытством сощурился:

– А куда ты?

– На свидание.

Пауза. Феликс открыл рот, затем непонимающе закрыл его и уставился на часы.

– И чем же вы будете заниматься в, кхм, восемь утра? – спросил он с глубочайшим сомнением.

– Гулять.

Феликс посмотрел на меня как на идиота:

– Ты ведь понимаешь, что девушка – не собака? Слово «гулять» не будет вызывать у нее экстаз по умолчанию.

– Это была ее идея! – вспыхнул я и выскользнул на лестничную площадку.

Уже когда я был на первом этаже, Феликс перевесился через перила и окликнул:

– Эй! Какое имя ты дашь клинку?

– Пусть будет Людвиг.

– Э-э-э, Бетховен?.. Почему?..

– Он должен быть глух к мольбам врагов, – торжественно сообщил я, и Феликс закашлялся, от неожиданности поперхнувшись кофе.

– Какой ты кровожадный, оказывается… А девушку все же покорми! – крикнул он, и дверь парадной поддержала его слова, громко хлопнув мне вслед.

* * *

Я и вправду шел на свидание. И девушка по имени Анна, с которой я ночью познакомился в приложении, действительно сама предложила весьма нестандартную программу.

Хотя первым шагом в эту сторону было мое сообщение, в котором я признался, что был бы не прочь узнать побольше о мистической стороне Петербурга. «Тут же полно мрачных городских легенд, оккультных местечек и страшилок, верно?»

«Верно, – ответила Анна. – Если хочешь, я покажу тебе несколько атмосферных локаций: я очень люблю такие вещи».

Я незамедлительно согласился.

«Первую из них лучше посетить утром, пока там никого нет: сможем сделать кое-что интересное. Ты готов проснуться пораньше?»

Вот и получилось, что, пока добрая половина горожан отправлялась в офисы или на учебу, а Феликс пил кофе и завтракал, я в своем пиджаке целенаправленно ехал на кладбище.

«Я почти исцелился, – с удовлетворением думал я. – Сегодня мы с Анной обойдем кучу жутких мест, и я уверюсь, что мои нервы в порядке, а магии, конечно же, не существует».

* * *

Я вернулся домой с чувством глубокого удовлетворения и приятно кружащейся головой.

Все прошло как нужно. Мы с Анной посетили и Боровой мост, где в начале XX века люди массово заканчивали жизни самоубийствами, и аптеку Пеля, возле которой жил грифон, и заброшенный двор, в котором вороны заклевали ребенка, и теперь его призрак плачет ночами и стучится в окна одиноких жильцов. Посмотрели и еще пару достопримечательностей – день получился длинным.

У меня не случилось ни галлюцинаций, ни приступов паники. Кажется, я здоров. Ура! Да здравствует новый Женя.

Настроение было таким приподнятым, что я даже стал напевать себе под нос. Не успел я помыть руки, как на пороге ванной комнаты возник Феликс. Я вздрогнул, увидев его в зеркале.

– Женя, ты что, был на Смоленском кладбище? – сказал он, серьезно глядя мне в глаза.

Так серьезно, как не смотрел еще ни разу за все эти дни. Я вообще не знал, что его лучезарная физиономия способна на такую сосредоточенную мину.

– Да, утром. А что?

– Зачем ты туда ходил?

Я начал беспокоиться из-за того, как напряженно звучал голос Рыбкина.

– Если помнишь, я был на свидании. Мы решили найти братскую могилу священнослужителей, о которой так часто пишут в путеводителях. Возможно, ты слышал, что в начале двадцатого века…

– Да-да, я знаю, – перебил Феликс и вдруг, схватив меня за рукав, потащил на кухню. Там он с грохотом придвинул стул к стенке и, запрыгнув на него, распахнул один из верхних ящиков (потолки в квартире были чрезвычайно высокие), в котором я с удивлением увидел плотные ряды симпатичных, почти фэнтезийных флаконов. Жидкости в них были всевозможных цветов: леденцово-рубиновые, клеверно-зеленые, оттенка поздней морошки и ноябрьского заката… Пока я изумленно пялился на это богатство, Феликс продолжал говорить:

– После революции на кладбище привезли сорок священников и поставили их перед выбором: либо они отрекаются от веры, либо их хоронят заживо, а дальше пусть им помогает их бог.

Он кинул мне сине-ежевичный пузырек:

– Выпей это. Быстро.

– Феликс, не пугай меня, – протянул я, глядя на его побледневшее лицо.

– Это ты меня не пугай, – пробормотал он. – Черт, как я недосмотрел-то… Женя, пей! – неожиданно рявкнул он, заставив меня отшатнуться. – Вы на кладбище землю рыли, что ли?!

– Как… как ты понял?

– Выпьешь – отвечу.

Пока я лихорадочно глотал подозрительную жидкость, на вкус отдающую ореховым сиропом, Феликс обошел меня по кругу, хмурясь и щелкая пальцами то у головы, то у груди.

– Я вижу на тебе призрачные метки, – объявил он и, прежде чем я как-то среагировал на это, спросил: – Что именно вы делали с этой девушкой? И откуда ты ее знаешь?

Я почувствовал, что пунцовею.

– В приложении познакомился. Мы решили устроить прогулку по мистическим местам Петербурга, начали с кладбища. У нее был с собой полароид. Мы сфоткались и решили закопать карточку там, на месте предполагаемой могилы.

Феликс застонал, схватившись за голову, а потом решительно сунул мне свой телефон.

– Контакты этой девушки. Быстро.

– Я не собираюсь давать тебе… – возмущенно начал было я, но в этот момент мне почудилось шуршание осенних листьев. А вслед за этим послышалось жутковатое, вызывающее мурашки детское пение:

Раз, и первый иерей встает из-под земли, Разроет он погост, чтоб выйти все смогли.

Я охнул: ощущение было такое, будто кто-то воткнул иголку мне в самое сердце, а потом резко вытянул – но нить, вдетая в эту иглу, так и осталась.

– Началось, да? – спросил Феликс, поддерживая меня, потому что я начал оседать на пол.

– Ч-ч-что это? – схватившись за грудь, просипел я.

– Действие заклятия. Тебе скоро станет плохо, – отчеканил Феликс, пока я, больше не протестуя, лихорадочно вбивал в его телефон контакты Анны. – Вывернет наизнанку – и отлично. После этого возьми горсть леденцов и ловец снов из третьего ящика комода в гардеробной. Леденцы съешь. Ловца повесь у окна и ложись спать, только предварительно запри дверь в свою комнату и проведи вдоль нее черту из соли. На подоконнике тоже рассыпь соль. Не выходи до зари и никому не открывай. Даже мне.

Выхватив у меня свой телефон, Феликс опрометью кинулся в прихожую. Там он натянул белые кроссовки и, не завязывая шнурков, буквально вывалился из квартиры в пахнущую свежей краской парадную. Впрочем, ключ провернул в замке четыре раза. Мне показалось, что дверь на мгновение озарилась, но, возможно, это была галлюцинация.

Потому что мне действительно стало плохо, и я побежал в ванную.

Глава 2.1
Феликс приподнимает завесу тайн и задирает футболку

Если утром моей главной проблемой были расшатанные нервы, то теперь ситуация обострилась. Я не понимал, что происходит.

То ли я по-настоящему, всерьез сошел с ума, втянув в свое безумие и новых петербургских знакомых; то ли мир действительно полон чудовищ и магии. И тот и другой варианты пугали. Первый, потому что психом быть печально – ведь это значит никогда не верить самому себе, не жить по-настоящему. Второй, потому что если все происходит на самом деле – то как минимум я могу и вовсе не дотянуть до утра.

Как и велел Феликс, я заперся в спальне.

Наступила ночь. Мне было ужасно плохо: боль в сердце только усиливалась, температура поднялась, голова раскалывалась и кружилась. Окно комнаты было закрыто, но ловец снов возле него раскачивался, как маятник, и я то и дело слышал скрежет и стук, будто что-то снаружи пыталось подцепить раму и пробраться ко мне.

Сам я метался, охваченный жаром, и в голове постепенно появлялись новые строки тревожно-тянущего напева про священнослужителей:

Двадцать пятый иерей ступает по мосту,
Он к дому путь найдет сквозь ночи темноту.

Разбуженные священники один за другим двигались ко мне со Смоленского кладбища, и неведомый голос непрошено сообщал мне, где они сейчас находятся:

Двадцать девятый иерей открывает двери,
Теперь уже неважно – веришь иль не веришь…

Затуманившимся, воспаленным взглядом я смотрел на то, как ручка на двери моей спальни начинает медленно поворачиваться. И застывает.

Соль, насыпанная у порога, вдруг заплясала, как пустынные пески во время бури, но все же проведенная ею черта осталась широкой и непоколебимой. Ручка затряслась, будто ее дергали изо всех сил. Ловец снов стал раскачиваться еще сильнее, а тени, что давно уже клубились в сумраке улицы, вдруг вытянулись и обрели очертания призрачных мертвых священников. Они теснились за окном, прижимаясь к нему, растягивали мертвые лица в гримасах – что-то шептали мне, пытались попасть внутрь. Одновременно с тем начала сотрясаться уже вся дверь. Превозмогая тошноту и слабость, я сполз с постели и щедро сыпанул у порога еще соли из огромной пачки, захваченной на кухне.

С той стороны послышался визг, от которого заледенела кровь. Зато девичий голосок в моей голове больше не пел: судя по всему, пока двадцать девятый иерей не выполнил необходимое действие, песня не могла продолжиться.

А заклятие – завершиться.

Кое-как я смог заползти обратно на кровать. Жар не спадал. Духи за окном и дверью не исчезали. В комнате было неестественно холодно, я сжимался в комок под двумя одеялами, но не мог согреться и все чувствовал, что мое сердце, будто вязаная игрушка, прошито двадцатью девятью призрачными нитями – по числу пришедших священников.

Это было больно. Но пока что не смертельно.

Интересно, а от всех сорока я бы умер? И если уже двадцать девятый иерей должен был попасть в мою комнату, то чем бы занимались оставшиеся одиннадцать? Завели бы светскую беседу? Или, заставив исповедоваться напоследок, размеренно, по всем правилам этикета, сожрали?

Дурацкие мысли, как ни странно, успокаивали. Я наконец-то уснул – под стоны, шепоты, скрежетание и стук со всех сторон.

А проснулся оттого, что услышал, как ручка вновь проворачивается – на этот раз со щелчком, до конца, – и дверь резко открывается, со зловещим шорохом проезжая по соляному барьеру.

Я стиснул зубы и приготовился драться – голыми руками. Но в дверном проеме, залитый лучами уже взошедшего солнца, стоял Феликс. Рукава его светлой толстовки были испачканы кровью, в руке он сжимал кинжал, с которого на паркет капало что-то темное. А еще от него сильно пахло речной водой – будто он как следует поплескался в Неве, использовав наросшие на каменные ступени склизкие водоросли в качестве мочалки.

– Фух, живой. Как ты себя чувствуешь? – выдохнул Рыбкин, отбрасывая кинжал куда-то за спину и входя.

Я ответил ему затравленным взглядом. Оценив мое состояние, Феликс прошел к окну и распахнул его. В комнату тотчас влился свежий ветер, пахнувший медом и листвой и заставивший меня слегка расслабиться.

Я посмотрел на толстый слой пепла на подоконнике. На такой же – за дверью в гостиной. На бывшего прежде белым, а теперь ставшего багряным ловца снов и… на черное число 29, которое появилось у меня на запястье. Оно выглядело словно татуировка, но определенно ею не являлось.

– Блин, как некрасиво, – только и сказал я. – Никогда бы сам такое не набил.

Мозг отказывался думать о чем-то более серьезном. Феликс от удивления фыркнул.

– Да ладно. Вроде неплохо смотрится. Считай сувениром со своей принудительной инициации.

– Магия все-таки существует, да? – невпопад спросил я, поднимая на него усталый взгляд.

Рыбкин сочувственно посмотрел на меня:

– Существует. Определенно.

Я замолчал, боясь дальнейшими вопросами раздвинуть стены сознания так широко и быстро, что все строение личности окончательно навернется.

– Давай ты оклемаешься после безумной ночи, а потом мы как следует поговорим, – ободряюще потрепал меня по плечу Феликс, и сережка в виде поднятого большого пальца сверкнула у него в ухе.

* * *

Вскоре мы сидели в гостиной. До этого я пытался оттереть число 29 под душем, но добился только того, что кожа на запястье покраснела и теперь чесалась.

Феликс устроился на другом конце дивана с коробкой пишмание⁸ в руках и терпеливо ждал вопросов. Их у меня было множество. Задавая первый, я чувствовал, как сжимается сердце.

– А Анну ты смог спасти? – спросил я.

Рыбкин покачал головой. Не успел я испугаться (неужели нет?..), как он пояснил:

– Ее не нужно было спасать. Она не жертва, а колдунья-преступница, которая пыталась превратить тебя в корм для своих проклятых слуг.

Я расширил глаза, и Феликс продолжил:

– Анна предложила сделать общее фото и закопать его на кладбище с единственной целью – дать сорока иереям твой след, чтобы они могли съесть тебя. Эти иереи служат ей, и она кормит их людьми, потому что человеческая плоть – их основная пища.

– Так легенда о священниках не лжет? Советские власти и правда… ну…

– Нет, – Феликс покачал головой. – Это прапрадед Анны создал себе сорок проклятых кукол (так называются подобные сущности), а потом приковал их к кладбищу и начал потихоньку распространять историю о призраках. Анне они перешли по наследству. Частая история в магических родах, особенно тех, что увлекаются темными техниками.

Я моргнул:

– Но… зачем распространять легенду?

– Во-первых, вера людей сама по себе подпитывает силой объекты этой веры: страх, интерес, даже сомнение – все помогало иереям оставаться в нашем мире. Во-вторых, начали появляться такие, как ты: любопытные воробушки, клюющие на загадки и сами приходящие в ловушку. Очень удобно. Скажи мне, горе мое, зачем ты согласился проводить какие-то подозрительные манипуляции на старом кладбище с незнакомой девицей?

– Чтобы убедиться, что магии не существует, – протянул я.

Рыбкин вытаращился на меня, потом шлепнул рукой по лбу и наконец рассмеялся:

– Какая ирония.

Да уж. Иначе и не скажешь.

Мокрые волосы, казалось, вот-вот зашевелятся на затылке – что за безумие происходит в моей жизни? Я прикрыл глаза и попробовал подышать «квадратом», чтобы успокоиться.

О’кей, признаюсь. В ду́ше я не только пытался оттереть число 29, но еще и профилактически бился головой о кафельную плитку и рычал. Магия все-таки существует. Существует. Существует.

Два месяца я старательно убеждал себя в обратном. Условно говоря, смотрел на черную стену и доказывал себе, что она белая – ведь такой ее видят остальные. А теперь мне сказали: «Нет, дружок: ты в порядке, ведь она все-таки черная». Я в замешательстве. Мои чувства словно перемололи в блендере. Явно потребуется время, чтобы принять новые правила игры.

С другой стороны, приятно иметь хоть какую-то определенность: итак, я не псих.

Я поелозил на подушках, прежде чем задать следующий вопрос:

– Феликс… Ты ведь не художник, да?

– Я и не говорил тебе, что я – он, – Рыбкин подмигнул. – Это была твоя идея, и я просто не стал тебя поправлять. Потому что не представляю себе человека, который позитивно среагирует на заявление «Привет, я колдун!» от парня, которого видит впервые в жизни.

– Итак, ты колдун.

– Да.

– Значит, говорить это тому, кого видишь… м-м-м… – я прикинул, сколько дней живу в доме у Львиного моста, – шестой раз в жизни – это уже нормально?

– Будь моя воля, я бы еще месяц молчал, но ты же сам притащил проклятую заразу, – он посмотрел на меня с укором. – Как говорится, поздно, Клава, пить боржоми, когда почки отвалились.

– Клава в этой метафоре ты, как я понимаю.

– Ага. Приятно познакомиться, – иронично закончил он.

Я взял с журнального столика чашку горячего кофе и крепко обхватил ее, чтобы согреть ладони.

– Колдун – это должность? Или просто характеристика?

– Какие точные вопросы ты задаешь, – синие глаза Рыбкина проказливо блеснули. – Колдуны – это все, кто умеет применять магию. А вот профессий и должностей в магическом обществе, конечно, великое множество. Что касается меня, то я – один из стражей на службе Ордена Небесных Чертогов. Под моей защитой находятся Адмиралтейский и Василеостровский районы Санкт-Петербурга, а также некоторые другие территории.

– Что это значит?..

– Ну смотри. – Феликс явно задумался, как объяснить попроще. – Главная задача Ордена – защищать людей от магических угроз. Соответственно, те из нас, кто работает стражами, в первую очередь занимаются этим на своих территориях. Большую часть времени мы сражаемся с проклятыми сущностями и всевозможной нечистью, разрешаем конфликтные ситуации с участием магических рас и, конечно, раскрываем преступления. Орденом управляет Совет Небожителей, состоящий из двадцати четырех ангелов и архангелов – тех, чьи скульптуры установлены на Исаакиевском соборе. Главный среди них – архангел Михаил, но мы чаще контактируем с Гавриилом.

В моей голове было так много вопросов, что я не знал, какой следует задать первым.

Орден Небесных Чертогов? Архангелы? Стражи? Некие проклятые сущности, которых Феликс старательно выделяет интонацией?

Я ошарашенно смотрел на Рыбкина. А он в ответ улыбался так тепло, что, казалось, даже частицы пыли вокруг него замедляли кружение, пораженные этим зрелищем. Мне стало не по себе от его великолепия.

– Слушай… – протянул я. – А ты вообще человек?

Он, уже потянувшийся за очередным клубочком пишмание, остановился и изумленно вскинул брови.

– Так-так!.. Чем я себя выдал?

– Ну не то чтобы выдал. Просто ты кажешься слишком…

Я замешкался, подбирая подходящее определение. Не называть же его красивым вслух, верно? Это странное слово, которое звучит почти неприлично в отношении представителя твоего же пола.

– …слишком холеным для обычного человека. Хотя при этом я не замечал, чтобы ты был как-то особенно помешан на своей красоте.

Черт, вот и проговорился.

– Ощущение, что ты не прилагаешь особых усилий – все это тебе просто дано. И эти волосы, и кожа, и какая-то особенная аура. А еще твой ошейник – он как будто бы слишком модный для такого нормального парня, как ты, понимаешь?

Феликс машинально коснулся шеи. Пару секунд он молчал, в то время как я мысленно бился головой об стол из-за столь сомнительной речи.

А потом мой сосед звонко рассмеялся:

– Ох. Впервые в жизни мне ставят мою внешность в упрек. И да, это называется не ошейник, а чокер. Впрочем, неважно.

– Я бы подумал, что, возможно, все колдуны такие отфотошопленные. – Я твердо решил довести свою мысль до конца. – Но Анна выглядела как обычная девушка. Соответственно, я полагаю, что ты не человек. А кто? Вспоминаю твою шутку про небо… Неужели ты все-таки ангел?

Тут Феликс даже слегка покраснел.

– Нет, я не ангел, – пробормотал он смущенно. А потом словно перевел тему: – Как ты думаешь, почему меня зовут Феликс Рыбкин?

– Я полагал, что тебе дали имя в честь персонажа Стругацких⁹.

– Нет. На самом деле из-за этого. – Он встал и неожиданно задрал футболку.

Воу-воу, полегче!

Я хотел было отвернуться – как-то неприлично смотреть на полуголых людей, даже если они сами устраивают шоу, – но кое-что очень странное приковало мой взгляд.

Справа под ребрами у Феликса была татуировка в виде золотой рыбки с пышным, как у петушка, хвостом. Очень красивая и… живая. Она деловито плыла куда-то, помахивая плавниками и пуская мирные пузыри.

Застигнутая врасплох, рыбка вздрогнула, резко остановилась и бросила укоряющий взгляд наверх, словно пытаясь пристыдить хозяина – ты совсем дурак, что ли, меня так показывать?! Клянусь: будь у нее руки, она покрутила бы пальцем у виска. В итоге рыбка оскорбленно булькнула, а потом развернулась и, проплыв вниз по подтянутому животу Рыбкина (вот гад: у него даже были кубики), скрылась под джинсами.

– Вот это и есть я, – сказал Феликс, опуская футболку.

Глава 2.2
Феликс приподнимает завесу тайн и задирает футболку

Такого поворота я никак не ожидал.

– Что?! – Моя челюсть отвисла. – В смысле?!

– «Феликс» – «счастливый» на латыни. «Рыбкин» – рыбка. Я оборотень – золотая рыбка. Представитель одной из магических рас с отличной предрасположенностью к занятиям колдовством, – с усмешкой стал объяснять он. – Пять лет назад архангел Гавриил уговорил меня занять должность стража. Для того чтобы я мог полноценно работать в городских условиях, он подарил мне этот артефакт.

Феликс снова коснулся пальцами чокера.

– Благодаря ему я в состоянии постоянно сохранять человеческий облик – мне не приходится проводить значительную часть времени во второй ипостаси, как этого требует оборотничество. Очень удобно. Так что теперь проявляй побольше уважения к моему «ошейнику»! Без него я стану максимально странным соседом.

В гостиной воцарилось молчание. Я сидел с открытым ртом. Наконец, кое-как захлопнув его, я тупо переспросил:

– Ты реально рыба? А как у тебя обстоят дела с памятью?..

– Не рыба, а рыбка! Все с моей памятью хорошо! – возмутился Феликс. – Вообще, лучше просто зови меня «колдуном» или «стражем». Меня уже давно ничего не связывает с другими золотыми рыбками.

Говоря последнюю фразу, он неожиданно запнулся. Его глаза погрустнели, будто он вспомнил о чем-то болезненном, а губы на мгновение искривились. Эта вспышка горечи в его мимике была очень быстрой – он собрался уже через мгновение. Полагаю, кто-нибудь другой вообще не заметил бы ее. Но я, росший под надзором деспотичной матери, умел считывать малейшие признаки тревоги, разочарования или злости. Такой суперспособностью обладают все, кто в детстве зависел от эмоционально нестабильных взрослых.

Снова улыбающийся, Феликс хитро подмигнул:

– Ну, разве что я до сих пор не люблю кошек.

Мне захотелось спросить его о желаниях – ведь в сказках рыбки всегда занимались их исполнением, – но Феликс перебил меня репликой, из-за которой я так и подскочил:

– Кстати, ты тоже обладаешь магическими силами, поздравляю.

– Почему ты так решил?! – Я даже сдернул с головы капюшон толстовки, который прежде успел натянуть в поисках уюта и душевного равновесия.

– У тебя высокая резистентность к заклинаниям, и ты видишь проклятых, а на это способно менее полпроцента населения земли – те, у кого есть колдовские способности. Судя по всему, твои долго были скрыты и проявились недавно. Ты явно поздний цветочек… Сколько тебе лет?

– Двадцать три.

– Очень поздний, – цокнул языком Феликс. – Не спешил ты, Женя, в магический мир. Вот ленивец.

Я не успел придумать, как покрасивее парировать, а Рыбкин уже продолжил:

– К тому же, как я догадываюсь, одним лишь только видением все не ограничилось… – Тон Феликса переменился. – Почему ты перестал быть пианистом, Женя? Что случилось на твоем последнем концерте?

Кровь отхлынула от моего лица, а по рукам побежали мурашки.

– Я не хочу говорить об этом, – выдавил я после продолжительного молчания.

– Но это было связано с мистической дрянью, – утвердительно сказал Феликс.

– Да, – признал я. И сжал кулаки, когда меня прошибло болезненным воспоминанием. – Однако тебя это, черт возьми, не касается.

Мои слова прозвучали гораздо грубее, чем я планировал. Охрипший голос напомнил рык, и я мысленно выругался еще раз, покрепче.

Феликс отставил коробку с пишмание в сторону. Наши взгляды пересеклись. Мой – негодующий и испуганный. Его же сначала был напряженно-оценивающим, а потом стал сочувствующим.

– Женя, прости, что говорю это, но: ты теперь всегда будешь видеть проклятых. Всегда. И тебе стоит научиться обращаться с этим и изучить свою магию, стать настоящим колдуном – просто чтобы не наворотить дел. Расскажи мне, что с тобой случилось. Клянусь, у меня нет злого умысла. Просто ты – новичок. И я, как старший, помогу тебе сориентироваться в магическом мире и найти в нем свое место.

Я хмурился так сильно, что, казалось, рисковал приобрести монобровь.

– Клянусь, никаких злых умыслов, – с нажимом повторил Феликс. – И она тоже клянется, – он указал на рыбку, «выплывшую» из-под рукава на локоть. Поняв, что нужна поддержка, она приняла важный вид.

Я буркнул:

– Хорошо. Но сейчас я не готов говорить о концерте в Москве. – Я покрепче обхватил себя за плечи. – Мне нужно время обдумать все это. Так что, пожалуйста, давай пока просто опустим всю эту тему колдовства и чудовищ.

– Вообще всю? – уточнил Рыбкин. – Мне тоже тебе больше ничего не рассказывать?

– Да, не рассказывай.

Я поднялся на ноги и кругами заходил по гостиной. Я трус. Самый настоящий трус, но сейчас я действительно не готов продолжать этот разговор. Феликс задумчиво следил за тем, как я из человека превращался в тревожный метеор, носящийся по квартире.

– Без проблем, – наконец сказал он, поднялся с дивана и отправился к себе. – Но если будут вопросы, задавай.

* * *

Рыбкин действительно не возобновлял разговоры на тему магии.

Но при этом перестал скрывать род своих занятий. Уходя тем же вечером, он предупредил, что будет поздно, потому что идет разбираться с проклятым духом, поселившемся во дворце Юсуповых. На следующий день попросил меня не заходить к нему после заката, так как к нему прилетит архангел Гавриил – обсудить рабочие вопросы. Я не заходил. Но, сидя в своей комнате, невольно прислушивался и приглядывался. Тем вечером в воздухе разлился тонкий сладкий аромат ландышей и гранатов, а закатный свет был какого-то особенного ягодного оттенка. Когда солнце село, я явственно услышал щелчок закрываемого окна и хлопанье огромных крыльев, а на подоконнике у меня мелькнула на мгновение тень. Почти человеческая.

А еще Феликс якобы случайно оставлял на видных местах магические штуки: то светящиеся драгоценные кристаллы, то мерцающие зелья, от которых пахло шалфеем и розами, то непонятные механизмы, напоминающие астрономические, но при этом окруженные переливающимися аурами. Я не удержался и погуглил: это оказались ноктурлабиум и секстант¹⁰.

И, конечно, книги. Рыбкин явно намеренно выдвигал на книжных полках отдельные издания, а другие и вовсе держал открытыми на журнальном столике в гостиной. Я просто не мог проходить мимо, не заглядывая в них. А с учетом разрешения Рыбкина в первый день нашей совместной жизни – «можешь смело брать все это» – садился и читал.

Чертов Феликс Рыбкин умело дразнил меня – и я поддавался.

Всего несколько дней потребовалось на то, чтобы жгучее любопытство потеснило мой страх. Я становился все более жадным, напоминая себе дорвавшегося до сладостей мальчишку.

Теперь, гуляя по городу, я таскал с собой и упоенно читал «Энциклопедию Мифических Существ и Волшебных Рас» – толстую иллюстрированную книгу, которую Феликс, конечно же, забыл прямо посреди кухонного стола. Листая страницы, заполненные подробными данными о самых разных созданиях, я гадал: кого из них на самом деле можно встретить в реальном мире? Постепенно начало казаться, что правильный ответ – всех.

Я мог бы спросить Рыбкина, но…

Мне не хотелось, чтобы он понял, насколько легко и быстро я повелся на его уловки. При нем я изображал крайнюю степень незаинтересованности во всем мистическом. А он, в свою очередь, великодушно притворялся, что не замечает того, как я уже по уши увяз в страстном желании познать мир магии – и теперь только гордость мешает мне броситься к нему с криком: немедленно расскажи мне обо всем! О’кей, ты победил, на самом деле я хочу, хочу быть колдуном! Сначала мне просто было страшно, понимаешь?

Закончив с энциклопедией о существах и расах, я приступил к книге о проклятых сущностях. Она, к сожалению, была очень тонкой и содержала совсем немного информации. Однако благодаря ей я выяснил, что все проклятые очень любили людей – но исключительно в гастрономическом смысле.

Проклятых делили на четыре категории: проклятые духи (бестелесные), проклятые твари (материальные), проклятые куклы (намеренно созданные колдунами, как те сорок иереев) и проклятые Древние (суперстарые и могущественные).

Думать о проклятых было неуютно. Не из-за тех сорока священников, нет. А из-за январского концерта. Теперь я знал, с кем имел там дело. Но легче от этого пока что не становилось.

Через пару дней утром я снова увидел на кухне черный стеклянный меч, лежащий на серебряном блюде.

– Привет, Людвиг ван Бетховен! – поздоровался я.

На улице была восхитительная погода, из-за приоткрытого окна доносился смех каких-то девушек, фотографирующихся на Львином мосту: «Сделай, пожалуйста, кадры во всех форматах! И следи за тем, чтобы горизонт был ровный, ладно?» Настроение у меня было хорошее.

Феликс, готовящий себе завтрак, обернулся.

– Ты с ним дружелюбнее, чем со мной, – в шутку укорил он.

Сегодня вокруг меча были разложены черепа мелких животных и горели благовония, дым от которых стягивался к клинку и превращался в тени, клубящиеся на его лезвии.

– Это какой-то ритуал? – я не удержался от вопроса. – Людвиг – особенный?

Феликс широко улыбнулся. То ли его порадовал комплимент мечу, то ли тот факт, что я в итоге сдался и сам заговорил о магии.

– Можно и так сказать, – кивнул он. – Это меч на день рождения города.

– Ого. Ты собираешь подарить его Петербургу?

– Не совсем. С его помощью я собираюсь подарить Петербургу еще один спокойный год.

Я с недоумением посмотрел на Рыбкина, и он, наливая себе апельсиновый сок из стеклянной бутылки, объяснил:

– Все думают, что день рождения Петербурга – это двадцать седьмое мая. На самом деле – двадцать седьмое апреля. Время официального празднования сместили, так как в реальную дату не происходит ничего хорошего. – Феликс глотнул сока. – Ведь в полночь на день рождения города, как по будильнику, просыпаются Древние. Возможно, ты уже успел вычитать, что Древние – это самые сильные среди всех проклятых сущностей, те, чей возраст может насчитывать много веков и даже тысячелетий.

В глазах Феликса появились лукавые искорки, когда он вот так, без экивоков, подметил, что я тайком изучаю магические книги. Я насупился, но все же продолжил жадно слушать.

– В Петербурге их обитает почти полторы дюжины, это очень много – если не ошибаюсь, нам принадлежит мировой рекорд по их количеству. Город разделен на районы так, что каждому соответствует по одному Древнему. Исключение – наш Адмиралтейский район. Местный проклятый – его зовут Акумбра¹¹, он спит на дне Большой Невы, – не просыпается никогда, потому что он уже слишком старый. Плюс, тут находится Исаакиевский собор с магическими скульптурами архангелов, и они действуют на него как транквилизатор. Собственно, двадцать седьмое апреля – рабочая ночь для петербургских стражей. Каждый выходит на борьбу с Древним своего района – и убивает его. Или, точнее, временно развеивает: этих существ практически невозможно убить по-настоящему, они всегда восстанавливаются – на это у них уходит как раз год. «Мой» Древний – тот, что живет на Васильевском острове.

Рыбкин затушил благовония и задумчиво провел пальцами по мечу. Щупальца пара, клубящегося вокруг стеклянного лезвия, следовали за его прикосновением, как стая гончих.

– Его имя – Деворатор, что значит «Поглотитель», но лично я зову его Угомон.

– Почему? – опешил я.

– Знаешь это стихотворение Маршака про «старшего брата Угомона», который укладывает спать детей, не поддавшихся «младшему брату» – «спокойному сну»?¹² Этот стихотворный Угомон всегда казался мне чудовищным – и, на мой взгляд, Деворатор на него очень похож. Он огромен и очень любит есть одиноких прохожих. Для того чтобы сожрать человека, Угомону достаточно поймать его взгляд (пусть даже немаги не будут его видеть), после чего он… – Феликс замолчал, явно подбирая слова, – как бы притягивает жертву к своему рту. Знаешь, как это делают НЛО с помощью луча во всяких мокьюментари-фильмах. Ну и потом съедает… вбирает в себя. Поэтому уже вечером двадцать седьмого апреля телепаты из Ордена начинают тихонько внушать жителям Васильевского острова мысль: «Не смотри в окна. Ни за что не смотри в окна. Не выходи из дома, просто ложись спать». Другие колдуны затягивают весь район туманом с залива, который сокращает видимость, ну а я, как пробьет полночь, выхожу на бой.

Феликс взял клинок, пару раз, явно красуясь, прокрутил его в руке и затем понес в свою комнату. Заинтригованный, я пошел за ним.

– Ты сражаешься с Угомоном при помощи меча? Не магии?

– Да. Древних может одолеть только соответствующее проклятое оружие, которое каждый страж зачаровывает специально для этого веселенького тематического события и напитывает своей кровью.

Рыбкин посмотрел на меч, маслянисто блестящий в свете солнечных лучей, и убрал его в ножны, которые вытащил из шкафа. Раздался легкий стеклянный звон.

– Если честно, я не люблю двадцать седьмое апреля, – признался Феликс. – У нас вечно не хватает рук, постоянно происходят какие-то форс-мажоры. Остальные проклятые, привлеченные энергией Древних, тоже выбираются из укрытий. Нечисть считает, что в таком хаосе можно чем-нибудь поживиться, – и присоединяется к бесчинствам. Да и злодеи пытаются оттяпать кусок, пока нормальные колдуны заняты защитой города. Меня это ужасно бесит, но приходится оставлять все это на коллег: я как страж не могу отвлекаться, потому что моя главная задача – Деворатор. Кроме меня, вооруженного проклятым мечом, его никто не одолеет.

Я посмотрел на календарь. Двадцать четвертое апреля.

– А мне что надо делать в эту ночь?

Феликс вскинул бровь:

– Ничего. Занимайся своими делами. Если попробуешь сунуться в какое-нибудь опасное место – чары колдунов из Ордена Небесных Чертогов быстренько запутают тебе мозги и принудят вернуться домой, так что можешь не волноваться.

Я почувствовал странную неудовлетворенность таким ответом. Что-то внутри меня хотело заявить: «Феликс, ты же сказал, я тоже колдун. Значит, я могу помочь? Почему ты меня не уговариваешь, раз у вас не хватает рук?»

Почему-почему. Потому что я сам велел ему не говорить со мной о магии. Да и какой от меня толк?

Полный сомнений, я недовольно вздохнул.

* * *

Утром двадцать шестого апреля Феликс отправился на одно небольшое задание – нужно было разобраться с мелким проклятым духом, поселившимся в мусоропроводе старого дома. «Хочу сделать это поскорее, пока он не наелся подвальных крыс и не вымахал таким, что сможет покушаться уже на людей».

А вернулся Рыбкин залитым кровью с головы до ног.

Глава 3
Дар, о котором я не просил

Казалось, тело Феликса представляло собой сплошную рану. Зайдя в квартиру, он закрыл дверь и, прижавшись к ней спиной, медленно осел – на лакированной деревянной обшивке осталась длинная красная полоса.

Увидев это, я чуть не упал в обморок.

– Что с тобой?! – Я заметался, не зная, что хватать первым: аптечку или телефон.

Золотой рыбке можно вызвать скорую, или это плохая идея?..

– Дух оказался не один… – прохрипел Феликс. – Там под домом расположен проход в бомбоубежище, откуда вылезла куча проклятых. Я скоро очухаюсь, просто не трогай меня, Женя.

Феликс буквально уполз в свою комнату, откуда какое-то время спустя вышел немного более бодрым. Ключевое слово – немного.

Одна его рука висела на перевязи, костяшки другой были сбиты в кровь, за широким воротом футболки виднелись бинты, перетягивающие раны на груди, – и все равно на ткани проступили красноватые пятна. Щеку рассекал длинный глубокий порез, а хромал Рыбкин так сильно, что было больно смотреть.

– Кошмар, – резюмировал он.

До пробуждения Древних оставалось девять часов.

– И что теперь? – Я встревоженно протянул ему упаковку обезболивающего. – Ты говорил, что с Деворатором можешь справиться только ты со своим проклятым мечом.

– Так и есть. – Феликс со стоном опустился на диван. – Черт, я сильно подставил коллег.

Он трагически уставился в потолок:

– Теперь придется срочно созывать Совет Небожителей, искать способ привязать мой проклятый меч к другому колдуну – и, собственно, для этого еще найти сравнимого со мной колдуна… Неужели придется просить помощи у стражей других столиц… Шеф меня убьет.

Феликс, морщась, разблокировал телефон и собрался набрать какой-то номер, но я внезапно даже для себя перехватил его руку.

– Подожди! А мы не можем просто стравить Древних, чтобы они сами убили друг друга?

Рыбкин устало закрыл глаза.

– В теории их было бы легко столкнуть лбами, так как у них высок инстинкт защиты территории от чужаков. Но, к сожалению, Древние не покинут свои районы. Мы в свое время проверяли эту гипотезу.

– А что, если одну из проклятых сущностей… загипнотизировать? – помедлив, протянул я. – Позвать ее так, что она не сможет сопротивляться?

Приоткрыв один глаз, Феликс внимательно посмотрел на меня:

– А как, по-твоему, это можно сделать?

Я облизнул губы.

Давай, Женя. Расскажи ему. Ты сможешь. Смотри, ему явно нужна помощь!

– Ты правильно догадался, что на моем последнем концерте кое-что пошло не так, – наконец начал я. – Именно поэтому я временно оставил карьеру: мне просто стало страшно. На том концерте я впервые играл не чужую музыку, а свою. Я давно пробовал себя в роли композитора и вот наконец решился представить свои произведения на суд публики.

Я вздохнул, закрывая глаза и вспоминая тот день.

* * *

Музыкальный клуб. Софиты, рояль, я в своем привычном концертном фраке. До того как я поднялся на сцену, меня колотило так, что зуб на зуб не попадал. Но стоило оказаться за инструментом, и волнение ушло, сменилось спокойствием и предвкушением. Мир черно-белых клавиш завораживал меня с детства, и то, что теперь я получил возможность действовать в нем по своим правилам, как творец, будоражило и наполняло счастьем.

Сначала все шло хорошо, но затем я вдруг почувствовал неладное. Кто-то смотрел на меня. Буравил взглядом – и отнюдь не так, как это делают зрители или даже жюри международных конкурсов. Волосы на затылке встали дыбом, я «выпал» из того потока, который обычно чувствую, играя, и еле добрался до конца открывающей сонаты. Клуб взорвался аплодисментами, а я, ощущая, как струйка холодного пота стекает между лопатками, поднял голову.

Прямо передо мной, в дверях под зеленой табличкой «выход», находилось нечто. Похожее на огромного слизняка с заплывшими глазками, оно заполняло собой проем, выпирало в зал и почти касалось ног девушки, сидящей на боковом кресле первого ряда.

Отвратительное до дрожи. Огромное. Пугающее.

Я застыл, не в силах отвести от него взгляд. Никто, кроме меня, не обращал внимания на чудовище. Часто-часто заморгав, я постарался убедить себя, что мне просто мерещится из-за усталости. Но тут чудовище заговорило со мной.

– Играй, – его гудящий двоящийся голос раздался у меня в мозгу. – Ты так красиво играешь. Такая красивая музыка. Отец, сыграй еще.

И оно продолжило пропихиваться сквозь дверной проем.

Ч…чего блин?!

Я так долго сидел без движения, что в зале еще раз захлопали, на сей раз нетерпеливо, подбадривая меня.

– Играй еще, отец, – продолжало то ли стонать, то ли бормотать чудовище. – Играй.

И вдруг к мольбе присоединился другой голос.

– Играй, играй! – словно захлебывался его обладатель, и я, вздрогнув, опустил взгляд. Из-под рояля высовывалась бугристая голова еще какой-то твари с несколькими глазами и огромными зубами. – Сыграй мне еще, папочка!

– Просим вас, Евгений!.. – крикнул кто-то из зрителей.

«Наверное, я сошел с ума, – подумал я. – Просто-напросто съехал с катушек от переутомления. Для творческого человека это нормально».

И, чувствуя тошноту и головокружение, стараясь не смотреть вниз – вторая тварь уже обвивалась вокруг моей ноги, тяжело сопя и истекая слюнями, – я начал следующее произведение. Меня трясло так сильно, что звучание получалось рваным, а исполнение куда более экспрессивным, чем обычно, я буквально колотил по клавишам. А в стенах и на потолке зала между тем открывались глаза. Десятки глаз смотрели на меня со всех сторон. Мне казалось, я нахожусь в нутре чудовища.

Помимо двух первых, во плоти явились еще твари: одна свисала с прожектора, другая ползла в мою сторону по балкону второго этажа.

– Играй, играй, играй, папа.

А потом… Два чудовища столкнулись подле меня: то самое, что все это время протискивалось в зал сквозь двери, и мелкое, увивающееся возле моих ног. Одновременно с тем, как я мощным аккордом завершил композицию, они соприкоснулись и с них будто слетел гипноз: забыв обо мне, твари набросились друг на друга. Да так, что в первую же секунду подломили заднюю ножку рояля.

Со страшным стоном, какофонией содрогнувшихся струн, инструмент обрушился – я еле успел отскочить. А на бьющихся чудищ с ревом кинулось еще одно – спрыгнуло с прожектора, который сорвался и с грохотом проломил доски сцены. От него во все стороны посыпались искры, запахло паленым пластиком. Люди в зале закричали, вскакивая с мест, администраторы с побелевшими лицами пытались понять, что происходит. Глаза на стенах и потолке вращались, наблюдая за паникой. Чудище, прыгнувшее с балкона, снесло люстру; снова сноп искр; что-то загорелось. Сработали спринклеры, зашипели струи воды, зал погрузился в темноту – горели только зеленые таблички «выход» и свечи-украшения на батарейках.

Люди бросились к дверям. Охрана и администраторы не справлялись. Паника затапливала клуб, в проходах была давка. Одна из зрительниц, чтобы миновать ее, забралась ко мне на сцену и…

…задела тварь, похожую на огромного слизняка. Та мгновенно развернулась к женщине и… проглотила ее. Про-гло-ти-ла.

Целиком. В мгновение ока.

Этого никто не заметил, кроме меня. Все визжали. Все пытались сбежать. Должно быть, часть спринклеров не работала: в зале действительно начинался пожар, валил дым.

– Евгений, вы целы?! – ахнула Ева, организатор вечера, выскакивая из гримерки.

– Не подходите ко мне! – заорал я, как ненормальный, боясь, что ее тоже сожрут.

Она не видела тварей, занявших почти всю сцену. Не знала, в какой она опасности. Ева все же попробовала подбежать, но я рявкнул:

– Все со мной хорошо! УХОДИТЕ!

И она, вздрогнув и метнув на меня испуганный взгляд, на этот раз послушалась.

Но твари уже заинтересовались ей. И, развернувшись, поползли вслед.

«Черт, – думал я. – Черт, черт! Они сожрут ее! Они всех сожрут!»

И тогда, сгорбившись над раненым, но все еще способным издавать звуки роялем, я вновь заиграл.

Безумие.

Безумие, которое сработало: твари тотчас замедлились, будто оказались под водой, а рычащие и чавкающие звуки сменились зачарованными голосами:

– Играй… Играй…

И только когда в зале больше не осталось людей, а снаружи послышались сирены пожарных машин, я упал в обморок.

«У парня нервный срыв на почве чрезвычайной ситуации, – позже решили следовали. – Хотя дело действительно странное: одна зрительница пропала. А в остальном – проблемы с проводкой. Увы, бывает».

* * *

Рассказывая историю, я глядел вниз, на свои руки, в волнении комкающие ткань брюк, и только потом поднял глаза.

Сидящий напротив Феликс смотрел на меня с очень странным выражением лица. На нем проявилось больше эмоций, чем я мог бы ожидать. Во-первых, он явно был изумлен. Во-вторых, казалось, у него в голове велись какие-то многоуровневые подсчеты. Будь мы в сериале, режиссер наверняка бы визуализировал это как огромное количество цифр и схем, возникающих в воздухе. Ну а в-третьих… Мне снова показалось, что он смотрит на меня с горечью, словно на призрак прошлого, – как это было в день нашего знакомства.

– Ты в порядке? – в итоге спросил я, хотя, по идее, это ему бы меня спрашивать, после моей-то исповеди!..

Рыбкин тряхнул головой, словно отгоняя морок. Р-р-раз – и вот передо мной снова сидит лучезарный оболтус-красавчик, в чьих прекрасных голубых глазах плещется нескончаемый оптимизм.

– Женя! – воскликнул Феликс. – Это просто потрясающе!

А потом и вовсе неосмотрительно вскочил на ноги – и тотчас, зашипев от боли, упал обратно на диван.

– Случившееся с тобой ужасно, но твой дар – невероятен, – безапелляционно заявил он. – Я с самого начала знал, что Нонна Никифоровна не подселит ко мне абы кого, но то, что она нашла такого человека… – Он, задумавшись, покачал головой: – Ты настоящее сокровище, Евгений Фортунов. Благодаря тебе сегодня ночью мы разберемся с Деворатором.

Я невольно приосанился. Кто из нас не надеется однажды узнать, что он особенный?

– Сокровище, – с нажимом повторил Рыбкин.

Тут уж я смутился и решил слегка перевести тему:

– А Нонна Никифоровна – тоже колдунья?

– Ага, – кивнул Феликс. – И у нее интуиция в отношении одаренных магией людей. Она легко может сказать, колдун человек или нет, просто постояв рядом с ним. Более того, она чувствует магический дар даже в младенцах, у которых он еще не проснулся… Ты давно ее знаешь?

– С детства.

– Тогда представляю, в каком недоумении Нонна Никифоровна была все эти годы, – фыркнул Феликс. – Видит же: ну колдун этот шмакодявка, колдун. А ты все не колдуешь и не колдуешь, зараза такая!.. Признавайся, она навещала тебя в больнице после инцидента?

Я покачал головой: мы все-таки не настолько близкие люди. А потом вспомнил, что Нонна Никифоровна тогда неожиданно написала мне в мессенджере.

«Выздоравливай, Евгеша. Все будет хорошо, – гласило ее сообщение. – И поздравляю с тем, что твоя музыка наконец-то зазвучала. Я долго ждала этого момента».

После объяснения Феликса ее слова, безусловно, воспринимались иначе.

Между тем Рыбкин взял смартфон и начал листать список контактов, явно намереваясь кому-то позвонить.

– Итак, сегодня ночью будем действовать, как ты и предложил. – Феликс подмигнул мне, оптимистичная «все будет тип-топ» серьга в его ухе качнулась. – С помощью твоей музыки призовем и стравим с Деворатором Акумбру.

– Того Древнего, что спит на дне Невы?

– Да. Алло, Нонна Никифоровна? – обратился он уже по телефону. – Здравствуйте. Слушайте, а ведь в здании СПбГУ на Университетской набережной наверняка есть какое-нибудь хорошее пианино? Или рояль? Нет, синтезатор не надо, у них звук все-таки отличается… Есть, да? Супер. Тут такое дело: вы можете сделать так, чтобы сегодня к полуночи его вытащили к реке? В идеале бы поместить его возле сфинксов. Ага, да, для битвы.

Нонна Никифоровна спросила что-то – я не услышал, что именно, но распознал любопытствующую интонацию, и Феликс улыбнулся:

– Да-да, это связано с Женей. Он теперь – часть нашего мира.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Примечания

1

Канелли – французский десерт из мягкого теста, покрытого карамельной корочкой. На следующий день я попробовал его – и стал его вернейшим поклонником; теперь ем канелли чаще, чем Феликс.

Вернуться

2

Кнафе – сладкий арабский десерт из тонкой лапши кадаиф, сыра и сахарного сиропа. А вот он мне не очень понравился.

Вернуться

3

Лунные пряники – китайские пирожные, которую традиционно готовят к Празднику середины осени. Мне по вкусу показались похожими на песочное печенье.

Вернуться

4

Гулаб джамун – сладкие шарики из теста, которые обжаривают во фритюре и вымачивают в сахарном сиропе и розовой воде. Родом из Индии.

Вернуться

5

«Конничива, сэмпай» – «Привет, старший (товарищ)» на японском.

Вернуться

6

Клеймор – шотландский двуручный меч.

Вернуться

7

Фламберг – меч с клинком изогнутой, волнистой формы, напоминающей язык пламени.

Вернуться

8

Пишмание – турецкая сладость. Внешне похожа на клубок из тонких ниток, а на вкус напоминает халву. Переводится слово «пишмание» как «борода дракона».

Вернуться

9

Феликс Рыбкин – персонаж книги «Стажеры» братьев Стругацких.

Вернуться

10

Ноктурлабиум и секстант – астрономические инструменты для навигации. Ноктурлабиум позволяет определять время ночью – по положению звезд. Секстант же, в свою очередь, используется для измерения углового расстояния между двумя объектами, например между Солнцем и горизонтом, и применяется для определения широты и долготы.

Вернуться

11

Имена большинства Древних образованы от латинских, греческих, китайских и арабских слов. Акумбра произошло от двух латинских корней: «aqua» – вода и «umbra» – тень.

Вернуться

12

Как по мне, Феликс очень болезненно воспринял довольно нейтральное стихотворение Маршака. Оно так и называется – «Угомон». Правда, теперь, после интерпретации Рыбкина, мне оно тоже кажется чрезвычайно жутким.

Вернуться