Маша Сафонова
Тёмный час

Иллюстрация на обложке AquARTis | Аквартис

© Маша Сафонова, 2025

© ООО «Издательство «Эксмо», 2026

* * *

И если можешь говорить с толпою

Иль с Королем шагать, не потеряв лица,

И если ранить друг тебя не сможет,

А верный враг считается, не льстя;

И если можешь каждую минуту бежать,

Не ослабляя бег,

Тогда Земля твоя; и в этом все, мой мальчик,

И – даже больше – будешь Человек.

«Заповедь», Р. Киплинг[1].

Пролог

Я почти не помню своего отца: помню только его широкие плечи, толстые пальцы и раскатистый смех. Он всегда посмеивался над моим интересом к его ремеслу и каждый раз трепал меня по голове, когда я вставал на цыпочки рядом с его столом и внимательно смотрел, как отец прилаживает на место шестеренки. Я утыкался носом в грубый рабочий стол, пахнущий можжевельником и керосином, и пытался запомнить каждое отцовское движение.

– Из этого парня вырастет что-то путное, – смеялся он, наблюдая за моими неумелыми попытками соорудить какой-нибудь простенький механизм.

Часовщика лучше, чем он, на земле никогда не было и, я думаю, не будет. Наша лавочка, по моим воспоминаниям, пользовалась большим спросом, но отец почему-то никогда не брал с клиентов больше трех шиллингов, половину из которых он тратил на новые запчасти для часов.

– Они такие же работяги, как и мы, – отмахивался он от маминой брани. – Я не могу драть с них больше, чем они получают в год.

– Работай для аристократов, а не для того сброда, который топчется под нашими окнами по ночам! – требовала мать, слабо кашляя. – Ты гениальный часовщик, Гарольд, но совершенно не умеешь зарабатывать деньги!

Он был широкой души человек, мой отец.

Я помню его последний вечер в лавочке: мы вместе сидели в мастерской, и я в который раз пытался собрать свои первые часы. Каждый год, в конце октября, отец учил меня ремеслу, и каждый год в этот день в глазах отца, обычно скрытых за очками-лупами, я видел тревогу и страх. Он пристально наблюдал за процессом, нервно теребя усы, но стоило мне уложить какую-то детальку не туда, он сразу становился спокоен.

Кажется, это произошло, когда мне стукнуло четырнадцать. Время близилось к полуночи, и отец поджег свою любимую керосиновую лампу. Она была грязная и чуть помятая с одного бока.

– Ну же, Чарли, – говорил он, подтрунивая надо мной, – не бойся ты, прилаживай сюда эту пружину. Да не трясись ты так, это пустяковое дело, Чарли.

В прошлом году я почти собрал часы: только с пружинкой не смог совладать. Она размоталась, и весь механизм пошел насмарку. Я помню, как облегченно и одновременно удрученно вздохнул отец, тихо проговорив: «Ну, это дело нехитрое, это мы поправим». А потом, когда мы выходили из мастерской, он сказал, глядя в мои отчаявшиеся глаза:

– У нас есть еще немного часов, мой мальчик. Ты обязательно всему научишься и пойдешь еще дальше, чем я. Иначе и быть не может.

Я даже представить себе не мог, что он на самом деле имел в виду.

В ту злополучную ночь я сидел за столом, держа длинным серебряным пинцетом медный импульсный камень. Я смазано и неуклюже положил его на тонкую ось. Колыхнулось пламя в треклятой папиной лампе. Я сжал зубы и аккуратно поправил камень на оси. Ось не шевельнулась. Медленно я положил сверху баланс. Баланс слабо качнулся, но тут же пришел в норму.

Резкий порыв ветра ударил в стекло, а откуда-то снизу, как будто бы из-под пола, пронзительно завыли собаки. Огонь снова дрогнул. По стене метнулась вытянутая тень.

– Не бойся, – вдруг шепнул отец, – продолжай. Дело за малым. Ты вот-вот станешь настоящим часовщиком.

Он был взволнован, глаза его лихорадочно блестели. Оставалось самое сложное: положить на баланс спираль. После мне осталось бы только закрепить ее колонкой и вставить механизм в медный корпус…

Собаки завыли громче. Ветер с новой силой ударил в оконную раму, и та жалобно и надрывно затрещала, стекла пронзительно зазвенели. Я с испугом уставился на отца: он был бледен и что-то бормотал себе под нос, не отрывая взгляда от моих неоконченных часов.

– Ничего не бойся! – вдруг воскликнул он, перекрикивая звон дрожащих стекол. Резко он поднял глаза на меня и тише, так, что я еле расслышал его слова, сказал:

– Наши часы закончились, мой мальчик. Докажи им, что ты достоин стать мне заменой.

Пинцет в моей руке слегка дрожал, когда я подцепил спираль. Выли собаки. Окно скрипело и звенело под натиском невесть откуда взявшегося ветра. Пламя внутри лампы сходило с ума и рисовало на стенах вокруг тени. Я увидел, как по столу ползет вытянутая черная рука с длинными пальцами. Она тянулась к моим часам, а я не мог вымолвить ни слова: мне предстояло установить спираль. Вот где я был в тот момент всеми мыслями. Там и только там.

Шум усиливался, бегущие по стене тени нашептывали слова на языке, мне неизвестном. Мир остановился вокруг меня. Я, практически не дыша, опустил спираль на ось, и она мягким завитком легла на баланс.

Он даже не качнулся.

Это значило только одно: у меня получилось.

Свистящие голоса закричали, завыли в ушах, заглушая мои собственные сбивчивые мысли. Я не мог отмахнуться от теней, да и не было в этом смысла. Мне оставалось совсем чуть-чуть: закрепить циферблат, установить стрелки и поместить часы в корпус…

Резко все смолкло. Тени застыли на стенах, будто напряглись в ожидании.

Передо мной лежали мои первые, настоящие часы.

Я дрожащей рукой потянулся к заводному ключу и пару раз его крутанул. Секундная стрелка дрогнула и побежала по кругу. Отец завороженно смотрел на плавные движения стрелки и широко улыбался.

– Ты сделал это, Чарли, – довольно проговорил он. – Ты сделал это.

«Ты сделал это, Чарли, – наперебой повторяли тени, пускаясь в пляс по стенам, – ты сделал это. Сделал это, Чарли. Ты – это Чарли. Чарли сделал. Чарли наш. Сделай это, Чарли».

Керосиновая лампа вспыхнула, на секунду осветив всю мастерскую, и с оглушительным треском взорвалась. Комната погрузилась во мрак, а я чувствовал, как сильно саднит щеку.

Тени смолкли.

– Что происходит?.. – наконец спросил я. Мой голос, кажется, дрожал. Я напряженно всматривался в ночную темень, но ничего не видел. – Отец, скажи, что происходит?..

– Запомни, сын мой, – сквозь темноту я не видел его, но отчетливо слышал торжественный и восхищенный голос, – принимай в лавке всякого, кто придет после заката; берись за любую работу, сколь сложной она тебе ни казалась бы; не проси денег больше, чем три шиллинга, и никогда не покидай лавку, если этого не требует клиент. Мой мальчик, прошу, заботься о своей матери, работай в мастерской не покладая рук, и не забывай о часовом деле. Скоро они начнут приходить. Не бойся их и веди себя достойно. Теперь эта лавка твоя, Чарли.

«Лавка твоя, Чарли, – прошипела темнота. – Лавка, Чарли. Твоя лавка. Новый часовщик Чарли. Наш часовщик».

Темноту перебил слабый звук колокольчика, уведомляющего о приходе клиента.

– Иду! – крикнул отец и тяжелыми шаркающими шагами направился в лавку. – Я оставил преемника, я готов!

Под его ногами хрустели осколки от стеклянной лампы.

Чей-то низкий голос назвал отца по имени, и он рассмеялся. Не раскатисто и добродушно, как он обычно смеялся, когда я путал местами барабан и заводное колесо, а устало и глухо. До рассвета я не мог двинуться с места. По стенам бегали черные силуэты, и я слышал, как они разговаривают на своем, неизвестном мне языке.

Во второй раз колокольчик у двери так и не прозвенел.

Наутро ни отцовского дорожного плаща, ни башмаков в мастерской не оказалось. Все его вещи пропали из дома так, будто их никогда и не было. Все, что мне осталось в память о нем, – лупа-очки, потрясающие воображение любого часовщика.

С тех пор я больше не видел отца. Его исчезновение будоражило, заставляло метаться в кошмарах в поисках ответа на загадку, которую мне толком никто и не задавал. Я понимал, что отец, против моей воли, сделал меня заложником какой-то игры, но я даже не подозревал, какой именно. Мне были нужны – до невозможности – хоть какие-то зацепки. Но моя милая мама вдруг позабыла обо всем, что было связано с отцом, и только имя «Гарольд» отзывалось в ее глазах слабым, почти тлеющим огоньком. На все мои расспросы она лишь качала головой и то и дело спрашивала, что я имею в виду.

Та роковая ночь сделала меня не только обладателем длинного, идущего через всю щеку шрама, но и хозяином часовой лавки со странным названием «Темный Час».

С этого все и началось.

Замки и цепи

Прошло пять лет прежде, чем я смирился с загадочным исчезновением отца. Больше я ничего о нем не слышал, да и таинственные «они» не спешили появляться на пороге «Темного Часа». Жизнь шла своим чередом, будто ничего и никогда не происходило. Только изредка, когда воспоминания о злополучном октябрьском вечере настигали меня, я чувствовал смутный страх. Казалось, что кто-то из тени наблюдает за каждым моим шагом.

Я много работал в лавке: исправно чинил маленькие дамские часики, ремонтировал испорченные звенья в цепочках. Время от времени мне становилось скучно, и в моменты тоски я мастерил детские заводные игрушки. Когда появилась мода на крошечные паровозики, двигающиеся исключительно на паровом двигателе, я преуспел и в этом. Потом пришлось научиться открывать и чистить старые замки и заменять камни в кольцах и браслетах. Словом, брался за все, до чего дотягивались руки – руки неугомонного подростка, запертого в часовой лавке. Но, как и завещал отец, я никогда не просил за свои услуги больше, чем три шиллинга.

И вот, спустя почти семь лет, на пороге появился первый из «них».

Я сидел в мастерской и старался вставить темно-красный рубин в золотую оправу браслета миссис Гариетт. За ремонт можно было бы попросить куда больше трех шиллингов; думаю, ювелир бы так и сделал, не обратив ни капли внимания на красивые глаза миссис Гариетт.

Солнце в этот на удивление не туманный день уже садилось, и я подумывал сменить надпись под круглой табличкой «Темный Час. Часы, ремонт цепей, механизмов любой сложности, а также ювелирные услуги и детские игрушки» с «Открыто» на «Закрыто» и остаток вечера провести за браслетом миссис Гариетт и маленьким макетом железной дороги, который я не мог доделать уже больше трех месяцев.

Вдруг в лавке зазвенел колокольчик. Послышалось тяжелое шарканье, и осипший голос произнес:

– Здесь трудится часовщик Чарльз Дей, сын Гарольда Дея?

– Здесь! – крикнул я из мастерской, откладывая темно-красный рубин в шкатулку и вытирая руки о фартук. – Сейчас подойду!

Признаться, подходить не хотелось: в мои планы входило разве что выслушать просьбу вечернего клиента и попросить его прийти завтра. Но стоило мне войти в лавку, как я вспомнил каждое отцовское слово. Совесть укором кольнула сердце.

По ту сторону прилавка стоял, а вернее сказать еле держался на ногах, уставший человек. Его тело было перетянуто толстыми цепями, и они болтались на руках, на плечах, спускались на пол. Где-то среди звеньев блестели желтоватым пламенем большие, потертые от старости бронзовые замки, серебряные же были обмотаны в тряпки и выделялись черными пятнами… Нагромождение железа лязгало при каждом движении этого странного человека. Он, ссутулившись, нагнулся к витрине и рассматривал часы. Заслышав шаги, он резко поднял голову. И тогда я увидел его лицо.

Ни одно лицо ни до ни после не внушало мне столько ужаса: оно было испещрено сеткой мелких морщин, а с правой стороны, прямо над бровью, морщины перечеркивались тремя рваными красноватыми шрамами, словно сделанными тупым ножом наотмашь. Его впалые глаза были темны, поэтому только блик рыжего закатного солнца позволял понять, куда именно смотрит посетитель. А смотрел он на меня.

– Вы Чарльз Дей? – спросил посетитель, мерно покачиваясь из стороны в сторону. – Сын Гарольда Дея, это вы?

– Я, мистер, – пролепетал я, не прекращая разглядывать внезапного гостя. Он был худ и одет в обноски. – С кем имею честь?..

Это прозвучало как-то сдавленно и неискренне. Но что оставалось делать, если ко мне на закате пришел такой человек? Только делать вид, что я заинтересован в его персоне и вовсе не хочу сбежать в мастерскую и запереться там до самого утра.

– Меня зовут Бильмо, – прохрипел он. – Вы похожи на своего отца, мистер Чарльз Дей.

Внутри меня что-то ухнуло, и сердце забилось со страшной скоростью. Бильмо качнулся под тяжестью оков и уперся руками в прилавок. Видимо, силы покидали его.

– Вы знавали моего отца? – слишком быстро для простого светского разговора поинтересовался я, выдавая свое волнение. – Принести вам стул, мистер Бильмо?

– Стул не выдержит меня, – он обессиленно рассмеялся, будто не заметив моей нервозности. – Помогите мне, мистер Чарльз Дей. Ваш отец был учтив, и сорок лет назад… Да, кажется, это было сорок лет назад, я не думаю, что меньше…

Бильмо снова покачнулся и обхватил голову руками. В неестественно оранжевом столпе света он казался не просто уставшим, нет, он был безумцем. Кусок плаща, прикрывавший его плечо, медленно скользнул на пол.

– Мистер Бильмо?

– Он заковал меня, – вдруг беспорядочно зашептал Бильмо куда-то вниз. – Он сделал все правильно, все как полагалось, все как надо, как надо… Я благодарен ему, вашему отцу, мистер Чарльз Дей, но он не учел одного, мне больно, больно от серебра каждый день, каждую ночь… Вы можете поменять мне замки прежде, чем взойдет луна?..

Он что-то бормотал и дальше, но я не понимал, что именно. До слуха доходили только обрывки фраз, которые я мог смутно разобрать: «… я устал от бега…», «… я бы снял, снял все…».

– Конечно, я поменяю, – поспешно уверил я его. – Хотите, я освобожу вас от замков и просто соединю между собой все цепи? Так будет гораздо легче…

– Не стоит, – горько проговорил мой клиент. – Они имеют свойство рваться, мистер Часовщик. Замками я соединяю их, и они служат мне долгую, верную службу.

– Хорошо. Но для начала мне придется снять с вас все железо. Вы согласны?

Бильмо быстро закивал, не говоря ни слова.

– Тогда пройдемте в мастерскую.

И он пошел. Ему было тяжело: оковы перевешивали его маленькое исхудавшее тельце, и с каждым шагом он норовил упасть прямо мне в руки. Я подставил ему плечо и почувствовал, как тяжела его ноша и как напрягаются его мышцы перед новым шагом.

Я убрал со стола в мастерской вещи, куда-то запрятал браслет миссис Гариетт, отставил в сторону макет железной дороги и помог своему клиенту лечь на стол. Он бы не смог стоять все то время, которое потребовалось бы для его освобождения, а я понимал, как сильно ему нужен отдых.

– За что вас заковал мой отец? – еле слышно спросил я, доставая из стола набор различных ключей и отмычек.

– Ваш отец тут ни при чем, – слабо откликнулся мистер Бильмо. – Это было мое решение. Таким, как я, лучше быть скованными…

– «Таким» – это каким?

– Неважно, мистер Чарльз Дей, неважно…

Видимо, он наконец-то позволил изнеможденным ногам и усталой голове отдохнуть, а те наградили его за это беспечным сном: так быстро уснул мой гость, пока я работал, склонившись над ним.

Я не знал, откуда он родом и сколько он шел до меня; я не знал, кто принес ему весть, что моего отца больше здесь нет и новый владелец лавки я; я не знал, а потому старался обо всем этом не думать. Бильмо спал на моем рабочем столе, и я открывал замок за замком на его теле. Цепи с тихим скрежетом падали на пол, то и дело задевали тяжелыми звеньями мои стопы, и я едва сдерживался от вскриков, чтобы не спугнуть хрупкий сон гостя.

Мне было его жаль.

Амбарный ржавый замок пришлось оттирать кислотой и смазывать, чтобы механизм внутри пришел в движение и поддался отмычке. Два серебряных, на которых стояло тиснение «Г.Д.», не поддавались особенно долго. Пришлось возиться с каждым из них около получаса только для того, чтобы оттянуть ушко в сторону и доломать его молотком.

Я не помню, сколько прошло времени к тому моменту, как я закончил работу. Всего оказалось тридцать семь замков, тридцать из которых были серебряными. Отрезков цепей я насчитал около тридцати девяти, звеньев – около трехсот. Некоторые из них сильно деформировались и поизносились. То ли от того, что их сильно тянули в разные стороны, то ли от того, что они что-то очень крепко сдерживали. Каждое звено было толщиной примерно в полдюйма. Я не мог даже примерно прикинуть, какую силу нужно было приложить, чтобы растянуть хотя бы чуть-чуть. А между тем некоторые кольца погнулись…

Мистера Бильмо пора было будить: без его помощи я не смог бы повторить то сложное переплетение, на распутывание которого я потратил не один час. За окном было темно, и что-то в спящем переменилось: будто пропала худоба и вытянулось лицо, ногти стали длиннее и острее, чем прежде.

«Наверное, почудилось, – уверил я себя, разыскивая в коробке новенькие железные и медные замки, – просто оковы были настолько массивны, что за ними он казался маленьким и слабым».

До моих ушей донесся тяжелый стон и вновь звон цепей; я обернулся, вглядываясь в темноту. Мистер Бильмо проснулся – он сидел на столе, обхватив голову руками.

– Взошла ли луна, мистер Чарльз Дей? – еле слышно спросил он.

– Не знаю, – честно ответил я, – я был занят работой и не видел. Уже стемнело, но что касается луны…

Он взвыл, сжимая пальцами виски:

– Она взошла! Я слышу голоса, я слышу, слышу их!..

Его вырвало на пол чем-то ядовитым: по мастерской пополз тяжелый, едкий запах горелого лака.

– Что с вами, Бильмо? – воскликнул я, но крик утонул в пучине душераздирающего воя.

Голова освобожденного Бильмо резко дернулась. Челюсть с громким хрустом пошла вперед; из пасти заструилась слюна, прорезались клыки; из шрамов вылезли длинные козлиные рога; плечи задергались, раздаваясь вширь, становясь все мощнее и мощнее; пальцы вытягивались, из них – острые грязные когти.

Я в ужасе потянулся к верстаку и схватил первую же попавшуюся вещь. Этой вещью оказался увесистый серебряный замок с инициалами «Г.Д.».

– Не двигайся! – заорал я, замахнувшись. – Не двигайся, иначе эта штука окажется у тебя в груди!

Чудовище замерло. Оно заняло всю мастерскую: даже согнувшись и упираясь когтями в пол, оно задевало рогами потолок. В нем было не меньше восьми футов. Он был похож на волка. Серая, вздыбленная шерсть. Огромные лапы. Вытянутая голова с уродливой пастью.

От страха я не мог дышать. Мы стояли лицом к лицу. Собачий нос на обезображенной морде нервно дергался.

– Не бойтесь, мистер Чарльз Дей, – произнесло чудовище голосом грудным и низким. – Простите за то, что напугал вас.

Из его пасти невыносимо разило гниющим мясом.

– Не подходите ко мне! – дрожащим голосом выдал я. – Не подходите…

Его маленькие козлиные уши дернулись, словно он пытался расслышать мой лепет.

– Я не трону вас, мистер Чарльз Дей. Никогда выродок не тронет Часовщика. Я контролирую себя, мистер Чарльз Дей.

– Выродок? – переспросил я. – Что значит выродок?

– У вас это, кажется, называется оборотнем, – Он хотел было качнуть головой, но понял, что его рога вот-вот проломят потолок моей мастерской. – Я не опасен и хорошо держу себя в руках… лапах.

В маленьких черных глазах, смотревших на меня, я вдруг увидел мольбу и сожаление.

– Вас не затруднит сложить все мои цепи и новые замки в суму? – спросило чудовище.

– Не затруднит, – слабо ответил я.

Трясущимися руками я собрал в большую кожаную сумку остатки его оков. Протер старые, подходящие ему замки и доложил тридцать новых, медных и железных, благо в мастерской столько нашлось.

Выродок стоял посередине комнаты, не двигался и молча наблюдал за моими движениями. Он не нападал на меня, только слабо и устрашающе улыбался пастью, полной острых клыков.

– Благодарю вас, – чудовище приняло суму. – Я надену их сам, мистер Дей, где-нибудь подальше отсюда. Сколько я вам должен?

– Два шиллинга и три пенса, – уже совсем спокойно сказал я.

– Всего лишь?

– Столько же, сколько брал мой отец.

– Вы хороший мастер, – одобрительно кивнул Бильмо, и потолок затрещал от давления его рогов. – У меня нет с собой шиллингов, но есть золотой ключ. Вы примете золотой ключ?

– Да, конечно.

Выродок раскрыл огромную пасть и запустил когтистую лапу в глотку. Через секунду на полу мастерской лежал золотой ключ длиной в мою ладонь.

– Спасибо вам, Чарли.

– Вам спасибо, Бильмо.

Я проводил его к черному ходу: опасался, как бы он не разнес лавку.

Уже на улице я наконец набрался смелости и обратился к нему:

– Бильмо, зачем вам цепи? Вы же можете совладать со своей звериной природой и без них…

– Выродков не очень жалуют в городах, – глухо ответил он, поднимая печальные глаза к небу. – Люди думают, что мы безопасны, только когда полностью скованы. Нет толку их переубеждать – приходится скитаться так, в цепях… Мы снимаем их разве что в ночь Карнавала, но это случается так редко…

Он вздохнул.

– Вы хороший Часовщик. Как и ваш отец.

– Вы хорошо знали моего отца?

– Все мы знали… – он снова вздохнул. – Почти каждый выродок из моих краев был у вашего отца, Чарли.

– Может быть, вы знаете, куда он исчез?

– Не знаю, – сочувствующе покачал головой выродок, и его длинные рога, казалось, рассекли небо. – Знаю только, что его забрали к нам, но куда и зачем… В лесах ходили слухи о том, что сталось с Гарольдом Деем… Быть может, то же, что и со мной… и другими Деями…

– А что случилось с другими Деями? – настороженно уточнил я, пристально глядя на него. Ему будто стало не по себе от вопроса.

Холодный воздух обжигал легкие. Я ждал ответа.

– Я… – он замялся и снова посмотрел на луну. – Я, пожалуй, пойду, пока луна не поднялась совсем высоко. До свидания, Чарли.

Он встал на четвереньки, готовясь к прыжку.

– До свидания, – я изо всех сил старался скрыть разочарование. Я так надеялся получить хоть одну зацепку…

– Храни вас Бог, Бильмо.

– Бог давно отвернулся от меня, – хрипло и подвывающе рассмеялось чудовище, – а я от него. Никогда так не делайте, Чарли.

И через секунду он исчез в ночной темноте.

Выродок Бильмо стал моим первым клиентом из Зачеловечья.

Сказка для соловья

Бильмо открыл двери в неизвестный мне до сих пор мир.

Как позже я узнал, его называли Зачеловечьем. Иногда он представлялся мне отдельной страной, иногда – континентом, покрытым плотными еловыми лесами. Запертый в четырех стенах лавки, вынужденный исполнять чужие заказы, я ломал голову над тем, как выглядит этот мир и смогу ли я когда-нибудь взглянуть на него.

В моей голове Зачеловечье было сродни Богу: я знал о его существовании, но никак не мог увидеть.

Точно так же меня мучила мысль о том, что отпирает золотой ключ, которым выродок оплатил мои услуги. Я спрятал его в ящик можжевелового рабочего стола и, как это ни смешно, запер ключ на ключ. Иногда по вечерам я доставал его из ящика и рассматривал тонкую аккуратную резьбу: мастер, отливший подобное, в совершенстве знал ремесло.

Мне казалось, что я схожу с ума. По вечерам ко мне заглядывали самые разные существа – от гномов до босоногих коротышек. Я просил себя не удивляться происходящему, но получалось это из рук вон плохо. Одна фея очень разозлилась, потому что я как-то не так на нее смотрел. А как, спрашивается, я должен смотреть на девушку размером с дюйм, парящую ровно перед моим носом?..

В общем, галантности мне стоило бы поучиться.

И вот через три недели после ухода Бильмо, за несколько минут до заката, прозвенел колокольчик, и входная дверь хлопнула.

– Это часовая лавка «Темный Час»? – громко спросил молодой человек, широко улыбаясь. – Я пришел с другой стороны, если вы понимаете, о чем я.

– Да, – я оторвался от вечерней газеты и посмотрел на посетителя.

По нему нельзя было сказать, что он пришел «с другой стороны»: до этого на моем пути встречались только чудовища и всякая нечисть. Сейчас же у прилавка стоял прекрасный курносый юноша с золотыми волосами.

– Я Уильям, – он протянул бледную тонкую руку. – Принц Уильям.

Я стыдливо пожал ее – моя огрубевшая ладонь вся была в мозолях.

– Дей. Чарльз Дей, Ваше Королевское Высочество.

– Вы Дей! – воскликнул Принц, и лицо его осветила лучезарная улыбка. – Как мне повезло с вами! Поговаривают, что вы один из лучших Часовщиков во всем Человечье!

– Вы мне льстите.

– Нет, что вы, нисколько. Я лишь повторяю то, что слышал, – Уильям сиял, подобно соверену. – Я перейду к делу: понимаете ли, мистер Дей, я решил жениться на принцессе.

– Это похвально, – я одобрительно улыбнулся. На фоне блестящего, как новый пенни, Уильяма, я чувствовал себя неказистым старцем, жизнь которого должна была вот-вот закончиться.

– Так вот, мистер Дей, я обязан явиться к ней с праздничным подарком, а потому прошу вас: сделайте для нее механического соловья, который бы пел самые красивые трели на Земле. Вы сможете, мистер Дей?

Уильям выглядел смущенным, обеспокоенным и радостным одновременно. Его лицо отличалось от других необычайной живостью: глаза сверкали от восторга, алели уши и щеки.

Что ж, сделать игрушечного соловья в клетке, поющего какую-нибудь песенку, не составляло для меня особой сложности.

– Я сделаю его к среде. Это вас устроит, Ваше Королевское Высочество?

– Бесспорно! – счастливо воскликнул Уильям. – Можно заходить к вам каждый вечер и проверять, как идут дела?

– Конечно.

– Я приду завтра, после вечернего чая?

– Непременно.

– Сколько будет стоить ваша услуга?

– Два шиллинга и пять пенсов.

– Замечательно! Тогда до завтра! – и воодушевленный Принц исчез из лавки также стремительно, как и появился.

Сколько сказок про принцев и королей читала мне мать? Десятки, если не сотни и не тысячи, но ни в одной из этих сказок не было часовщика, который за два шиллинга соглашался бы сделать для будущей невесты механического соловья. Я чувствовал себя героем новой сказки, которая складывалась на моих глазах и полностью зависела от меня. В моих мозолистых руках был будущий брак Принца Уильяма.

Я приступил к работе. В первый же вечер мне удалось полностью сделать заводной механизм, однако он еще слабо походил на птицу. Для человека, мало понимающего в устройстве заводных игрушек, это был набор шестеренок с маленьким заводным ключом, кольцо которого я специально отлил в виде сердца. Выглядело это не слишком презентабельно, и, чтобы не расстраивать Принца после вечернего чая, я соорудил тонкую золотую ветвь, на которой должен был сидеть соловей.

Спать я лег только на рассвете.

В понедельник Уильям появился в лавочке ровно в пять часов тридцать минут после полудня.

– Как идут дела, мистер Дей? – его лицо было озарено светлым, почти детским любопытством.

– Пойдемте, Ваше Королевское Высочество, я покажу вам.

– Вы позволите мне ступить за прилавок?! – в голосе Уильяма звучало столько ликования, что снова стало неловко: так сильно он восхищался любой, даже самой мало-мальской ерундой. – Пустите меня в мастерскую?!

– Да, Ваше Королевское Высочество.

Не скрывая изумления и любопытства, Принц зашел за прилавок. Его глаза искрились, и он с огромным интересом рассматривал каждую встречавшуюся нам в коридоре, по пути в мастерскую, трещину.

– Это поразительно, мистер Дей! – по-детски завопил Уильям, осматривая соловьиную ветвь на маленькой медной подставке. – То, что вы делаете, невероятно!

Я показал ему заводной механизм, и он снова не смог сдержать восторга:

– Я ничего не смыслю в вашем деле, но это тонкая работа, – проговорил Уильям, рассматривая через лупу каждую шестеренку.

– Все для вас и вашей невесты, Ваше Королевское Высочество, – сказал я, вытирая грязные ладони о передник. Вдруг он снова решит пожать мне руку…

– Ах, невесты ли? – по лицу Уильяма пробежала тень, и он слегка нахмурился. – Вы же знаете, как это бывает: принцессы сами выбирают принцев, а мы только и делаем, что стоим в очереди и подносим дары…

– Не волнуйтесь, Ваше Королевское Высочество, – утешил я его, – ваш дар ничто не превзойдет, а лицом вы так же прелестны, как и душой.

Уильям смущенно покраснел.

– Спасибо вам, мистер Дей. Я зайду завтра, после вечернего чая?

– Непременно.

В эту ночь предстояло еще больше работы: я отлил корпус в виде маленького птичьего тельца. Потом сел за конструирование поющего механизма и потратил пару часов, чтобы составить трель неземной красоты, но непременно похожую на соловьиную. Пришлось изрядно постараться, чтобы аккуратно вставить заводной и поющий механизмы в корпус и накрыть их тонкими золотыми крыльями. Когда я завел еще безголовую игрушку, по мастерской полетела нежная, прекрасная мелодия. Я был несказанно доволен собой.

Работа увлекла меня, и я не заметил, как взошло солнце. На часах было семь утра, а это означало, что на сон оставалось меньше двух часов, и я, недолго думая, решил не подниматься наверх и вздремнуть прямо на рабочем месте.

Во вторник Уильям пришел ровно в пять тридцать после полудня.

– Добрый вечер, мистер Дей! – бодро поприветствовал он меня.

От недосыпа раскалывалась голова, я был хмур и зол. Бодрость моего заказчика раздражала. Если бы он сидел всю ночь над механической безделушкой за пять пенсов и два шиллинга, то от его радушия и счастья не осталось бы и следа.

– Добрый, Ваше Королевское Высочество.

Я снова провел его в мастерскую. Уильяма радовало все во мне и в мастерской. Он громко и безостановочно восторгался еще недоделанной работой, а мне хотелось выставить его за дверь как можно скорее и наконец отправиться наверх, к мягкой кровати.

– Вы выглядите уставшим, мистер Дей, – удрученно промолвил Принц, глядя на меня. – Могу ли я вам чем-нибудь помочь?

И тут во мне проснулась зависть. «Почему, – зло и горько подумал я, – я работаю, а принцесса, какой бы треклятой уродиной она ни была, все равно достанется маленькому парнишке, бледные пальцы которого ни разу не прикасались к шестеренкам?! Как он может мне помочь?! Сам выплавит голову для своей игрушки?!»

– Нет, что вы, Ваше Королевское Высочество, – проворчал я настолько едко, что мне самому стало совестно, и я добавил уже спокойнее: – Я просто не выспался…

– Тогда отоспитесь сегодня ночью, – мягко сказал Уильям, похлопав меня по плечу. – Я заберу соловья в четверг, после вечернего чая?

– Непременно.

– По рукам! – Принц довольно закивал. – А сейчас отдохните, мой друг. Вы заслужили отдых.

Мне стало совсем стыдно за свои мысли: все-таки Уильям был очень хорошим, пусть и странноватым парнишкой.

После его ухода я поднялся в свою комнатушку, упал на кровать и проспал больше двенадцати часов кряду.

В девять я открыл лавку и поспешил вернуться к работе в мастерской. Оставалось сделать не так много, но хотелось, чтобы мой соловей вышел лучше, чем у любого другого часовщика. Я представлял, как в королевских покоях принцесса любуется моей игрушкой и говорит, что она прелестна; как фрейлины передают ее из рук в руки, называют самой искусной и тонкой работой на их памяти; как король рассматривает ее в маленький монокль и тянет: «Неду-урно…»

Я отлил голову: она получилась размером с большой палец; вставил маленькие блестящие камешки вместо глаз, потратил уйму времени на то, чтобы сделать механизм, заставляющий голову соловья крутиться, а клюв – открываться. Готовая птичка полностью помещалась в мою ладонь. Я сделал для нее тонкие ножки из медной проволоки и усадил на ветку. Из золоченых прутьев соорудил клеть…

Это был самый маленький и самый изящный соловей из всех, которых я когда-либо делал.

В четверг, ровно в пять тридцать после полудня, дверь лавки с грохотом отворилась, снова надрывно зазвенел колокольчик, и внутрь лавочки влетел мой заказчик. Глаза его горели от нетерпения, щеки алели от восторга.

– Показывайте! – с порога велел он. – Показывайте, Чарльз!

Я с гордостью достал из-под прилавка небольшую золоченую клетку, в которой сидел золотой соловей.

– Попробуете завести сами, Ваше Королевское Высочество? – я был не в силах сдержать улыбку: таким трогательным и ребячливым показался мне сияющий от восхищения Принц.

– Конечно, – еле слышно прошептал Уильям. Он был вне себя от счастья, когда маленькая птичка, сидящая у него на руках, мотая головой и хлопая крылышками, исполнила самую прекрасную трель на земле.

Мы долго не могли распрощаться: Уильям рассыпался в благодарностях, и становилось неловко от его искренности. Я не сделал ничего, что заслуживало бы таких долгих почестей.

– Перевозите аккуратнее, – посоветовал я, передавая ему клеть. – Я делал все на совесть, но механизмы непредсказуемы и очень хрупки.

– Не волнуйтесь, я буду исключительно осторожен, – уверил Уильям и выложил на прилавок два шиллинга и пять пенсов. – Вот ваша плата, мистер Чарльз Дей.

– Можете называть меня просто Чарли, – я радушно ему улыбнулся. – Заходите еще.

– Непременно!

Я проводил его до выхода, открыл дверь. Уильям поставил клетку на пол и обнял меня на прощание.

– Вы великий мастер, Чарли, – тихо и очень серьезно сказал Уильям, – не будь я принцем, обязательно бы стал часовщиком.

Мне хотелось бы закончить эту историю как-нибудь так…

Принц Уильям вышел из лавки в четверг вечером и больше никогда в нее не вернулся. Моя соловьиная сказка подошла к концу, и оставалось только надеяться, что в нее впишут строку «и тогда Прекрасный Принц обратился к Часовщику, чтобы тот сделал ему механического соловья за два шиллинга и пять пенсов». Вечером в пятницу я пропил заработанный пенс в ближайшем пабе, а на Рождество мне пришло письмо с портретом, на котором был изображен Принц Уильям и его красавица-принцесса.

…но Зачеловечье, вопреки моим ожиданиям, распорядилось иначе.

В субботу в лавке не было ни одного живого человека, кроме меня. Стояла отвратительная погода: то шел сильный ливень, то моросил мелкий, противный дождь. Город затянуло туманом, в стекла бил ветер. А я сидел в теплой мастерской, перебирал и чистил инструменты – своеобразный способ праздного безделья – и попивал прекрасный эль. На душе было хорошо и приятно.

Ночь подступила к окнам так близко, что улицы не было видно – только черное марево, в котором одиноко светил желтый газовый фонарь.

Становилось холодно.

Я подкинул в камин пару дров, и пламя задорно затрещало, выкидывая в воздух снопы искр.

Сквозь этот треск я еле расслышал слабый стук в дверь.

Стучались не в лавку, нет… Стучались ровно в заднюю дверь мастерской. Стук был слабым, мерным, как будто капли падали с крыши.

За окном, во всполохе молнии, качнулся потухший газовый фонарь.

Все мое спокойствие как рукой сняло.

– Кто там? – медленно и внятно спросил я, незаметно взяв с каминной полки пустую бутылку из-под эля.

– Чарли, откройте, – послышался из-за двери бесцветный голос. – Это я. Принц Уильям.

– Минуточку.

Опыт знакомства с Бильмо подсказывал – бутылку лучше не возвращать на место. Я осторожно, почти не дыша, повернул ключ в замке и открыл дверь. За ней и вправду стоял Принц. Он был в одном пиджаке, вымокшем до нитки, хотя на улице было по-ноябрьски холодно. Цилиндр был как-то нелепо нахлобучен на его голову, натянут почти до носа.

На секунду мне поплохело – в руке Уильям держал сломанную, будто ее переехали каретой, клетку, в которой сидел соловей со свернутой головой.

– Можно я войду? – он смотрел абсолютно пустыми, стеклянными глазами, и тогда мне стало по-настоящему страшно.

– Да-да, конечно… – промямлил я, пропуская Принца внутрь. – Что-то случилось?

Его взгляд уткнулся в бутылку в моей руке.

– У вас есть еще что-нибудь? – хрипло спросил Уильям.

– Найду, Ваше Королевское Высочество…

Он медленно зашел. Он был как в бреду, но не пьян – от него не пахло алкоголем. Принц стоял посреди комнаты, неотрывно глядя в камин, пока я рылся по шкафам в поисках какой-нибудь спрятанной отцом бутылки виски. Виски не нашлось, зато нашелся джин.

– Вот, держите, Ваше Королевское Величество, – я протянул Уильяму стакан, но он поморщился и забрал у меня бутылку, а потом долго, зажмурившись, пил так, будто это был не джин, а вода.

Я молча ждал, пока он закончит. Наконец он оторвался от бутылки и сипло произнес:

– Она сбежала.

– Кто? – глупо переспросил я.

– Принцесса.

– Куда? Как? Расскажите по порядку, Ваше Королевское Высочество.

Он как-то странно усмехнулся:

– Да какое там Высочество, а? Какое у меня «Высочество», если я всю свою жизнь стою по очередям за какой-то там юбкой, а потом она…

Голос его надломился. Он запнулся и выпустил из рук перекошенную клетку. С громким лязгом она упала на пол, голова соловья, держащаяся неведомо на чем, отвалилась и покатилась по полу. Я оцепенел. Пять минут назад я планировал защищаться от Уильяма бутылкой, а теперь стоял и не знал, что делать.

– Она ведь, главное, согласилась, – тихо проговорил он, и из глаз его потекли крупные слезы, – а потом удрала! Уехала с каким-то музыкантом, понимаешь, Чарли? Забрала два платья, пару украшений и что-то там еще… Уехала… По дорогам… Я ей сердце и мир, а она… Дороги, танцы, музыка и… Да и к черту…

Я очень неловко прижал Принца к себе, и он разрыдался прямо в мое плечо, что-то неразборчиво повторяя. Моя беспомощность пугала – до этого мне не приходилось успокаивать даже простых юношей с разбитым сердцем, чего уж говорить о принцах…

– К черту девушек, – вдруг на удивление отчетливо заявил Уильям, – если они не могут увидеть настоящую красоту.

– Вы слишком устали, Ваше Королевское Высочество, – я легко похлопал его по спине, – да и откуда вам знать, все ли принцессы такие…

Я уверен, что если бы отец исчез несколькими годами позже, я бы понял Принца куда лучше. Мне легко представить себя шестнадцатилетним, упивающимся болью и слезами из-за неразделенной любви, но в моей жизни не было ни одной девушки: с четырнадцати лет я стоял за прилавком и без конца ремонтировал и мастерил часы…

– Да я и не хочу знать, – всхлипнул Уильям, отстраняясь от меня. – Знаете что, Чарли? У меня нет «высочества». Зовите меня Уилл, без всего этого. И знаете что? Я хочу стать часовщиком, Чарли.

– Вы пожалеете о своих словах завтра же утром, – постарался сказать я как можно мягче. – Ночь – мать всех советов, Уилл, слыхали?

Он кивнул, совсем по-детски вытер слезы кулаком, тихо бормоча себе под нос, что любви в его жизни, может, никогда и не будет, а часовое ремесло точно никуда не денется.

– Я буду вашим учеником.

– Поговорим об этом утром.

К моему сожалению, а быть может, и счастью, чуда не произошло. Ночь не принесла Уиллу нового и хоть сколько-нибудь здравого совета: с утра он только окреп в намерении остаться работать в лавке и постигать азы часового ремесла.

И вот так у меня появился подмастерье.

По старым правилам

Подмастерье из Уилла был так себе.

Он, как и любой сказочный принц, ничего толком не умел делать: поменять замок на цепочке было для него практически непосильной задачей. Но, несмотря на свою неумелость, он отличался большим упорством и трудолюбием. Долгая работа его не пугала, он с удовольствием брался за нее и, скрипя зубами, пытался довести всякое дело до победного конца. Он прекрасно подменял меня в лавке: его радушие привлекало клиентов, и я начал замечать, что на ремонт все чаще и чаще сдавали дамские часики и браслеты с неумело сломанными замками.

Девушки, по всей видимости, очень любили моего сияющего юного помощника.

Уилл приходил к восьми тридцати утра, открывал лавку и начинал принимать заказы. Все было устроено так: он принимал заказы, а я безвылазно сидел в мастерской и выполнял их. Иногда удавалось закончить пораньше, и в такие дни я выходил в лавку. Мы пили чай, расставляя чашки прямо на стеклянных витринах, и Уилл пересказывал самые актуальные новости Зачеловечья.

– Ходят слухи, – доверительно сообщал он мне, – что Великий Король собирается искать Святой Грааль. Думаю, перед этим будет еще один Карнавал…

– Карнавал? – переспрашивал я.

– В честь каждого нового рыцаря устраивают Карнавал, – объяснил Уилл, но тут же сменил тему: – Как думаете, Великий Король заедет к нам перед походом?

– Ну-ну, – украдкой улыбался я, – если отправляешься за Святым Граалем, лучше сходить к кузнецу: подковать свою лошадь и заточить острый меч.

– Ничего вы не понимаете…

Конечно, он был прав: я ничего не смыслил в жизни Зачеловечья.

По правде сказать, в последнее время я перестал толком понимать, кто я такой. Моя дневная жизнь осталась неизменной, я все еще жил в маленьком городишке в тридцати милях от Лондона, работал часовщиком с девяти утра и до заката.

Жизнь ночная больше напоминала хаос. Все реже по ночам я оказывал услуги именно часовщика: теперь я просто стал разнорабочим, выполняющим все прихоти моих зачеловеческих клиентов. В лавку нет-нет, да и заходила какая-нибудь ведьма, требующая выгравировать на котле дарственную надпись. Однажды даже заявился крысолов – ему срочно нужна была мышеловка, и пришлось потратить два с половиной часа на ее создание.

Словом, я бы абсолютно не удивился, если бы после заката в лавочку наведался сам Король Артур и потребовал отлить подковы для его коня.

Двойственность моего положения удручала. Вопрос «Кто я такой?» возникал в голове все чаще. Сон, теперь и без того короткий – я уходил спать к трем ночи, а просыпался к восьми утра, – стал беспокойным. Кто я? Часовщик или просто слуга? Человек или часть Зачеловечья?..

После вечернего чая поток покупателей обычно сходил на нет. Я звал Уилла в мастерскую, где учил его рисовать и разбирать чертежи, отливать грубые детали и складывать самые простенькие механизмы из пары-другой шестеренок. Полтора часа занятий действовали отрезвляюще. Любимое дело успокаивало, да и старания Уилла несказанно радовали. Он внимательно слушал теорию и прекрасно все понимал. Подводила практика: тонкие бледные королевские пальцы не были созданы для работы с мелкими прихотливыми деталями. Урок я заканчивал ровно в восемь тридцать вечера, ученик откланивался, подметал лавку перед уходом (подметать у него получалось пока что лучше всего) и уходил домой в Зачеловечье. Мне оставалось только ждать ночных клиентов.

Так мы провели два с половиной месяца.

В понедельник, во время вечерней работы с чертежами, Уильям был на удивление рассеян. Признаться, я никогда не замечал за ним такой суетливости и обеспокоенности – он беспрестанно грыз карандаш, вертелся на стуле и долго не мог высчитать необходимые параметры для махового колеса, потому что постоянно ошибался в арифметике.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Примечания

1

В переводе автора.

Вернуться