Евгений Долгих
Земля Асфальт

Copyright © 2026 Текст: Евгений Долгих

Copyright © 2026 Обложка: О.В. Милешкина "Путь к себе"

Copyright © 2026 Издательство Aegitas

«Когда я вернусь…»
Предисловие

За XX век русская литература совершила немало головокружительных кульбитов. Судите сами: в 1934 году естественное развитие литературы в нашей стране было прервано навязанным всем писателям «сверху» социалистическим реализмом. Настало золотое время для графоманов и совсем недавно вывалившихся из гнезда Молодой Гвардии и РАППа пролетарских писателей. Мастерам художественного слова пришлось подвинуться или выбрать одно из возможных убежищ. Например, уйти в переводы или в детскую литературу. Годы соцреализма не прошли даром – даже в литературе шестидесятников нет-нет да и мелькнет знакомая фабула о перевоспитании и становлении неопределившегося героя. Да и возвращения к нормальному эволюционному пути в хрущевскую «оттепель» не случилось. Вместо модернизма, а следом постмодернизма советская литература ринулась в реализм, без всяких приставок «нео» – уж больно хотелось истосковавшимся писателям и читателям правды. Настоящих, а не фальшивых колхозов; войны, которая ничем не напоминает эдакую легкую прогулку по фронту, описанную каким-нибудь Панферовым; города, где непростые проблемы решаются с драматизмом на уровне Чехова. В девяностых страну запоздало «захватил» постмодернизм с его всеохватывающей иронией и насмешками над всеми и вся. А что теперь, в веке двадцать первом?

Без конца «якают» ученики Лимонова, других несет в русскую хтонь, воспетую Мамлеевым, третьи привычно пытаются приблизиться к хитросплетениям прозы Набокова, их немало… Появилась и любопытная тенденция: филологи, взявшиеся за перо. В литературоведческих кулуарах даже слышно загадочное словосочетание «роман филолога». Оставив в стороне сомнительные термины с такими же мутными дефинициями, констатируем: да, среди писателей последних двух десятилетий нашего брата-филолога не так уж и мало. Да и удобно же! Вот, скажем, писал ты статьи да монографии по тому же социалистическому реализму. Почему же не взяться за клавиатуру и не настрочить соответствующий роман? Рецепт-то известен. А специалисту по Серебряному веку несомненно хочется в Сологубы или в Белые, и он тоже пишет роман. Красивый, сложноустроенный, модернистский. Но присутствует во всех этих книгах нечто, что напоминает холодный расчет. Наблюдений ума холодного в них хватает, а вот «сердца горестных замет» жуткий дефицит.

Евгений Долгих по образованию тоже филолог, хотя важнее, наверное, то, что автор много лет работал журналистом. Отсюда и его стиль, понимаемый по Р. Барту, то бишь жизненный опыт, отчетливо ощущаемый в письме. Его прозрачная и ясная проза на фоне тяжеловесных модных неомодернистских опусов воспринимается как нечто необходимое, нужное. Так в свое время после постмодернистских игрищ читался роман Алексея Иванова «Географ глобус пропил» – оказалось, что реалистическое повествование все еще может приносить читателю радость и вызывать закономерные вопросы: а почему раньше до этого никто не додумался? Неужели так можно было?

Некоторые тексты из дебютной книги Евгения Долгих прежде публиковались в журналах «Русское эхо», «Смена», «Аврора», «Юность», но думается, что правильнее всего читать их как цикл, эти вещи, словно причудливый паззл, действительно складываются в замысловатую картину.

Книга, которую вы сейчас держите в руках, делится на две части: «Земля» и «Асфальт». Перед нами традиция, идущая в отечественной литературе еще от «Бедной Лизы» Н. М. Карамзина, традиция противопоставления города и деревни. Хотя, забегая вперед, предупрежу, что разделение это в какой-то мере условно. Рассказ «По собственному желанию» и повесть «Чистый четверг» из второй части посвящены возвращению героев в родные края, в деревню, к той самой земле, и в повести этой самой земли куда больше, чем асфальта, города там совсем немного. Ну а уж антиутопический рассказ «Седьмой» из второй части явно вырывается из границ современной асфальтовой жизни. Стоит отметить, что нет в этих произведениях и следа от примитивной антитезы города и деревни, согласно которой все дурное гнездится в городе, словно хищник в засаде, поджидая деревенского человека, чтобы мертвой хваткой вцепиться в него и навсегда испортить добрый крестьянский нрав, а то и погубить жизнь несчастного. Автор смотрит на городское и деревенское бытие человека шире, напоминая этим позицию Федора Абрамова, но при этом в книге нет ничего вроде поздней «чернухи» деревенщиков, хорошо знакомой нам по некоторым вещам Виктора Астафьева. Евгений Долгих, как и его центральные персонажи, пытается в каждом герое разглядеть человеческое начало. Надежда, необходимая читателю в любое время, в этой прозе есть.

Открывается цикл интересным сплавом фантастики и реализма в рассказе «Сапоги для отца». В интригующем и отчасти мистическом сюжете новеллы нашлось место и для размышлений о непонимании между поколениями, о разрыве связей между городом и деревней, и для яркого персонажа по имени Тод Нитремс (попробуйте-ка расшифровать этот никнейм), будто залетевшего со страниц «Мастера и Маргариты».

В «Чужой жизни» пожилых супругов Митрия и Александру автор помещает в Большое Время: тут и Первая мировая, и Гражданская войны. Неспокойная совесть не дает Митрию беззаботно жить, заставляя постоянно перематывать в памяти постыдный эпизод из прошлого. О человеческой памяти и совести Е. Долгих удается говорить без пафоса, негромко, на манер лирики Николая Рубцова. Наверное, лучшая похвала автору реалистического текста – это эффект вчувствования в чужую боль. Да, произведение нелегкое, но абсолютно вневременное.

Так получилось, что героиня следующего рассказа «Комиссарша» Наталья – дочь Пелагеи как в прямом, так и в переносном смысле. В переносном потому, что уж больно много общего у Комиссарши с центральным персонажем повести «Пелагея» Федора Абрамова. И Пелагея у Абрамова, и Наталья у Долгих живут исключительно для себя, нещадно эксплуатируя, доводя до болезни своих спутников жизни. Правда, финал «Комиссарши», показывающий запоздалое прозрение героини выглядит все же оптимистичнее концовки повести Абрамова. Автор «Земли и асфальта» верит, что даже в такой героине осталось что-то человеческое, позволяющее сорвать завесы эгоизма с окружающего мира.

Ну а герой следующей новеллы Степка Дягилев – это уже типичный шукшинский «чудик», тот самый святой, без которого не стоит село. Кстати, даже в футуристическом «Седьмом» Евгений Долгих передает своеобразный «привет» Шукшину – явно неслучайно мелькает там словцо «срезал» – заглавие одного из самых известных рассказов автора «Калины красной».

Правдоруб Ваня из «Троицы в Даниловке» пробуждает бывших сельчан от праздничного морока, его шутливая речь, наполненная горькой иронией, заставляет собравшихся на праздник сплотиться и изгнать чужого, председателя, возомнившего себя хозяином этой земли. В рассказе сполна проявляется фирменная черта стиля автора: меткие замечания о русском характере. Например: «Русский человек, он ведь и к веселью сначала примеривается – нужно ему настроиться, собраться, раздразнить себя долгожданной радостью. Чтоб уж дать как следует…» Как точно сказано! Не правда ли?

Проникновенно написаны диалоги двух односельчан в новелле «На круги своя…». Александр Владимирович и бывший учитель Виктор Васильевич, два пожилых человека, у каждого из которых своя позиция, своя правда и свое отношение к малой Родине. Почему один из них уехал, а другой остался в родном селе? Что стоит за этим решением? Грустной иронией окрашена трактовка Виктором Васильевичем слова «пережиток»: «Да, деревню действительно пережил! Кукую теперь тут…»

Завершается часть «Земля» повестью «Бритва» с замысловато выстроенной композицией. Автор оперирует действием сразу в нескольких временных пластах, показывая связь между ними. И связывает их (несколько мистически) бритва, выполняющая роль роковой, на манер Пушкина, вещи. В бритве заключены и смерть, и жизнь, и сам человек с его непростой судьбой. В «военной» главе рассказа очевидно влияние окопной прозы, потому что Великая Отечественная показана буднично, из тех самых окопов, в которых балагурили между сражениями герои первых и лучших повестей Юрия Бондарева.

Сюжет о возвращении становится, пожалуй, основным для второй части – «Асфальта». В этом плане стоит отметить откровенно каламбурное заглавие рассказа «По собственному желанию». Конечно же, знакомая многим официально-деловая формулировка в трудовой книжке в большинстве случаев лжива – вот и главному герою Петру Баскакову приходится писать «по собственному», хотя никакого желания уходить с работы у него не было в помине. Однако в контексте повествования казенная формула неожиданно обрастает правдивыми коннотациями. Она начинает означать фольклорное «по щучьему велению, по моему хотению»: не найдя себя в городе, не найдя понимания в семье Петр исполняет свое желание, возвращаясь в родной деревенский дом. Собственное желание действительно реализуется, перестает быть фикцией из заявления, написанного по образцу. В тексте очень точно даны приметы времени, обратим внимание на следующий скрупулезно прописанный интерьер: «Петр тяжело опустился в старое кресло с засаленными подлокотниками. Тут же, рядом, тикали большие часы – уродливая китайская подделка «под старину», купленная когда-то на рынке просто потому, что были сломаны старые, а эти – большие, да и дешево». Вот и городская жизнь Петра оказывается некой подделкой, только не под «старину», а под настоящее, подлинное бытие.

Замечательная повесть «Чистый четверг» показывает, что не всякое возвращение к корням проходит гладко. Олег Урюпин, решивший жить в родном деревенском доме, сталкивается с массой проблем: тут и сектанты, и агрессивные «зависимые» и общая атмосфера непонимания. Дескать, зачем ты, городской, приехал к нам? Особенная изюминка повести: бесконечные обсуждения отъезда Олега в сетевых чатах. Обсуждение, который может посмотреть всякий – это, казалось бы, явная антитеза сокровенности деревенской жизни. Но дело в том, что личные границы героя и в реальной жизни постоянно нарушают назойливые соседи. Ну а красноречивым намеком на финальную развязку становится отсылка к повести «Пожар» Валентина Распутина. Концовка «Чистого четверга» приобретает мистический характер, а сон Олега будто бы врывается в реальность.

Еще одна характерная черта прозы Евгения Долгих – мастерское использование образного параллелизма, которое очевидно в повести «Чистый четверг»:

«Шли за гробом по пустой деревне. Снега до сих пор не было, и от серого неба, от комьев мерзлой грязи на раскисшей дороге, от темных, слепых окон изб на душе было тоскливо, неуютно и жутко. Олег впервые почувствовал себя по-настоящему беззащитным. У края могилы, с первой брошенной в яму горстью земли, он с горечью понял: оборвалась последняя живая нить, что связывала его с собой прежним, с теплым миром детства. Заиндевевший грунт бился о крышку глухо и жестко, с сухим, окончательным стуком».

Думается, что именно «Чистый четверг» – главная вещь в книге, непростая, жутковатая и в этом своем бытовом ужасе крайне убедительная.

Поиск героями справедливости – еще одна сквозная тема «Асфальта». Персонажи Долгих отчаянно хотят разобраться в ситуациях, подкидываемых жизнью. Это люди, которым не все равно, пусть это и выглядит странно. Поэтому очередной, на этот раз уже городской «чудик» Сергей пытается разоблачить профессионального попрошайку, натыкаясь на массу неприятностей («На билет»). Случайный очевидец событий из сценария «Должок» вступает в схватку сразу с двумя коллекторами, а герой-повествователь из новеллы «Компенсация ущерба» не находит себе места, пока не удостоверяется в том, что повредивший его машину вор не забит до смерти собственным отцом. Состояние непокоя, рефлексии характерно для героев «Асфальта». Впрочем, и тема рока, судьбы, мелькавшая в «Земле» здесь тоже налицо: недаром неудачливый коллектор Валера в финале сам попадает в клиенты, а стало быть, и в рабы той самой конторы «быстрозаймов», долги для которой отправлялся выбивать («Должок»).

Влияние прозы Сергея Довлатова ощущается в «Премии», аллюзий на известный сценарий Александра Гельмана с тем же названием искать здесь не стоит. Прежде всего, всплывают ассоциации с довлатовской «Зоной»: здесь и герой-интеллигент, попавший в чуждую для него среду, выполняющий роль рефлексирующего наблюдателя, и фигура антагониста – зловещего Коршунова (фамилия явно выбрана не случайно – с однофамильцем Митькой из «Тихого Дона» Шолохова у крановщика много общего) напоминает воров в законе из повести Довлатова, да и конфликт Димки Черемисина с начальством заставит вспомнить некоторые сцены из произведений автора «Заповедника». Правда, на этот раз попытка восстановить справедливость заканчивается сущим зверством именно со стороны правдоискателя Димки. Смотрится этот бунт Черемисина иносказательно и типически: вот что бывает, если как следует «разбудить» простого работягу – он не только начнет, что называется, «качать права», но в протесте своем дойдет до крайней стадии жестокости, за что впоследствии сам же и поплатится.

Бунтует в антиутопическом мире будущего и один из героев заключительного рассказа «Седьмой» Ноймайр. Этот Ной из «дивного нового мира» хранит в своем ковчеге метафоры и поэтические впечатления. Впрочем, система в новелле настолько многоступенчата и сложна, что любой бунт становится подконтрольным, видится неким экспериментом, пусть и неудачным, но позволяющим подготовить программу к любым вызовам. Важно, что заключительный рассказ демонстрирует, что Евгений Долгих прекрасно ощущает себя и в рамках научной фантастики, было бы крайне интересно посмотреть на подобные эксперименты автора в будущем. Удачные мистические элементы в текстах и финальная антиутопия позволяют предположить, что рамки реализма несколько тесны для писателя.

Герои произведений Евгения Долгих люди беспокойные – они задаются нравственными вопросами, нервничают, ищут. Ищет и сам автор, экспериментируя с «деревенской» и «городской» прозой, ироническим дискурсом в духе Довлатова, мистикой и фантастикой. Этот поиск весьма любопытен и художественно убедителен. Перед нами отлично написанная проза, которую стоит внимательно почитать. И тогда читатель, возможно, как и когда-то его коллега из прошлого воскликнет:

– Как хорошо! А что – разве так можно было?

Константин Поздняков,

доктор филологических наук

Земля

Сапоги для отца

Дождь начался под утро. Несколько минут темное, низкое небо будто раздумывало, стоит ли расставаться с приятной тяжестью туч, как вдруг редкие капли легким шорохом возвестили о грядущем ливне – и через мгновение голые ветви яблонь в саду уже гнулись под тяжестью сплошных, холодных потоков.

Игнат проснулся от первого стука тяжелых капель о жестяную крышу. Раньше, в детстве, он очень любил этот мерный гул, доносившийся из сеней даже сквозь плотно закрытые двери. Так хорошо и покойно было на сердце в час затяжного октябрьского ненастья, когда с утра топилась в избе печь, затевался домашний хлеб, размеренно отсчитывал минуты будильник с потрескавшимся стеклом, а на столе, на старой, выцветшей скатерти, сушились яблочные дольки, издавая слегка щекочущий ноздри пряный дух… Внизу, у теплого бока голландки, лениво умывалась кошка, изредка косясь на шипящий и хрипящий радиоприемник. Размеренный, полный достоинства мужской голос сквозь шорохи и штормы эфира неторопливо вещал о малопонятных ему, еще совсем маленькому мальчику, вещах – о зерновом эмбарго, западном милитаризме, прогрессивно-настроенной левой общественности города Лиона…

Скрипела дверь – и в избу, точно медведь, вваливался промокший отец. Быстро скидывал тяжелый резиновый плащ, темно-зеленые военные брюки – вся эта одежда потом долго сохла на грубой скамье у печи – и, переодевшись в сухое, уже по-домашнему садился пить чай, вернее, душистый отвар из смородиновых листьев…

«Куда делась та жизнь? – тоскливо думал Игнат, вглядываясь в потрескавшуюся побелку потолка. – Утекла, сквозь пальцы просочилась… Словно и не было ничего!» Будильник равнодушно показывал, что до подъема еще есть время – всего-то без двадцати пять, сорок минут отдыха, это не шутки… Игнат и сам не заметил, как снова провалился в сон…

…И снова он оказался в общей комнате родительского дома, где стояло радио и большой стол подле старого зеркала с мутным зеленоватым стеклом… Только теперь в комнате было сыро и промозгло. Старые обои, отошедшие на стыках, набухли от невидимой влаги, рвавшейся наружу, и казалось: ткни в трухлявую стену пальцем – гнилое дерево мягко поддастся, и рука по локоть провалится в липкую, холодную сырость, в черную труху тлена… Чувствовалось, будто дождь идет не снаружи, а здесь, в доме, прямо с потолка. Ледяные капли били по лицу, стекали за воротник, собирались леденящими ручейками по спине, и все тело пронзал подлый, трусливый озноб – уже не от холода и не от сырости, а от щемящего чувства непоправимой, страшной беды…

А за окном, сквозь сплошные струи воды, клубились тяжелые тучи, будто вплотную нависшие над размытой дорогой, избитой колесами телег и ухабистой от следов-оспин коровьих копыт. В комнате почти нет света, и даже покрытый серебром образ в углу погружен во мрак, застыл в скорбном молчании. И почему-то смотреть на знакомые с детства вещи и предметы в этом полумраке становится страшно. Все кажется чужим, брошенным, ненужным, как оставшаяся от покойника одежда. И в самом сердце, там, где бьет источник жизни, рождается смертная тоска – точно червь, вгрызающийся в мякоть спелого плода. Начало конца…

И броситься бы наутек, без оглядки, хлопнув в сенях тяжелой, обитой бычьей кожей дверью, и бежать под дождем через ветлы, степь, овраг – туда, к летнему стану с отарами овец и их пастухами, механизаторами, возящимися у теплых, тяжело фыркающих грузовиков, полных зерном, с веселыми доярками в платках и безмолвными, вечно жующими траву коровами… Но убежать нельзя, нужно дождаться отца. Странное дело, его сегодня долго нет, ведь обычно он так пунктуален… И делается совсем жутко, когда сквозь раскаты грома доносится его слабый кашель из-за картонной загородки, где у печи стоят родительские железные кровати со скрипящими панцирными сетками… Когда же он прошел? И что ему делать в постели в такой час?

– Игнат… Игнат! – тихо зовет отец, невидимый за горбатой, изъеденной жуком перегородкой.

Невесть откуда взявшийся в комнате ветер колышет тюлевую занавеску, заменяющую в небольшом проеме дверь. Пахнет мокрой землей, ржавым железом, папиросным дымом, но за тонкой стенкой тепло, сухо и покойно. Узкое пространство спаленки озарено желтым колеблющимся светом керосиновой лампы. В углу стоит пустая, аккуратно заправленная кровать. Рядом, прижавшись плечом к печи, на табурете сидит отец в потертом лейтенантском мундире, с потускневшими орденскими планками. Форма его насквозь мокрая, будто он только что искупался в озере. С рукавов течет. Лицо и руки перепачканы землей, ошметки рыжей грязи облепили босые ноги.

– Здравствуй, Игнат, – кротко, будто самому себе, говорит отец.

– Здравствуй, папа, – шепчет Игнат, дрожа всем телом.

– Что, сынок, дождь на улице? – спрашивает отец, вздыхая как-то горестно, даже обреченно.

Игнат лишь молча пожимает плечами, косясь на грязные ноги и запачканный глиной и песком пол.

– У меня будет к тебе просьба, сынок, – произносит отец, плотнее прижимаясь к печи.

Игнат вопросительно смотрит на него, ежась от холода промокшей насквозь рубахи.

– Возьми с собой сапоги. Здесь очень мокро, – говорит ему отец. – Я промочил ноги.

– Какие сапоги, папа? Кто же дома в обуви ходит? – удивляется Игнат и делает шаг вперед.

Но отец быстро вскакивает со стула и начинает пятиться к стене. Глаза его округляются от ужаса при виде протянутых к нему Игнатовых рук.

– Что ты, что ты, сынок, рано… – шепчет он, пряча руки за спину.

– Да ты что? Обезумел, батя? – смеется Игнат. – Дай я с тебя гимнастерку сниму! Ведь мокрая же!

– Не подходи, Игнат! – вдруг истошно кричит отец, отступая. – Рано нам с тобой встречаться! Ведь я не знал!.. Я просил у них всего лишь сапоги! Не нужны мне они, если такой ценой!..

Игнат пытается обхватить отца руками, но тот ловко уворачивается, прыгает на кровать, пачкая грязными ногами простыни и подушку. Игнат в растерянности смеется, глядя, как мечется отец – вдруг такой старый, маленький, мокрый…

Шум дождя все усиливается; слышно, как крупные капли, точно камикадзе на истребителях, таранят старую жестяную крышу. Снаружи грохочет и воет чем-то разгневанная стихия, но сквозь этот жуткий шум Игнат все же четко слышит слова отца:

– Не ходи к Ясному. Это ловушка…

Игнат в недоумении отступает. От мощных ударов стихии с лязгом и скрипом рушатся деревянные перекрытия под крышей. Обломки бревен, листы железа, пакля, перемешанная с черной вековой пылью, обрушиваются на Игната. Он жалобно кричит, пытается прикрыться тонкими мальчишескими руками, но, получив смертельный удар тяжелой тесаной балкой, падает и тут же исчезает под грудой обломков…

…Игнат открыл глаза и почувствовал, что подушка под правой щекой намокла от слез. Снаружи тихо моросил ослабевший дождь. Слышно было, как в палисаднике тихо шуршали остатками мокрых листьев вишни. Маленький будильник на ночном столике невозмутимо тикал, мигая зелеными цифрами в предрассветном сумраке.

«Пять тридцать. Заспался…» – поморщился Игнат и, стараясь не разбудить жену (ей можно было спать еще целых полчаса), плавно приподнялся и сел на краю кровати. Откинув одеяло, тихо спустил на деревянный пол ноги. Холодные доски помогли быстрее проснуться.

– Ты плакал во сне, – тревожно сказала жена. Она, видимо, проснулась раньше и успела заметить его беспокойный сон. С этой стороны реальности.

Игнат почувствовал себя неловко. Словно мелко нашкодивший школьник, пойманный строгим завучем.

– Отец приснился, – не оборачиваясь, объяснил он. – Сапоги просил зачем-то…

– Отец? – переспросила жена, зевая. – Чепуха какая… Зачем ему сапоги? Он же давно умер…

– Давно… – задумчиво согласился Игнат. Почесав большими сильными пальцами шею, добавил, будто только что вспомнив: – В семьдесят девятом году…

Он быстро поднялся с кровати, мягко ступая, подошел к стулу, на котором с вечера висели рубашка и теплые брюки. Свернул одежду в охапку и, выходя в сени, тихо бросил:

– Ты отдыхай еще… Я пошел телят поить.

Жена не услышала этих слов. Повернувшись набок, торопливо досыпала оставшиеся минуты.

Игнат вышел на крыльцо налегке, даже не набросив куртки. Это был своеобразный утренний ритуал: быстро обойти хлев, овин и конюшню, посмотреть, все ли в порядке, долить, где нужно, воды. Насыпать овса или фуража – это уж после… После завтрака. Хозяйство его было большим. Ради него, собственно, Игнат и строился подальше от людей – на самом краю деревни. Чтобы не ютиться, а сделать загоны для скотины попросторней, выстроить большой светлый дом с террасой, поставить гараж, срубить баню, со временем возвести птичник… И все в общем-то сложилось, как хотел того Игнат, и даже больше… Чувствовал он, что живет на этом свете не зря, и что успел сделать к своим пятидесяти девяти годам поболе многих.

Одно только обстоятельство не давало ему покоя – дети. Дочь и сын его давно уже выросли и уехали в город. Имели свои семьи, работу. Он помогал им, как мог – продуктами, деньгами… Каждое лето ждал в гости. Но в ответ получал лишь редкие телефонные звонки да фотографии внуков. Отдыхали дети, как правило, за границей.

– Стали мы с тобой, мать, родственниками на расстоянии, – усмехаясь, говорил он жене во время скучных зимних вечеров, когда только и оставалось, что пить чай да бессмысленно пялиться в телевизор.

– Одного только не пойму, – продолжал он. – Чего они шарахаются от нас, как от чумных? Чем мы им не угодили? Пахнем плохо? Воли-то сколько здесь! Воздуху! Сады, поля, речка, степь, лес – все свое, родное! Неужели совсем не тянет домой? Неужели какой-то Египет милее?

– Может, и милее… – отвечала жена. – Мы же с тобой нигде не были. Как мы можем сравнивать?..

Игнату становилось горько от таких ответов. Умом он понимал, что дети – люди совсем другого поколения, живущие совсем другой жизнью, с другими ценностями и, как теперь говорят, нравственными ориентирами. Да что там греха таить – между ним и детьми пролегала целая пропасть непонимания. Но если они спокойно относились к тому, что отец, как они выражались, «давно отстал от жизни в своей деревне», то сам он мучился от этого разлада. И все пытался понять, почему он – человек честный, неглупый и работящий – оказался на обочине этой новой жизни и за что заслужил холодное безразличие со стороны самых близких людей.

– Нет, мать, ты мне ответь! – заводился Игнат. – Чем мы заслужили такое презрение? Почему стали пустым местом? Я приезжал в тот раз к Пашке гуся отдать… Так они меня даже за стол не посадили! Так… чайку плеснули! И внука, говорят, не надо трогать! Щас, говорят, бактерию младенец может прямо с одежды подцепить! Тем более, вы, говорят, с улицы!.. А мы его на руки никому не даем! Это они мне. Деду! Да нас в семье семеро детей росло! Дома все родились. Бабка роды принимала. Ничего, выросли! Спали, где придется, ели, что придется – ничего не подцепили!.. Я в свои годы быка-двухлетку ударом могу уложить…

Жена лишь скорбно поджимала губы. Ей было жалко всех. И Игната, и неразумных детей.

– Посидели полчасика, телевизор посмотрели… Они мне и говорят: ну все, папа, нам нужно в торговый центр собираться! – печально заключил Игнат. – Мы, говорят, вам сообщим, если нужно чего будет… Обратно ехал, подумал: руль что ли отпустить?.. До первого столба…

Игнат, придерживая ведро, вошел в темный хлев. Воздух здесь был тяжелый, но приятный, влажный, пропитанный теплым молочным паром. Одна из коров, Дочка, лениво подбирала языком из кормушки сухие травинки и неторопливо пережевывала. Вторая чинно дремала в углу, в позе кошки, грациозно поджав под себя копыта. Два теленка, опустив головы на пол, лежали рядом. При появлении Игната они быстро и неуклюже поднялись.

– Ну-у… – успокоил их Игнат. – Чего всполошились? Доброго утра вам!

Он быстро налил воду в поилку, сделанную из большой автомобильной шины. Подкинул в кормушку сена, бегло осмотрел потрескавшееся на днях у коровы вымя и снова вышел на скотный двор.

Нехотя светало, однако тучи еще не разошлись – лишь просветлели. Дождь превратился в слабую морось, и мельчайшие ее капли, попадая на лицо, оказывали приятное освежающее действие. Игнат поднял лицо к небу и с наслаждением ловил прохладную чистую влагу. Он вдруг почувствовал себя молодым, полным сил и энергии.

Вспомнилась первая после армии весна. Цветущие яблони, сочная молодая трава, необъятные черные поля, от которых на ярком солнце шел пар… И Нина, молодая, веснушчатая, красивая до боли в зубах. Дождавшаяся… И как он дрался потом за нее возле клуба, как догонял в темноте какой-то мотоцикл, и как на него бросались с вырванными из забора кольями. И как она вела потом его под руки, шатающегося, всего в крови, отмываться… И порванная рубашка лоскутками развивалась на холодном весеннем ветру… Отец потом долго ругался за испорченную одежду. А когда отошел, с плохо скрываемым удовольствием буркнул:

– Так им и надо, пижонам даниловским! Мы всегда их гоняли…

«Ведь не было у меня, по сути, никого дороже и ближе него, – с изумлением осознал вдруг Игнат. – Ни мать, ни братьев не любил я так сильно, как его… Нет, конечно, дороги они мне по-своему… Но отец… Я же на кладбище даже не смог пойти, просто выл несколько дней дома от горя… Из петли вынимали… Может, оттого и не хватило на своих детей любви? Может, за эту любовь свою и расплачиваюсь?..»

От тягостных раздумий его заставил оторваться шум, доносившийся из конюшни. Игнат всю жизнь держал лошадей, но сейчас за ненадобностью распродал табун, оставив лишь старую, но довольно бойкую кобылу Селедку и молодого жеребца по прозвищу Ясный, данное ему за отличные качества породы. Он услышал, что лошади были чем-то сильно обеспокоены: кобыла тревожно фыркала, а ее молодой и бесстрашный сын и вовсе с громким ржанием бился о доски деревянной клетки. Беспокойство в конюшне учуяли и собаки. В дальней псарне зашелся лаем Верный – кобель гончей, основной спутник Игната на любой охоте.

– Что за черт… – пробормотал Игнат, распахивая двери.

То, что он увидел в следующую минуту, было настолько неожиданным и нелепым, что он сначала даже не поверил своим глазам. У самого стойла Ясного стоял, вернее, уже почти висел, перегнувшись через деревянную перегородку, некий господин в старомодном болоньевом плаще, резиновых сапогах, галстуке и шляпе. Одной рукой он протягивал жеребцу кусочки сахара, второй аккуратно прижимал к груди пухлую папку с тряпочными тесемками. Неизвестный был похож на председателя колхоза, какими их обычно изображали популярные артисты в черно-белых советских фильмах. Он и двигался как-то картинно: комично раскачивался на перегородке, жевал губами, изображая, видимо, как вкусен сахар, если положить его в рот, выгибал спину. Ясный в страхе бил передними копытами по земле, налетал крупом на стену.

В замешательстве Игнат даже не понял, что обратился к постороннему человеку, неизвестно как, когда и с какими целями проникшему в его конюшню, на «вы».

– Что вы… здесь делаете?.. – деревянным голосом вымолвил Игнат.

Неизвестный обернулся, продолжая держать руку вытянутой, и устремил на Игната внимательный взгляд поверх маленьких очков в изящной старомодной оправе. Как будто в чем-то удостоверившись, его круглое, до этого ничего не выражавшее лицо расплылось в довольной улыбке.

– Ну, точно, Игнат Иваныч, – сияя от радости, он спрыгнул с загородки, бросив Ясному сахар прямо на деревянный настил. – А я вас жду, жду… Доброе утро!

– Кто вы? – сурово спросил Игнат, мучимый внезапно возникшей тяжестью возле сердца. – Как вас зовут, что вы здесь делаете?

– Да какая разница, как меня зовут? – засмеялся незнакомец, обнажив белоснежные зубы. – Ну, допустим, зовут меня… Тод Нитремс.

– Немец что ли? – удивляясь своему глупому вопросу, спросил Игнат.

– Да, пожалуй, что и немец, – чуть подумав, ответил странный гость. – Хотя вернее сказать: гражданин мира. Но это, Игнат Иваныч, сейчас совсем неважно. Важно то, что я прибыл сюда… за вами.

– В каком смысле? – холодея, шепотом произнес Игнат.

– В прямом. – Просто и кротко, сочувственно склонив набок голову в шляпе, проговорил гость. – Ваше время на этой земле вышло, Игнат Иваныч. Пора.

– Куда это «пора»?! Это что, розыгрыш такой? С утра пораньше? – попытался было засмеяться Игнат, но, заглянув в бездонные глаза Тода Нитремса, осекся.

Из прозрачных голубых глаз своего загадочного посланника на него смотрела неумолимая черная вечность. Он понял, что приговор ему был выписан и обжалованию уже не подлежал.

– А вы что же, сама смерть и есть? – спросил Игнат. Больше для того, чтобы убедиться – жив он еще или нет.

– В обывательском понимании этого слова – да, – охотно отвечал собеседник, внимательно следя за малейшими движениями Игната. – То есть, если иметь в виду мой непосредственный функционал. На деле же все несколько глубже…

– Это как?

– Да… так, – весело отмахнулся Тод. – Долго рассказывать…

– А почему вы такой?

– Какой такой?

– Ну… – помедлил Игнат. – Обычный…

– Пф… – сразу заскучал собеседник. – Как же вам проще объяснить? М-м… Ну, хорошо. К каждому смерть приходит в разном облике. По совокупности, так сказать, жизненных достижений. Каждому свое, как любили говаривать одни педантичные фанатики… Некоторым, знаете, что является? Я сам бы испугался! А хороших людей… Таких, например, как вы, стараются забрать быстренько, не страшно и по возможности не больно. Я сделаю одно признание…

Тут загадочный пришелец почему-то оглянулся на загончик, где уже не бился, но все еще выбивал копытами беспокойную дробь Ясный.

– Но это строго между нами, – подмигнул заговорщицки Нитремс. – Мы вас хотели во сне забрать. Чик! – и готово. Но мне захотелось с вами лично познакомиться…

– Почему же? – спросил Игнат, понимая, что удивляться чему-то в этом странном разговоре уже бесполезно.

– Романтичная вы натура, Игнат Иванович! – засмеялся Нитремс, обнажив ровный ряд верхних зубов. Но тут же посерьезнел. – И, к сожалению, уходящая. Скоро таких, как вы, уже совсем не будет. Кончается русская деревня. Впрочем, это уже немного другой разговор… Ну что, будем собираться в путь-дорогу?

Он опять улыбнулся, подмигнул, и вся его фигура выражала такое дружелюбие, что казалось: перед Игнатом стоит не Ангел Смерти, а старый армейский приятель, нагрянувший черт знает откуда, дабы предаться в компании бывшего сослуживца приятным воспоминаниям об ушедшей молодости.

– Вы ведь смерть! – невольно вырвалось у Игната. – К чему эти кривляния? Пришли, значит, делайте свое дело!

Нитремс с усталой снисходительностью покачал головой.

– Спокойно, спокойно. Я же говорю: тут все намного глубже… Я ж не сама смерть! Я лишь, скажем так, уполномоченное Министерством Смерти лицо. В мои полномочия входит лишь изъятие души и непосредственная доставка ее… Скажем так, в загробный мир.

– Министерство смерти? – переспросил Игнат. – Это как же понимать? Бюрократия и до того света добралась?

– Ох, и не говорите! – всплеснул руками Тод и начал торопливо развязывать на папке тесемки. – Тут ведь такая канитель! Рассказать – никто не поверит! Что бы вы подумали? Каждый шаг по бумажке! Рождение? Смерть? Только после получения соответствующей санкции. Вот, пожалуйста, и на вас бумага. Вчера выдали…

Он послюнявил пальцы и начал перебирать стопку пожелтевших ордеров с лиловыми печатями. Игнат успел разглядеть несколько резолюций: «Утверждено», «Отсрочить», «Дать второй шанс»…

– Ага! Вот! – Тод извлек из папки маленький мятый листочек и протянул его Игнату.

Тот жадно впился в несколько машинописных строчек. Документ, увенчанный сверху монограммой в виде двух скрещенных костей и черепа и готическим вензелем из трех букв MOD, гласил:

«Синютин Игнатий Иванович. Дата рождения: 15 августа 1951 года. Дата смерти: 12 октября 2010 года. Причина смерти: острая сердечная недостаточность». Далее лиловый штамп: «Утверждено». Под ним от руки каллиграфическим почерком приписка: «Основание: истечение срока пребывания на земле». И совсем внизу, также от руки, но красными чернилами: «Попытка апелляции: отклонена в силу слабой аргументации».

– Здесь нет никаких подписей, – прочитав короткий текст, протянул Тоду листок Игнат. – Любой приговор должен быть подписан. А эту филькину грамоту я, извините, признать не могу…

– Начинается! – раздраженно закатил глаза Нитремс. – Суд у вас, дорогой товарищ, еще впереди. И приговор будет, не беспокойтесь… Вам же предъявлен чисто технический документ. Он лежал в Божественной канцелярии с момента вашего рождения. Подошел срок, курьер из Учетного стола душ доставил письмо в наше министерство. Там назначили по вашему поводу совещание… Выбрали Справедливую Комиссию из числа святых и равноапостольных. Оснований для дальнейшего пребывания на земле… м-м… – Тут он несколько замялся. – Не нашлось. В итоге ордер был подписан, а я получил санкцию…

– А что за «попытка апелляции»? – прервал его Игнат. – Как это понимать?

– Ах, это? – нервно улыбнулся Тод. Видно было, что он давно уже устал от объяснений перед обреченными. Но, видимо, таков был порядок, и он обязан был сообщать все подробности. – Обычная рутинная процедура, честно говоря… Дело в том, что у умерших ранее родственников есть возможность обжаловать приговор Справедливой Комиссии. Каждому из покойных это право дается один раз. Подающий апелляцию выступает перед Тайным совещанием, и если его аргументы имеют необходимый вес, комиссия вправе пересмотреть сроки смерти. Родственнику разрешают посетить сон приговоренного и оставить ему предупреждение. Дать подсказку, которая позволит отсрочить смерть. На нашем бюрократическом языке это называется «второй шанс». Ваш отец решил воспользоваться правом апелляции. Однако приведенные им доводы оказались для членов Комиссии неубедительными. В итоге, повторюсь, я здесь…

– И что же это были за… доводы? – в крайнем напряжении спросил Игнат. Его вновь захлестнуло мальчишеское чувство всепоглощающего стыда.

– Пожалуйста, это не секрет, – улыбнулся Нитремс. – Он сказал Комиссии, что очень любит вас и хочет, чтобы вы пожили подольше.

Игнат почувствовал, как слезы помимо его воли потекли по лицу.

– А разве этого мало? – прохрипел он и отвернулся.

– Только без истерик! – предупреждающе выставил вперед ладонь Тод и вдруг брезгливо сморщился. – Санкция подписана! И наш с вами разговор затянулся…

Он достал носовой платок, снял шляпу и промокнул выступившие на гладком лбу капельки пота. Потом сделал было шаг в сторону Игната, но тут же остановился. Перед ним стоял громадный, как медведь, деревенский мужик, сжимающий пудовые кулаки и полный решимости биться за свою жизнь. А драться Игнат действительно умел.

– Суки вы… – зловеще процедил Игнат, злобным взглядом примеряясь к щуплой фигурке уполномоченного по душам. – Гниды. Он же вас просил, он умалял вас, ничтожеств… Старик, ветеран войны…

Теперь уже Игнат сделал шаг в сторону Нитремса. Тот в восхищении смотрел на огромные кулаки, но не пятился.

– Неужели любовь недостаточный аргумент для жизни?! – закричал Игнат, замахиваясь, и в ту же секунду, что есть силы, ударил уполномоченного по зубам.

Охнувший Нитремс падал мягко, медленно, красиво. Как в голливудском кино. Игнат ощутил приятную боль в костяшках, свернувших носовой хрящ, выбивших передние зубы, расколотивших вдребезги очки в старомодной оправе. Разлетевшиеся по сараю бумаги уполномоченного ложились на навоз с тихим шелестом.

– Ну что, ангел смерти??! Больно?! – смеялся Игнат над возившимся в поисках папки Тодом, сплевывавшим на грязный пол кровь и осколки зубов. – А я тебе скажу! Предупредил меня батя во сне!.. Так и сказал: не ходи к Ясному, там засада. Не знаю, как он вас там обвел вокруг пальца, но только что хрена теперь вам!.. Санкция твоя силы не имеет!

Тяжело дышащий Нитремс наконец собрал разлетевшиеся при падении листочки, сложил их в папку, встал с четверенек и, нацепив на кровоточащий нос разбитые очки без стекол, быстро заговорил, сильно шепелявя:

– Зря вы так, Игнат Иваныч, зря… Мы же взрослые люди с вами… В какой-то степени даже интеллигентные! Я позволю себе напомнить Вам, что согласно Пятой статье Кодекса о душах, только любимый и любящий человек может получить второй шанс или отсрочку… А вас, пардон, дети ненавидят, стесняются и, в некотором роде, тяготятся вашим обществом… Вот-с! Но это, в общем, полдела… Вторая половина заключается в вашем батюшке. Скандал с ним вышел, это да… После того, как ему отказали в апелляции, он вроде вас, устроил дебош… С рукоприкладством. Его, конечно, под арест, под надзор. Буйным душам положен отдых в Особом Управлении при Чистилище… Но по дороге туда Иван Яковлевич бежал. Смог каким-то образом подкупить Хранителей Сонного царства. Подозреваю, он смог заложить частицу своего Посмертного Покоя… И проник в ваш сегодняшний сон! Потребовалась срочное Задержание и Изоляция. Инспекторы из Комитета по Сонному Соблюдению, посланные в погоню за Иваном Яковлевичем, протаранили ваш дом на штурмовике… Вы ведь помните концовку сна?

Последние слова Нитремс, к крайнему удивлению Игната, произнес четко и внятно. Он всмотрелся в лицо уполномоченного и опешил – ни крови, ни ран, зубы целы и даже очки на месте… Игнат тяжело сглотнул сделавшуюся вдруг горькой слюну.

– Вы помните концовку сна? – громко повторил Нитремс и стал приближаться к Игнату маленькими шажочками, помахивая папкой, словно отбиваясь от мух.

– Помню, – невидящим взором смотрел на него Игнат. – Он хотел сказать мне что-то еще, но рухнула крыша, и меня раздавило обломками…

– Правильно, – замурлыкал, приближаясь, Тод Нитремс. – В том-то все и дело. Он не успел сказать самое главное: «Не забудь надеть куртку, в ней нитроглицерин…»

И вдруг закричал торжественно и страшно:

– А сердечко ваше больное давно нам известно!..

При этих словах Игнат машинально схватился за сердце, а сам Нитремс, отбросив в сторону папку, распахнул плащ и выдернул из небольших ножен, прикрепленных к внутреннему карману, острый клинок, похожий на кортик. Только лезвие его было не стальным, а стеклянным. Уполномоченный по душам сделал последний шаг и коротким быстрым движением правой руки ткнул кортиком Игнату в грудь. Левой рукой Нитремс заботливо придерживал его за голову. На мгновение они замерли, обнявшись, словно братья после долгой разлуки.

– Больно? – сочувственно поинтересовался Тод.

– Нет, – с удивлением ответил Игнат, ощутивший под сердцем мятный холодок.

И тут он увидел себя со стороны, лежащего, прижав руку к левой стороне груди, лицом в куче конского навоза.

– Не беспокойся, не успеют спасти, – заверил Тод, проворно пряча нож под плащ. – Жена придет только через десять минут. Будет уже поздно.

Игнат в растерянности наблюдал, как Нитремс, или как его там, снова поднимает с пола папку. Затем долго роется в кармане брюк и, найдя мобильный телефон, набирает бесконечно длинный номер, потом властным голосом приказывает:

– Алло, Транзитная?! Алло! Уполномоченный Нитремс у аппарата. Пассажира номер четыреста пятнадцать можно забирать. Что? Да, да… Билет в один конец. И давайте быстрее! Где вас черти носят?! Времени в обрез, а мне еще тут прибраться надо…

– Пойдем, – говорит Тод Нитремс.

И, взяв его за руку, безвольного и легкого, как пушинка, ведет к амбару, где хранятся у Игната зерно и фураж. Навесной замок открывается без ключа, лишь от одного прикосновения руки уполномоченного, а внутри среди многочисленных бочек и мешков уже ждут двое в камуфляже с лицами убийц, но без оружия. Один из них поднимает крышку погреба, и Игнат видит, что вместо полок с банками солений и сала куда-то глубоко вниз уходит сияющая золотая лестница – ее ступени мигают разноцветными огнями в такт приятной музыке.

– Прошу! – радостно приглашает его один из камуфляжников.

И Игнат покорно поднимает ногу, но, прежде чем ступить, оборачивается к Нитремсу. Тот снова сосредоточенно роется в своей папке в поисках какой-то бумажки. Почувствовав на себе взгляд Игната, он поднимает глаза и устало спрашивает:

– Ну, что еще?

Игнат, виновато улыбаясь, просит:

– Об одном только прошу: принесите ему сапоги.

Уполномоченный по душам несколько секунд смотрит в глаза Игнату, затем, ничего не сказав, возвращается к своим ордерам и постановлениям. Игната неожиданно резко толкают в спину, и он кубарем летит по светящейся лестнице, не чувствуя боли. Вообще ничего не чувствуя…

…А Тод Нитремс, выйдя из амбара, запер аккуратно дверь и под непрекращающийся лай собак и вновь усилившийся дождь быстрым шагом пересек скотный двор. Бесшумно зайдя в террасу, он сначала осторожно пошарил в куче набросанного на сундук тряпья, затем открыл и сам сундук, где обнаружил лишь пустые бидоны из-под сливок и подсолнечного масла, после чего, наконец, обратил свой взгляд на антресоли, с которых торчали ручки лыжных палок и каблук охотничьих резиновых ботфорт. Зажав голенища под мышкой, Нитремс вышел из дома, громко хлопнув дверью, а затем и калиткой в воротах.

Жена Игната как раз заканчивала чистить зубы, когда ей показалось, что брякнула на воротах щеколда. Встревоженная продолжительным лаем собак и долгим отсутствием мужа, она не без страха выглянула в окно.

Сквозь пелену дождя ей привиделась маленькая фигурка незнакомого мужчины в длинном плаще и шляпе, шагающего по размытой дороге, избитой колесами телег и ухабистой от следов коровьих копыт. Одной рукой незнакомец придерживал пухлую папку, а в другой бережно нес огромные резиновые сапоги. Мужчина шел быстро, не оглядываясь, и, поравнявшись со зданием заброшенной деревянной церкви, резко свернул за угол – на дорогу, ведущую к сельскому кладбищу.

Жена Игната еще несколько минут всматривалась в мутный туман дождя, потом махнула рукой и пошла звать мужа завтракать.

Чужая жизнь

С водкой у кума в этот раз все же перебрали. Теперь, подходя к дому, Митрий точно это знал. Ибо уже начал растекаться по телу знакомый колкий зуд – предвестник той самой, болезненно раздражавшей его тоски. Причину ее он хорошо знал и во время очередного приступа старался гнать прочь тягостные мысли о прошлом, даже тряс головой, будто отгоняя навязчивых мошек. К своим семидесяти четырем годам, он как будто приноровился собой управлять – слабину давал, лишь выпив лишнего. Поэтому сейчас, прикрывая калитку, он досадовал на себя за последнюю рюмку.

– Дожил до стольких годов, а на дармовое угощение все слаб, – бурчал себе под нос Митрий, поднимаясь по скрипящим ступеням крыльца. – Глотка.

Каждую вторую субботу он ходил к куму Николаю Панину в баню. После парной с березовым веником они прикладывались к стопочке и, потрепавшись о своих стариковских делах, расходились. Митрий брел домой – коротать остаток вечера у радиоприемника да в разговорах с женой Александрой Игнатьевной. Прожили они вместе жизнь долгую и разную, много работали, вырастили троих сыновей, а, состарившись, доживали свой век, как водится, душа в душу. Ссорились редко, и если уж переходили на повышенный тон, то виной тому почти всегда был Митрий. Вернее, его тоска, порой столь острая и тяжелая, что, взобравшись на печь, он ложился, крестом складывал на груди руки и замирал.

Александра в первые разы всерьез пугалась:

– Ты чего, старый? Помирать собрался?

– Отвяжись. Тошно, – бросал мрачно в ответ Митрий.

– Что же, опять? – сокрушенно спрашивала жена.

– Опять… – отдавалось с печки.

Вздох этот заставлял Александру Игнатьевну хмуриться в тягостном предчувствии.

Мучило ее старика воспоминание из далекой прошлой жизни, когда оба они были людьми молодыми – двадцати с небольшим лет. Митрий, тогда Митька, призванный в царскую армию и отслуживший два года, вернулся с развалившегося фронта. Она ждала его. Сыграли свадьбу. Правда, спокойной жизни не было: в их краях едва ли не каждый месяц менялась власть. И красных, и белых крестьяне встречали с одинаковой враждебностью: и те, и другие подчистую выгребали из амбаров хлеб, угоняли скот. Да и мужиков годных в солдаты – тоже.

К ноябрю восемнадцатого года, когда Александра разрешилась от бремени первенцем, в деревню вошел потрепанный отряд белогвардейцев, отступавших на Урал. За пополнением, как водилось, отправились по дворам. Митрий, до того получивший тяжелое ранение ноги (как он теперь в любой беседе подчеркивал – на «Империалистической войне»), всеми способами избегал призыва к какой бы то ни было стороне.

– Наше крестьянское дело – землю пахать. Хватит, навоевались! – так объяснял он жене свое поведение.

Укрыться в деревне было делом пустяковым – до леса рукой подать. Ни одна собака не найдет. Но в тот день Митрий, еще не отошедший с похмелья, засуетился, выскочил во двор в самый последний момент и едва успел зарыться в стог сена, как в низенькие ворота ввалился плечистый детина – с усами и в шинели с фельдфебельскими погонами. Следом, чавкая по грязи сапогами, прошли два солдата с винтовками наперевес.

Зарывшись в прокисшее сено, Митрий тревожно вслушивался в глухой шум, доносившийся из избы. Пока жену не трогали. Внезапно дверь с треском распахнулась – на пороге появилась Александра, простоволосая, в одной ночной сорочке и босая.

Митрий увидел, что левый рукав сорочки порван, а сама она, побагровев, стыдливо прикрывает голое плечо. Фельдфебель, широкое лицо которого застыло в безучастном, даже скучающем выражении, резко толкнул Александру с крыльца – та кубарем скатилась по ступеням, но мигом поднялась, торопливо придерживая порванное белье. Следом из избы послышался пронзительный детский плач – солдаты вынесли младенца, туго завернутого в шаль. Митрия затрясло.

– Так где, говоришь, твой супруг? – лениво спросил фельдфебель, глядя даже не на Александру, а куда-то в сторону огородов, где вяло дымились костры из отсыревшей ботвы.

По спокойному, ровному тону его голоса было ясно: подобные допросы ему не в новинку, и разжалобить его – пустая затея.

– Нету у меня никакого мужа, – четко ответила жена Митрия, не сводя глаз с ребенка, возившегося в плотном тепле серой шали. – Убило его. Еще в семнадцатом году.

Фельдфебель ухмыльнулся, неторопливо придвинулся в Александре и, коротко размахнувшись, хлестанул ее тяжелой пятерней по щеке. Александра вскрикнула и схватилась за челюсть, острый подбородок ее дернулся кверху. Тяжело мотая головой, она сплюнула кровавым на мерзлую землю. Но, морщась от боли, все же не издала больше ни звука.

– А вот соседка твоя говорит, что жив-здоров Дмитрий Николаевич, – не меняя спокойного тона, проговорил фельдфебель. – Сена-то вон сколько…

Он безучастно кивнул на желтый стог, в котором притаился Митрий.

– Кто ж тебе столько сена накосил?

– Врут соседи! Сама, сама я, господин офицер! Сама накосила! – закрестилась Александра. – Вот те крест!

– Ты меня не жалоби, – фельдфебель впервые прямо уставился на женщину. – Мне твои кресты до одного места. Вот я сейчас прикажу, и высерок твой на штыке окажется…

Он повернулся к солдатам. Тот, что держал младенца, торопливо принялся разворачивать шаль. Митрий, скованный липким ужасом, увидел дергающиеся тонкие розовые ножки с крохотными пальчиками. Солдат швырнул шаль на землю, потом, присев, положил на нее извивающегося от крика и холода младенца. Александра рванулась было к ребенку, однако фельдфебель резко дернул за ее за порванный рукав, притянул к себе и, впившись перчаткой в тонкую бледную шею, пригнул к земле. В свободной руке его всплыл черный, в ржавых пятнах револьвер.

– Ну что, где муж?

В холодных, стеклянных глазах его впервые проскользнул интерес. Но не человеческий, а точно звериный – так волк наблюдает за овцой, примериваясь, куда вцепиться, чтобы придушить мгновенно, без шума.

– Наговаривают, наговаривают на меня! – захлебываясь, зашептала ему в лицо Александра. – Завидуют мне. У нее детей-то нет. Мужа красные убили. Вот и изводится! Без мужа я уж год, без мужа…

Фельдфебель устало покачал головой и приставил к виску Александры дуло нагана.

– И ребенка убью, и тебя застрелю, стерва, – негромко и совсем без злобы произнес он. – За вранье. Где муж?

Митрий внезапно почуял сырой гнилостный запах – будто прелое сено, до того мягко обволакивающее его, вдруг опрокинулось и навалилось тяжелой влажной глыбой. От нахлынувшего удушья он дернулся было вперед, но неодолимая сила страха вжала его обратно. Позже он признавался жене, будто чей-то тихий, но властный голос приказал ему: «Не двигайся».

Пронзительный крик младенца затих, перейдя в хриплый, прерывистый всхлип. Александра, побледнев от железной хватки, судорожно ловила ртом воздух. Фельдфебель коротко кивнул второму солдату. Тот сдернул винтовку с плеча, вскинул ее штыком вниз и, сделав пару шагов к младенцу, замахнулся. Александра, узрев блестящее острие у крохотной головки с мокрыми слипшимися волосами, взвыла и обмякла. Сквозь прошибающий озноб и тошноту Митрий успел заметить на бледном виске жены темно-багровый отпечаток ствола.

Фельдфебель удивленно вскинул светлые брови, разжал пальцы – Александра бесформенным мешком осела в грязь – и оскалился. Точно волк – промахнувшийся, но уже учуявший запах крови.

– Ну, крепкая баба! – заправляя револьвер в кобуру, бросил фельдфебель, ни к кому не обращаясь. – Полюбила б меня такая, горя не знал бы.

Затем он резко развернулся к стогу сена и крикнул:

– Повезло тебе, Дмитрий Николаевич!

Митрий понял, что раскрыт. Но не пошевелился. «Если суждено погибнуть, так тому и быть», – промелькнуло у него в голове.

Фельдфебель, однако, не торопился подтверждать свою догадку. Закурив, он приказал солдатам отнести бесчувственную Александру и ребенка в дом. Пока подчиненные, кряхтя и матерясь, возились с отяжелевшим телом женщины и притихшим младенцем, он, поглаживая аккуратные светлые усы, пристально всматривался в большую округлую кучу пожухлой травы. На миг Митрию показалось, будто этот бездушный механический человек смотрит ему прямо в глаза. Словно сдернули с него покров из густой колкой соломы, и стоит он прямо перед фельдфебелем – голый, жалкий, ничтожный.

Справившись, солдаты спросили:

– Как же теперь, господин фельдфебель? Стожок-то подпалим?

– Зачем же? – хмыкнул фельдфебель. – Он сейчас сам к нам выползет. Если, конечно, он мужчина.

Солдаты почтительно засмеялись. Фельдфебель, докурив, притоптал папироску и застыл в выжидательной позе, сложив на груди руки в лаковых перчатках. Тишина, нарушаемая лишь мычанием коров да петушиными криками, длилась несколько минут.

Наконец унтер-офицер, словно утвердившись в какой-то мысли, ухмыльнулся в свои пшеничные усы, достал револьвер и, не целясь, пустил несколько пуль в стог. Одна чиркнула Митрию по плечу. От смертного напряжения его вывернуло наизнанку, и он сдавленно застонал. К счастью, его не услышали. В ту же секунду в соседнем дворе грянули выстрелы – это старик Акифьев, прятавший в подполе сыновей, встретил нежданных гостей картечью.

Последнее, что уловил изможденный Митрий от уходящих со двора белых, были слова фельдфебеля:

– По мне, так лучше сгинуть, чем слыть трусом. Но это, pardon, мужики – что с них взять?..

В последующие годы память о том дне превратилась в своего рода семейную тайну супругов Кожевниковых. Хотя чего утаишь в деревне? Знали все прекрасно, что Гражданскую Митрий «пересидел» в стоге сена. Однако если и поговаривали о нем, то за глаза: ту войну в селе мужики через дом «отсиживались» – кто в оврагах, кто в погребах. Выходило, о своем поступке Митрий помалкивал лишь при детях, да при колхозном начальстве. Так что, была эта скорее вовсе не тайна, а некая запретная в семейных разговорах тема.

Впрочем, и жизнь потом была такая, что не до разговоров да раздумий стало Кожевниковым. И голод повидали, и лишения терпели наравне со всеми. В Отечественную свое отработали честно – сыновья на фронте, Митрий в обозе, Александру чуть ли не год вместе с другими деревенскими бабами гоняли на рытье окопов. Но в душе его год от года зрела тоска – темная, скользкая и липкая, словно болотная тина. Митрий ее, гадину, нутром чувствовал, но до поры удерживал в узде. А как вышел на пенсию, стал от безделья прикладываться к рюмке – раздражение какое-то болезненное стало развиваться у него в организме. Чуть переберет – и мается потом весь вечер, потихоньку темнеет лицом…

Вот и теперь – зашел в сени, запустил кепку мимо вешалки. Со всего маху хлопнул, войдя в избу, дверью так, что кошки с дивана попрыгали.

Александра, сидевшая в уголке за шитьем, подняла голову и, с первого взгляда поняв настроение мужа, отложила пяльцы (она вышивала ему цветные узоры на рубашках). Митрий разулся, повесил на крючок пропахший самосадом пиджак, молча прошел к приемнику. Сев на стул, принялся крутить ручку настройки. Комнату наполнил пронзительный визг радиоволн.

– Митенька, тебе что, опять нехорошо?

– Чего? – не оборачиваясь, раздраженно подернул плечами старик. – Ты сиди, сиди себе, мать.

Александра знала, что супруга в этот момент лучше не трогать. Созреет, сам начнет.

И верно, покрутив туда-сюда перламутровую ручку приемника, Митрий выключил его и беспокойно заходил по комнате, стараясь не ступать на круглые тканые половики, скользившие по крашеному полу.

– Нет, ты скажи мне, Шура, почему я тогда в живых остался? – старик нервно хрустнул костяшками.

– Мы же уже говорили с тобой, – стараясь говорить как можно ласковей, ответила жена. – Судьба, значит, такая. Кому умирать, а кому жить суждено.

– Нет, ты мне толком объясни! – мгновенно вспыхнул Митрий. – Что это за судьба такая? Кто это вдруг решает: кому жить, а кому помирать?

– Бог решает, Митя, Бог…

– Не сходится! – резко остановился перед женой Митрий. – Не сходится, мать! Я же мог тогда выйти! Мог? Мог! Значит, это я решал тогда! Жить мне или нет. Вот и решил!

– Ну ладно, ладно, – примирительно закивала старушка. – Чего ж в этом-то плохого? Тому и радоваться следовает!

У старика в горле что-то клокотнуло. Он уже открыл рот, словно собираясь закричать, но выдохнул неожиданно тихо, почти шепотом:

– А ты подумала, как я потом всю жизнь с этим протащился?

– Ох, Митенька, ну будет! Мы же сто раз говорили об этом: жив остался, и слава Богу!

– Нет, не слава! Нет, не слава! – взвился старик.

Он рванулся к дальнему углу, где висел образ, и ткнул в него дрожащим пальцем.

– Кабы Он знал, что для меня потом не жизнь, а одно мучение будет, Он бы меня тогда прибрал!

– Господи Иисусе! – в ужасе всплеснула руками Александра и торопливо перекрестилась. – Да ты что ж такое городишь?! Тебе до гроба должно молиться на Спасителя! Это Он тебя сберег! Он тебе жизнь даровал!

Старик отошел к столу и присел на край табурета. Снова посмотрел на образ – но на этот раз вызывающе, с надменным превосходством.

– Молиться, говоришь? Хорошо. Я помолюсь. Но не за себя. А за друга моего – Яшку Косого. Помнишь, был у меня такой друг?

– Это что, Никитин?

– Его. Он, в отличие от меня, падали трусливой, не побоялся. Ушел с красными. И жену оставил, и ребенка…

– Ну и что с того? – перебила Александра. – Убили твоего Яшку под Петроградом через год же. Зарыли в братской могиле. Жена его так и осталась с ребятенком на руках. Мыкались по деревне – вечно голодные, вечно оборванные… Зимой из избы не могли выйти: валенок не было! Голытьба…

– Цыц! – взревел старик и со всей силы грохнул кулаком по столу. – Не смей про Яшку так! Яшка настоящим человеком был – в отличие от меня! У него идея была! Убеждения! Он новый мир строить пошел! Пусть и не достроил! А я, гад подколодный, сначала в сене отсиживался, а теперь вот на печи бока пролеживаю. Вылежал – семьдесят годов!

Александра с минуту помолчала, переводя дух.

– Да не убеждения у твоего Яшки были, а зависть да злоба обыкновенная!

– На кого?!

– На помещика нашего. Забыл? Вас же с ним еще в пятом году, когда вы овец на барском выгоне стерегли, поймали урядники. Ты-то убег, а Яшку при всем честном народе высекли! Отдубасили розгами! Вот он всю жизнь злобу-то и носил в себе! Разве ж это убеждения?

– Молчать! – заорал Митрий. – Я тебе сейчас сам всыплю за такие слова! Кулачка недобитая!

Александра от таких обидных слов разрыдалась. Отвернулась, долго сморкалась в платок. Наконец поднялась и молча ушла в клеть.

Старик понял, что погорячился, и пошел мириться. Присел к Александре на диванчик.

– Шура, ты на меня не злись, просто я и вправду не понимаю, для чего я тогда жив остался? Небо коптить?

– Да как же? А я? А дети наши? Троих вырастили! Это что же – зря, по-твоему?

– Не зря, не зря! Просто…

– Ну?..

Старик не нашелся, что ответить. Александра снова зашмыгала носом. Он, смущенный, неуклюже ее приобнял.

– Трус я, выходит, Шура… – тяжелая седая голова Митрия упала на грудь.

– Ну какой же трус? Почему? – в голосе Александры снова зазвучала жалость. – Ты же на той, германской войне тоже повидал. Два года под смертью ходил. Георгий у тебя. Ранение вон какое, до сих пор хромый… Где ж ты трус-то?

– Но ведь не вышел тогда? Из сена-то? Жену били, ребенка на штыки, а не вылез…

– Значит, Господу так угодно было. Значит, Он мне сил тогда послал, чтобы не выдала тебя… И руку того изверга отвел…

– Что ж ты все на Господа-то валить хочешь? – В глазах Митрия вновь вспыхнули гневные искры. – Словно мы сами ничего не решаем?

– Решаем, решаем, Митя! Выбирать можем! Верить выбираем! А кто верит, тому по вере и воздастся – и жизнь, и смерть! – твердо сказала Александра.

Но Митрий в ответ лишь сильнее забеспокоился.

– Жи-изнь? – зло усмехнулся он, глядя на Александру исподлобья. – Что же это за жизнь такая, в которой я с того дня ни часа покоя не знал? Где уж умирать пора, а я до сих пор сгораю от стыда, что не вышел тогда к вам?

Александра ответила не сразу – видно, подбирала слова.

– Это, наверное, совесть, называется, – тихо сказала она и отвернулась.

– А-а! – Торжествующе вскинулся Митрий. – Значит, я все-таки был тогда неправ, коль совесть меня грызет?

– Всяко бывает, Митя. Господь пути ведет, чтобы уберечь… А уж куда приведет – это не нам рассуждать.

– Тьфу! Твердолобая ты, ей-Богу! – уже по-настоящему закипая, прошипел Митрий. – Все-то за тебя Боженька сделает! На кой мы тогда сдались сами-то?!

– Как на кой? Для жизни, труда. Для детей, для семьи… Для самой веры, в конце концов…

– Е-мое! Я ей про Фому, она мне про Ярему… Я ведь жить с этим не могу! Шкуру свою спасал, жену с ребенком на растерзание бросил – по какой такой вере я жив остался?.. По какому праву чужую жизнь прожил?

– Да почему ж – чужую-то?

– Да потому что мне бы выйти тогда! И ежели суждено жить, как ты болтаешь, – и выжил бы! И вернулся! И все бы то же самое и вышло!..

– А вдруг бы убили? Куковала бы вдовой!..

– Тьфу ты!

– Так кто ж тебе тогда виноват: Бог или ты сам?

Митрий в отчаянии схватился за голову. Лицо его багрово покраснело.

– А ну вас всех к лешему! – взвыл он…

Разошлись старики в тот вечер в жуткой обиде друг на друга.

Митрий после того разговора держал себя в руках – не пил совсем. А потом сорвался. И чуть было не погиб. В один из тихих осенних вечеров затосковал до того, что полез в петлю. Старший сын спас. Удивительное дело: лет десять в гостях у родителей не был, уже и дорогу в отчий дом забыл, а тут взял и приехал – да и зашел-то в какой момент! Тот, считай, уже на табурете стоял.

С того самого случая и прошла у Митрия тоска. До восьмидесяти двух лет старик прожил. И каждый год на Пасху Яшке Косому в церкви свечку ставил. Вроде того как извинялся перед другом. И благодарил.

Комиссарша

Каждое воскресенье к старухе Пелагее Корчевниковой из соседнего села Волынки наведывались дочь с зятем – помочь по хозяйству. Накосить сена скотине, покопаться в огороде, прибраться в доме. Короче, по делам. Было ей уже глубоко за семьдесят, была она вдовой, при хозяйстве хоть и небольшом, но хлопотном – корова, две свиньи, куры. Да и мать почтить – разве не дело? Дочь Наталья, крепкая деревенская баба, чуть рябоватая, с большим властным ртом и толстыми, точно кегли, икрами, командовала покладистым мужем Николаем:

– Ниже косой води! Землю чуть ли не целуй! Кто ж так ко-о-сит?! Кончишь – воды натаскай в баню, чтоб к вечеру была!

С детства к Наталье припечаталось резкое прозвище: «Комиссарша». Уж больно она командовать любила. В школе ходила старостой класса, потом комсоргом. С малых лет выступала с речами, докладами. Могла и написать куда следует – в колхоз, бывало, после ее «сигналов» с проверкой приезжали… Стенгазеты оформляла.

Деревенские Наталью побаивались, прочили ей карьеру в городе. Но вышло все наоборот. В восемнадцать лет она сгоряча вышла замуж за местного паренька Василия Воробьева – встречались-то еще со школы. Сыграли шумную свадьбу, да только семейной жизни не вышло. Наталья почти сразу стала презирать мужа – тот работал скотником. То ли въевшийся в кожу запах одежды Василия ее раздражал, то ли полное отсутствие у него хоть каких-то амбиций – не рвался стать хотя бы механизатором, но Наталья даже за стол брезговала с мужем садиться. Так и бегала к матери – то на обед, то на ужин. Благо недалеко – прямо через огороды, задами. Через полгода разошлись. Пелагея всячески заступилась за дочь. По-своему, конечно, по-женски. Пустила по селу слушок, шепталась с бабами на току:

– Да разве ж можно с ним жить?! Он же ее попросту не… – тут следовало крепкое, неприличное слово.

Тут уж надо и про саму Пелагею сказать пару слов. Жизнь она маяла сложную, полную лишений. Да разве в те годы кому было легко? Муж ее Федор Денисович пропал без вести еще на войне, так Пелагея с грудным ребенком на руках и день и ночь пропадала на заготпункте. Дочь взрастила в строгости да в постоянном труде, все приговаривая:

– Выбирай себе, Наташка, мужика ухватистого, работящего. Не то сама будешь всю жизнь коровьи хвосты крутить!

В итоге работящий мужик все-таки нашелся. Нет, и Васька был работящий. Но вот этот был работящий и… молчаливый. Покладистый.

Случилось, что за отличные показатели в трудовой и общественной деятельности Наталью премировали путевкой в Крым (она к двадцати пяти годам уже работала бухгалтером в колхозе «Красный Гигант»). В Судаке на набережной в один из приятных, но скучных вечеров она присела на лавочку к здоровенному детине, сосредоточенно смотревшему на море. После пары-тройки дежурных фраз о погоде молодой человек, представившийся Николаем Павленко, агрономом из Ровенской области, отчаянно краснея, спросил, не хочет ли Наталья пропустить с ним по кружке пива или чего покрепче.

Любуясь симпатичным, хоть и немного грузным парнем в новеньком костюме, от которого так приятно пахло одеколоном «Карпаты», Наталья подумала: «Ну ты и бычок, милый. Зато специальность хорошая!» И снисходительно разрешила Николаю проводить себя до ворот санатория.

Уезжали уже вместе. Николай взял отпуск за свой счет, чтобы познакомиться с будущей тещей. Предложение Наталье он сделал на третий день их знакомства. Пелагее жених понравился.

– Сразу видно – выученный! И специальность хорошая! Солидный человек, всегда в «чистом» будет. Это тебе не навоз за коровами выгребать, как Васька-охламон! – таким напутствием благословила она дочь на повторный брак.

Свадьбу сыграли в Вирах – на родине Николая. Но жить переехали к Наталье в Волынки.

И тридцать лет прожили образцово-показательной семьей. По крайней мере, с виду их жизнь сияла, как новенький пятак. Агроном Павленко одним из первых в селе возвел себе кирпичный дом. Ездил на легковушке – неслыханная роскошь! Наталья зимой щеголяла в песцовой шубе. Дети – круглые отличники. Дома у Павленко прямо как в журнале «Работница» – дорогие туркменские ковры, цветной телевизор, стерео.

Но в Волынках Павленкам не завидовали. Богатство их, в общем-то, справедливо считали трудовым, да только, проходя мимо дома агронома, мужики и бабы всегда хмурились. И коли заходила речь о Наталье и ее муже, в разговорах этих звучали слова жесткие, отборные:

– Всю душу из мужика выпила, Комиссарша! Заездила совсем Мыколу, чтоб ей пусто было…

Упреки эти, надо сказать, были справедливыми. Уж больно сильно наседала Наталья на мужа. Работал он без продыху. При этом еще и дома получал от жены «нагоняй». Разгар посевной, у Николая одной только совхозной пашни на четыре тысячи гектаров, а Наталья в это время затевает перекладывать птичник. И попробуй-ка ей откажи! Заклюет, не отступит. К Пелагее она уже не бегала, сразу переходила на крик и угрозы.

– Заберу детей! На развод подам! – орала Наталья Николаю, пришедшему как-то раз в небольшом подпитии и оттого заленившемуся проверить у гусей поилки. – Ишь ты, хохол! Пьянствовать выдумал! Еще раз водку учую – вылетишь из дома к чертовой матери!

К родителям Николай после свадьбы ездил всего раз – внучку показать. Внука уже не довелось.

– На Украину мотаться – дорого! – отрезала Наталья мужу по приезду. – Нечего деньги зря переводить!

Даже на похороны отца не смог вырваться Николай. В тот вечер Наталья встала в дверях грудью, как стена каменная.

– Без тебя похоронят! Куда это тебе ехать? Наша очередь подошла овец пасти. Ты мне здесь одной предлагаешь остаться? Ты с дуба рухнул, что ли? Ну, помер у тебя отец – не воротишь уж его! Ты бы о живых подумал!

Павленко действительно держали в хозяйстве двадцать пять голов…

– Уедешь – можешь не возвращаться! – отрезала Наталья и впервые ушла ночевать к матери.

Николай отпас положенную неделю и уехал тайно – на три дня. То есть попросту сбежал. Вернулся с цветами, коробкой конфет и парой новых чехословацких сапог. Наталья подарки приняла, но целый месяц потом ходила, надувшись, и хранила холодное надменное молчание, демонстративно не замечая попыток мужа помириться и уж тем более загладить «вину».

– Ты ему, кобелю, не давай с месяц! – подзуживала дочь Пелагея. – Как шелковый будет. А то глядь, кочевряжиться вздумал! Видали мы таких! В одном месте.

Вот с той-то самой злосчастной поездки и сломалось что-то в Николае. Перешел он какую-то невидимую черту в самом себе. Смирился что ли… Нет, не то слово. Любил он ее сильно – вот это правда. А в награду стал чем-то вроде прирученного вола.

Но и Наталью с тех самых пор будто подменили. Казалось бы, радоваться – ведь с таким мужиком разделить жизнь выпало!

– Мыкола – пахарь, за ним, как за каменной стеной, – говорили в деревне.

А в ней, напротив, злоба какая-то стала копиться. Раздражение. И чем больше работал Николай, чем больше богатели Павленки, тем громче и обиднее становились Натальины окрики:

– Хохол! Дубина! Чурбак!

Случалось, и в драку кидалась, вцеплялась ногтями. Николай в ответ лишь вяло отмахивался своими огромными руками. Ему казалось, что он и впрямь в чем-то виноват перед женой.

Шли годы. Дети выросли и разъехались кто куда. Наталья вышла на пенсию, да и самому Николаю до пенсии оставался всего год. Совхоз уж лет десять как развалился, и Павленки жили тем, что держали скотину, и сил у обоих было еще – хоть отбавляй, хватило бы еще на одну жизнь…

Но Наталья никак не успокаивалась. Ей казалось, что у мужа стало как-то слишком мало дел. Вот так и прижились сами собою эти еженедельные визиты к Пелагее.

– Отдыхать – на том свете будем! – бросала она мужу. – Матери восьмой десяток, уважать надо старость.

Пока Николай вкалывал в огороде или на скотном дворе, Наталья с Пелагеей пили чай, перемывали косточки соседям. Мать по-прежнему наставляла дочь:

– Ты пожестче, пожестче с ним. Мужик всегда при работе должен быть, чтоб ни о водке, ни о бабах в мыслях не водилось…

Наталья отхлебывала из кружки кипяток и, хмурясь, кивала. У нее давно уже зрела идея насчет теплицы, и она уже две недели приглядывалась, чтобы ввернуть об этом мужу. Вернее, поставить перед фактом. Бросить приказ…

– Чего-то долго он в бане возится, с водой-то? – прильнула к окну Пелагея. – Иль пришел кто? Сцепились теперь языками, чешут…

Наталья протянула руку и, отодвинув занавеску, выглянула во двор. Дверь в баню была открыта и сиротливо болталась на петлях.

– Сколько раз я говорила ему – дверь закрывать надо! – язвительно сморщилась Пелагея. – Тепло же уходит! Дров же не напасешься!

– Пойду, посмотрю, – тяжело встала Наталья.

Николай лежал в холодной парной лицом вниз – левая рука под животом, правая беспомощно свисала с полка. Рядом, у печи, каталось перевернутое ведро. Грубый дощатый пол был залит водой. Наталья несколько минут в ужасе смотрела на обмякшее тело мужа – еще час назад Николай, большой и сильный, смеялся, косил, швырялся ледяной водой из колонки, а теперь лежал не двигаясь, точно мешок с дровами.

Вызванный из Волынок фельдшер констатировал страшный диагноз – инсульт. Николая полностью парализовало – лишь головой водил да тихо стонал, лежа на больничной кровати.

– Мда… Вот тебе и гостинец на старости лет, – процедила Пелагея, когда они с дочерью вышли в коридор. – Простыни будешь за ним до конца жизни менять…

– Ну, ты что предлагаешь?.. Бросить его, что ли? – не сразу ответила Наталья. – Не по-людски это…

– А на кой ляд он тебе теперь нужен?

– А люди-то что говорить про меня будут?

– Люди! Да людям и дела-то до нас нет…

– Ну конечно…

Но дни потекли и впрямь невеселые. Наталья, привыкшая к вольной, беззаботной жизни, теперь вынуждена была круглые сутки дежурить у кровати беспомощного супруга. Но ничего. Научилась ставить «утку», кормить с ложечки. Раз даже искупала его. Одна, правда, без Пелагеи. Мать и слышать не хотела о Николае.

– Твой крест, тебе и нести…

Николай будто чувствовал свою вину за то, что стал для жены обузой. Начал чахнуть, пожелтел. Когда Наталья приходила его кормить, он старался делать все с закрытыми глазами – стыдился своей немощи. Отворачивался. Но слез Наталья не видела.

Так прошел год.

Ближе к осени стал к Наталье захаживать один мужичок – Егор Ромаданов. Сам он был местным, да только в селе, считай, и не жил – после школы сразу смотался в райцентр, оттуда в город. Чем зарабатывал, где и как маялся, никто не знал. Но вот, практически «на старости лет», Егор неожиданно объявился. Один. Поселился в старом родительском доме – быстро провел электричество, воду, газ. Через пару дней все все про него пронюхали. Что в городе была квартира, работал каменщиком, что была у него жена, что прожили они с ней вместе двадцать семь лет, но детей не нажили. И что три месяца назад жена умерла от рака молочной железы.

«Приголубило горем мужика, вот на родную землю и потянуло. Силы восстанавливать…» – рассудили односельчане.

И вот, значит, Егор стал захаживать к Наталье. К ее, надо сказать, большому удивлению. Она как-то не привыкла к мужскому вниманию. Хотя и считала себя видной. Когда он в первый раз зашел одолжить кое-что из инструментов, она даже глаз на него не подняла. Ну подумаешь, мужик как мужик. Ну, вернулся из города – что тут особенного? Но когда в один из долгих октябрьских вечеров Егор возник в сенях, одетый в щегольскую шерстяную водолазку, голубые джинсы и лакированные туфли-«скородавы», да еще с большой коробкой конфет, Наталья чуть не уронила чайник с кипятком, который только что сняла с плиты.

– Ты это чего? – с испугом спросила она.

– Как чего? Познакомиться. Соседи ведь как-никак, – глядя на Наталью ясными голубыми глазами, просто ответил Егор.

– Но у меня… муж… – Тревожно всматриваясь в коробку конфет, Наталья мотнула головой в сторону спальни, где лежал Николай.

– Я знаю, – так же спокойно сказал Егор. – Ничего. Как-нибудь.

Чай сели пить не в избе, а в горнице, хотя Наталья знала, что муж наверняка слышал, как стукнула входная дверь, а значит, в доме кто-то есть. Убирая «утку», она зачем-то соврала не отрывавшему от нее взгляд Николаю:

– Мать приходила. Старье разбирали в горнице, пол красить будем…

И быстро вышла – пристыженная, с горящими ушами.

Встречаться они стали у Егора.

– Мне так спокойнее, – объяснила Наталья.

Не сказать, конечно, что она влюбилась в «приезжего» (а именно такое прозвище дали Егору в деревне), как можно влюбиться в пятьдесят пять лет? Просто ухаживания Егора тешили ее самолюбие. Тем, что она еще может нравиться, может волновать мужчину. Тем более такого, наверняка «видавшего виды».

Пелагея, узнав от приятельниц-старух о романе дочери, вызвала Наталью к себе.

– Чего с Колькой будем делать? – прямо спросила она.

– Не знаю. Честно.

– Я читала – есть лечебницы, в которых за такими… присматривают.

– Так они деньги стоят!

– Ну? – огорчилась Пелагея.

– Опять ты за свое… Что ж мы его, как слепого щенка, выбросим? После стольких лет?

– А дети на что? Пусть дети забирают!

– Ну конечно! Им такого «сокровища» только и не хватало!

Пелагея раздраженно махнула сухой костлявой рукой:

– Ну и дура ты, Натаха! Тебе пожить-то надо! Что ж ты себя в землю хоронишь?

Наталья не нашлась, что на это ответить. Ей и себя было жалко – вот, выпал шанс жизнь устроить, и обидно как-то за Николая, слегшего явно раньше положенного ему времени. Но больше всего давило на сердце какое-то нехорошее чувство. Не то чтобы стыд, а какая-то гаденькая пристыженность… То, что разворачивалась эта история у всех на виду. Что поделаешь, деревня – ничего от соседских глаз не скроешь.

– Ладно, – подумав, сказала она, – я Кольке все расскажу…

– Как это? – вытаращила глаза Пелагея.

– Он поймет.

Пелагея даже рот от неожиданности открыла.

– Увольнительную что ли Егору выпишешь?

– Нет. Зачем?

– Да как же так-то?

– Вот так. Вместе жить будем.

Пелагея перекрестилась.

– Спаси Господи! Несуразность какая! Да как людям-то в глаза смотреть?

– А как людям в глаза смотреть, мужа вышвырнув в лечебницу? – вспылила Наталья.

– Ну, туда хоть понятно – больной. Там ему уход, забота.

– А здесь?

– А здесь ему что – через стенку вашу возню слушать?

– Ну знаешь, с тобой не сговоришь, – обиделась дочь. – Ты ж меня сама за Егора сватала?..

– Сватала. Да срам этот терпеть не готова! – замахала двумя руками Пелагея.

– И в чем тут срам-то?

– Да при живом-то муже ухажера нового в дом привести – в уме это дело?

– Да все и так знают, что он ко мне ходит! Думаешь, не трещат об этом на каждом углу?

– Ходить – не жить! – ткнула указательным пальцем в стол Пелагея. – А с двумя под одной крышей – это уже содом!

– Ну и что же мне делать?

Пелагея бросила взгляд на икону и перекрестилась. Сказала глухо, словно приговор вынесла:

– Помочь Кольке надо, помочь. Отстрадал бы он.

– Мама, ты в уме ли? – вздрогнула Наталья. – Ты что такое несешь?

Пелагея перешла на шепот:

– Не корми его, несчастного. Хлеба не давай. Вот и весь разговор.

Говорила Пелагея тихо, но убежденно. Словно не к убийству дочь склоняла, а совет давала, что борщ вкуснее с чесноком.

– Он слабенький уже. Желтый, как воск. Недолго протянет. Кто потом чего докажет?

– Ну, знаешь, это… Это… – Сорвалась со стула дочь и вышла из комнаты.

Ей вдруг стало страшно от того, что мать озвучила ее собственные тайные мысли.

Больше на эту тему они не говорили. Да и не пришлось. Николай умер в ту же ночь – тихо, во сне. Будто и впрямь решил избавить жену и тещу от греха и лишнего позора.

Наталья, как положено, отбыла сорок дней в черном платке, а после Егор перевез к ней два чемодана вещей. Стали разбирать шкаф – хранить дома одежду покойного считалось дурной приметой. Наталья уже связывала в тугие узлы сорочки, белье и прочее тряпье Николая, как вдруг внимание ее привлекла шляпная картонка на одной из верхних полок. Она вспомнила, что когда-то давно, по молодости, муж и впрямь носил шляпу, но мода отошла, и ненужный головной убор давно пылился в круглом картонном футляре. Наталья решила выбросить и его, но, взяв в руки коробку и почувствовав неожиданную для такого предмета тяжесть, открыла крышку. Внутри вместо шляпы оказалась пачка пожелтевших писем и телеграмм, туго перевязанных шпагатом. Наталья машинально разорвала узел. Перед глазами замелькали знакомые и чужие рукописные строчки.

«Дорогой мой сыночек, Коленька! Ты прости, что беспокою, пишу тебе опять… Знаю, будешь сердиться. Вернее не ты, а Наталья… Двенадцать лет уж прошло с тех пор, как ты последний раз приезжал к нам. Папа умер и спасибо, что нашел в себе силы приехать проститься с ним. Я помню, ты просил меня писать к тебе лишь по большой нужде. И я все крепилась, крепилась. Знал бы ты, как истомилось сердце. Но не буду, не буду больше. Заболела я, сынок. Заболела сильно. Утром еще ничего, а к вечеру грудь так давит, что невмоготу. И не слышу ничего почти – звон какой-то в голове, будто колокол церковный. Отца с матерью два раза во сне видела. Чувствую, что осталось немного. Об одном молю Бога – тебя увидеть напоследок и умереть. Отдать Ему душу спокойно. Приезжай, сынок, проститься. Отпустить меня. Мама, Татьяна Никиф. Вера здесь, со мной. Уже месяц».

«Мамочка, здравствуй! Вырваться не получается. Посевная в разгаре, да и перед Натальей действительно неудобно – билеты дорогие. Все будет нормально, ты даже не сомневайся – чего я буду зря километры наматывать? Лучше поступим так: я вышлю Вере двадцать тысяч – ложитесь в районную больницу. Телеграфируйте, если надо будет перевести в область. Вера, сестрица, это я больше тебе пишу. Николай».

«Мама умерла 20-го, в ночь. Все тебя звала. Дверь, говорит, откройте! Он за дверью!.. Не вздумай на похороны приезжать, сволочь. Хотя куда ты поедешь, трус несчастный?.. Деньги твои паршивые вернем. Привет Наталье. Вера».

…Наталью нашли через два дня – в двух километрах вниз по течению реки, на которой стояло село Волынки. Утопленница уплыла бы дальше – подол юбки зацепился за корягу. В деревне искренне по ней плакали.

Про Степу Дягилева

Историю этого человека мне рассказал двоюродный дед. Я ее просто записал. Перечитал несколько раз. Сначала хотел придать ей, что называется, литературного «лоска», но потом передумал. Выдумка в этом случае совсем не к месту. Почему, надеюсь, поймете…

…Степу Дягилева у нас в селе считали за человека «отменного от всех». В школу он почти не ходил. Азбуку выучил сам. Писал, правда, по-своему. Не слова у него выходили, а одни заглавные буквы, как метки. Вот, скажем, я, Долгих Александр Владимирович, у него в тетрадке был записан как «ДАВ». Чудно, конечно, но вроде и умно придумано – сразу ясно, кто есть кто. Не спутаешь.

Дела, как такового, профессии у Степы не было. При этом он сызмальства был всегда чем-то занят.

Вязали у нас бабы из шерсти – носки, варежки. Что снашивалось, «голенку» – выбрасывали. Степа все старательно подбирал. Часами распутывал старые нитки. А на что?.. На краю деревни крест кованый стоял – со старого кладбища остался. Степа привяжет к нему шерстяную нитку и тянет ее через всю деревню до самой церкви. Заведет во двор, к колесу какой-нибудь телеги прикрепит – и обратно. И так несколько кругов. Ровесники его, пацаны, смеялись, бывало, над этой затеей. Случалось, нитки рвали. Степа тут же бледнел, ревел в голос. Ребята, глядя на это, стыдились, отступали. А он снова принимался узлы завязывать, да старательно так.

Как подрос Степа, стал по выходным «кизяки считать». Тогда в каждом дворе их лепили, из навоза, соломы, заместо дров – печь топить. Месили обычно вместе с соседями. Степа всегда являлся сам, без зова. Молча стоял, считал брикеты, а потом торжественно всем объявлял:

– Столько-то кизяков у вас вышло!

За это ему непременно давали пятак, а то и гривенник – у кого какая возможность была.

Стал помаленьку у Степы капитал копиться. Отец его, который на деревне покойников обмывал да могилы выкапывал, надоумил:

– Езжай-ка ты, в Куйбышев. Привезешь оттуда ткани, продадим.

Начал Степа в город ездить. С дядей своим, с Тихоном Петровичем, наберут на базаре ситцу дешевенького да в деревню везут. До станции и обратно – все пешком. А путь не близкий, километров двадцать.

И все бы ничего, да приключился раз, как у нас говорят, конфуз. Ехал Степа обратно, с покупками. Подвернулся ему попутчик. Хмырь, как потом выяснилось, отъявленный. Быстро смекнул, что парень с деревни, прямо говоря – дурачок, везет товар на хорошие деньги. Обратился он к Степе так, по-простому:

– Ты, милок, посторожи мой чемоданчик, я до ветру отлучусь.

Степа хоть куда, рад стараться. Глаза по пять копеек, стережет. Возвращается тот мужик и так же, по-свойски, предлагает:

– А теперь ты иди, я за твоим добрешком присмотрю…

Короче, вернулся Степа – нет ни того человека, ни его ситца. Поплакал он, поплакал, да только горе постороннее – сочувствующих не нашлось.

Вернулся Степа домой, отцу с матерью все как было, честно рассказал. И поездки в город бросил – зарекся.

Деревенские наши умники, конечно, мимо такого случая пройти не могли. Все норовили Степу поддеть:

– Что, Степка, ситца-то жалко?

– Жалко! – искренне печалился Степа. И добавлял: – Сам виноват! Он меня, поди, по всему вагону искал-бегал! Обязательно еще привезет, я знаю!

Бабы, острые на язык, так и покатывались со смеху, мужики смотрели в сторону, кашляли в кулак или, перемигиваясь друг с другом, крутили пальцем у виска.

Потом приметил Степа нашего почтальона, Федора. И стал к нему прибиваться. Вместе с ним почту разбирал. Газет-то тогда мало выписывали, в основном письма приходили. Степа так и норовил их у Федора из рук выхватить:

– Дай-ка мне, я живо разнесу!

И бегом по деревне! Зайдет в какую избу – аж сияет весь, глаза горят. Знает ведь, что весточку от сына или мужа принес, радость людскую предчувствует.

– Письмо! – кричит. – Вам письмо!

А сам тут же с неподдельным любопытством спрашивает:

– От кого же? А от кого? – Прочесть-то сам он не мог, одни заглавные буквы знал.

За доставку ему, конечно, пятачок-другой всегда в руку сунут. Глядь – у Степы опять капитал завелся! Мало того – в долг стал давать.

Как в магазин товар привезут – вся деревня два дня там толчется. Степа тут как тут: гордо возле прилавка с завмагом стоит. А у людей-то, как водится, денег в обрез. Вот, скажем, привезли котлы банные – вещь нужная. Покупатель мотается: очень надо, а не хватает.

– Степ, а Степ, подкинешь? – обратятся к нему.

– Заплачу, заплачу! – торопливо отвечает Степа.

Сам деньги отсчитает и в свою тетрадку записывает. Ну, например, Перов Петр Васильевич: «ППВ». Потом с этой тетрадкой по селу ходил, долги собирал. И что удивительно – ему всегда возвращали. Не было случая, чтобы Степу кто обманул или обидел.

В еде Степа был не прихотлив. Питался в основном молоком да картошкой в мундире. К мясу не прикасался, яиц не ел. Одна слабость у него была – арбузы. Зайдет в дом, если заприметит на столе, обязательно ломоть возьмет. И еще одна черта была у Степы, которая всю деревню смешила: брезглив он был до ужаса. Принесет, бывало, письмо или газету, попросит попить. Зачерпнешь ему кружку из ведра, он всю ее извертит, а пить будет только от ручки.

Дивились и его странному умению безошибочно определять время. Хотя часов он, отродясь не носил. Я сам частенько его проверял:

– Степ, который час?

Он глянет на небо, а солнца за облаками не видать. Подумает немного и уверенно отвечает:

– Минут пятнадцать первого.

Максимум, если минут на пять ошибется…

Подошло время – умерли у Степы родители. Взяла его к себе соседка, Тошкой звали, в квартиранты. Баба была сильно пьющая, не дом, а проходной двор – вечно гости, шум, гам. Деньги на выпивку они частенько у Степы приворовывали. Приспособились: выждут, когда сядет обедать или в баню соберется.

Оставит Степа в предбаннике свой пиджак, а во внутреннем кармане у него всегда денежный мешочек хранился. Пока мужики его в бане моют, хозяйка в это время юркнет – пятерку, трешку обязательно умыкнет на бутылку. Потом сидят, пьют, как ни в чем не бывало.

Вернется Степа, чаю напьется, начнет деньги считать – не хватает! Поднимает тогда шум, «воюет»:

– Куда деньги дели?!

А Тошка ему, не моргнув глазом, выдает:

– Степ, да это ж овца у тебя стянула! Овца, дура, зашла и вытащила!

И что удивительно – Степа верил. Сразу успокаивался. Вот так и жил он у них, до семидесяти двух лет. И смеялись над ним, бывало, и дразнили «дурачком». А как умер – веришь нет, – деревня наша будто осиротела. Стали все разъезжаться, колхоз развалился. Может, конечно, время такое подошло, просто так совпало…

Приходили ко мне мужики через несколько лет после его смерти. Спрашивали: не осталось ли, мол, Степиной фотокарточки? А то мы, говорят, теперь думаем… а не святой ли он был?..

Недавно на тихом деревенском кладбище посреди степи, в самой дальней его части я отыскал небольшую, заросшую чертополохом, полынью и ковылем могилу. Почти ушедший в землю холмик, покосившийся деревянный крест и вырезанная ножом подпись: «Дягилев Степан Андриянович. 1920–1992».

Я стоял, смотрел на крест и думал: кем же он был? Деревенским дурачком, юродивым? Действительно ли нес в себе какую-то особую, не от мира сего святость?.. Что в этом человеке и его жизни было такого особенного? Что он сделал? Что создал? Ничего, в общем-то. Но ведь помнят до сих пор! Говорят: «Он ушел, и деревни не стало…» Пожилые люди говорят, навидавшиеся всякого…

Жалко, конечно, что нет фотографии. Хотелось бы посмотреть на его лицо. Но, может, это и правильно. Лик святого – не для фотоаппарата. Он в памяти людской отливается, как икона.

«На круги своя…»

Племянник снова приехал нежданно-негаданно. Вырос на крыльце – под два метра ростом, плечистый, с бородой. Как всегда, нарочито оживленный:

– Здорово, дядь Саш! Как живете-можете?

Вообще он был странный малый. И даже степень их родства определить было затруднительно. Внучатый племянник, кажется. И то не по прямой линии. Александр Владимирович помнил его смутно – еще в девяностые мальчишкой Сережа каждое лето гостил у соседки Марии, вдовы двоюродного брата. Не седьмая вода на киселе, но и не близкая кровь. Теперь, в этой новой жизни, парень уже пару лет наведывался – завязал знакомство через внучку Ольгу.

А странным «племянника» старик считал по двум причинам. Во-первых, Сергей о своих приездах никогда не предупреждал. А во-вторых, приезжал неизвестно зачем. Только и делал, что выспрашивал про родню, про деревню, у кого сколько детей, кто где воевал, где погиб. Составлял ли родословную или просто спасался от городской скуки – Александр Владимирович не знал. Но от общения не отказывался. Встречал приветливо – всегда сажал за стол, кормил, отвечал на вопросы, кивая на маленький серебристый диктофон, который племянник почтительно клал между ними.

Вот и в этот раз посмотрели старые фотографии, потрепались о том о сем. Как вдруг Сергей откашлянулся и предложил:

– Дядь Саш, а давайте съездим в Листвянку, вы же там поди лет пятнадцать не были?..

Александр Владимирович с супругой действительно перебрались в райцентр лет двадцать назад, поближе к детям. Сыновья как раз затевали молочную ферму. Дело впоследствии пошло, стадо разрослось до тысячи голов. Все это во многом благодаря уму, хватке и старым связям самого Александра Владимировича, проработавшего тридцать лет замом начальника машинно-тракторной станции и, как он сам говорил, «способного отличить хрен от редьки». Старому дому дали хорошую цену – в ту пору из Листвянки люди еще не бежали кто куда, как потом, сломя голову. Скотину перевезли, быстро обжились в Боровском. О Листвянке старики теперь лишь вспоминали, встречая на базаре земляков или получив открытку на праздник от кого-нибудь из бывших односельчан.

Пару раз за все эти годы супруги Морозовы бывали на кладбище, но в саму деревню не заезжали. Не хотелось расстраиваться. Село стремительно пустело: сначала закрылась школа, потом почта, лет пять назад и вовсе – перестал ходить автобус, окончательно убедив немногочисленную местную молодежь в том, что никаких перспектив у села нет. В Листвянке осталась лишь пара десятков семей, в основном владельцев крупных земельных паев.

Когда-то скупив землицу по дешевке у менее предприимчивых соседей – как правило, доверчивых стариков или отчаянных горемык-пропоиц – новые собственники теперь сдавали пахотные участки в аренду и, надо сказать, жили вполне неплохо даже по городским меркам. Дома «успешных» сельчан можно было узнать по каменным фасадам, пластиковым окнам и сверкающим хромом иномаркам, стоящим перед новыми воротами. Остальное население Листвянки составляли доживающие свой век пенсионеры и дачники, ютившиеся в скособоченных избенках, да колготящиеся летом в огородиках – больше по привычке, нежели от реальной потребности. Словно отказываясь от огорода, они подписывали бы себе окончательный приговор. Два раза в неделю в деревню приезжала автолавка, в которой можно было купить все необходимое – от хлеба и овощей до, как говорили старики, самых разнообразных «товаров народного потребления» – типа китайских термосов или капроновых чулок с принтом под кружево.

Морозовы знали, что дом их, как и многие другие, давно пустует: на дверях висит замок, ставни заколочены, зимой и во двор не пройти – сугробы по пояс. Новые хозяева – почтальонша Зайцева с мужем-сварщиком Колей – прожили недолго. В надежде излечиться от бесплодия уехали куда-то на юг, перепродав дом заезжим цыганам.

Однако и пестрая семья не задержалась в Листвянке больше двух месяцев. В один из теплых весенних дней щуплого, с глазами испуганной птицы, мужичонку – отца оравы крикливых ребятишек – с крыльца скорым шагом, сверкая кожаными куртками, под руки повели оперативники. Рядом, прижимая к груди младенца и злобно выкрикивая что-то на своем языке, шлепала босиком его жена. Имени ее так никто и не узнал – между собой звали ее просто «Сэрой», как героиню популярного некогда шлягера. Потом по дворам шептались, будто за арестованным числились нехорошие дела – не то с торговлей, не то с крадеными машинами где-то аж в Ханты-Мансийске. В общем, съехали и цыгане, оставив после себя во дворе поржавевшую детскую коляску да несколько бутылок из-под дешевого шампанского.

А дом остался.

Между прочим, хороший дом. Сосновый сруб, обшитый первосортной вагонкой, с резными наличниками и сверкающей на солнце жестяной крышей. Во дворе – кирпичный гараж, баня, сараи в два ряда и даже погреб. Перед домом – палисадник с яблонями, сиренью и березой, которую еще отец Александра Владимировича сажал. В любые времена такое хозяйство сочли бы зажиточным, завидовали бы. Но вышло, как вышло – пустует теперь дом, некому по осени собирать яблоки. Разрушается все потихоньку…

Внезапное предложение Сергея съездить на «малую родину» взволновало Александра Владимировича. «Помру ведь скоро, – подумал старик. – А дома, где жизнь прожил, так и не увижу…»

– Сереж, ну чего там делать-то? – все же неуверенно возразил он. – Одно расстройство. Говорят, уж и никто не живет в Листвянке-то…

– Ну как же? Есть еще людишки. У нас тоже дом стоит пустой, как бабушка умерла, – я ни разу не был, попроведую заодно. Отец весной последний раз ездил, говорит, огород совсем зарос…

– Поехать, что ли… – задумался старик и повернулся к жене Насте. – Чего думаешь, мать?

Супруга Александра Владимировича, низенькая старушка с еще внимательными, по-хозяйски зоркими глазами, сидевшая поодаль на диванчике, лишь махнула рукой. В голосе ее чувствовалось раздражение:

– Ох, да чего там действительно смотреть-то? Разруху? Нет уж, мне пусть живая Листвянка лучше помнится. Чего ты сейчас туда поедешь? На поминки что ли?

Но Александр Владимирович уже принял решение.

– Едем, Серега. Иногда и поплакать нужно, чтобы вспомнить, что ты сам еще живой.

Сели в машину Сергея – иномарку, приземистую и, как показалось Александру Владимировичу, нарочито блестящую. Внутри пахло чем-то химически-чистым, и старик невольно вспомнил запах своей старой «Победы» – там обычно пахло сеном, бензином и пылью. Он устроился сзади, поджав длинные ноги, но они все равно упирались в спинку переднего кресла. Промелькнула мысль, что машину проектировали для людей другого, более компактного биологического вида. Но племянник нажал какую-то кнопку, сиденье отъехало, и места сразу стало много.

До Листвянки от Боровского было всего ничего – километров сорок. Сергей взял было приличную скорость, чтобы долететь одним махом, но Александр Владимирович тихо попросил:

– Не гони. Успеем…

Ехали молча. Сергей что-то наигрывал пальцами по рулю, будто продолжая разговор с кем-то невидимым. Александр Владимирович смотрел в окно. Поля были те же, перелески – те же. Только почему-то все казалось меньше, будто отдалилось. Знакомое когда-то все до скуки. А теперь?

Минут через двадцать показался указатель. «Листвянка – 5 км». Ржавый, кривой, с простреленной буквой «я».

Сергей краем глаза видел, как по мере приближения к родному селу старик начинал заметно волноваться. Барабанил сухими длинными пальцами по пластиковой панели, то поднимал, то опускал стекло, беспокойно ерзал в кресле, щурясь на показавшиеся впереди блестящие жестью крыши. Когда машина, миновав бывшее здание элеватора, устремилась к мосту, за которым стоял дом Морозовых, Александр Владимирович вдруг весь подобрался, резко подался вперед, к лобовому стеклу и громко сказал:

– Ну-ка, тормози Серега.

– А? – не понял Сергей, заглядевшийся на выводок гусей, щипавших мураву у одного из дворов.

– Тормози сейчас же! – почти закричал старик.

Сергей машинально вдавил педаль тормоза. Машина дернулась, обоих сильно качнуло.

– Дядь Саш, ты чего? – удивился племянник.

Старик молчал. Хмуро вглядывался в серые, потемневшие от времени силуэты домов за речкой, болезненно щурился, будто боялся увидеть что-то окончательно необратимое.

– Слушай, Серега… не могу я туда… – вздохнул Александр Владимирович. – Не потяну. Я ж помню, как отец этот дом собирал. Я ж в армию отсюда уходил. И Настю сюда привел. Вся жизнь тут. Вся. И радость, и горе. Боюсь, ты оттуда меня прямо на погост и повезешь…

Сергей попытался пошутить:

– А чего тогда мы ехали-то? За невестой мне, что ли?..

Но, увидев влажный блеск в глазах старика, тут же замолк. Тот тяжело задышал, потирал руки, будто внезапно продрог.

– Ничего, ничего… – пробормотал он, часто моргая. – Сейчас, пройдет…

Сергей понял – нужно просто подождать. Дать старику пару минут. Наконец Александр Владимирович сдавленно выдохнул и хлопнул в ладоши, взяв себя в руки:

– Все. Порядок.

– Назад? – спросил Сергей.

Старик на секунду задумался.

– Знаешь… Тут на соседней улице у меня дружок жил, ровесник мой. Виктор Васильевич – учителем в школе у нас работал. Отцу твоему, кстати, в свое время много двоек поставил. Может, к нему заедем? Авось жив еще…

– А почему нет? – оживился племянник.

Признаться, он немного стушевался при виде стариковских слез. И теперь рад был возможности сделать ему что-то приятное. Да и самому захотелось взглянуть на того, кто мучил двойками его отца – теперешнему кандидату физико-математических наук.

Дом учителя выделялся тем, что был одним из двух жилых на всю когда-то длинную улицу. Сергей лихо завернул к палисаднику, в последний момент ударив по тормозам и едва не влетев в свежевыкрашенные ворота. Дважды громко и протяжно посигналил.

– Ну, зачем это? – неодобрительно покачал головой Александр Владимирович. – Мы что, на пароходе, что ли?

Из калитки почти сразу вышел высокий, мосластый старик в застиранной ситцевой рубашке, заправленной в спортивные штаны. Пока Александр Владимирович, кряхтя, выкарабкивался из низкой машины, Сергей успел бегло рассмотреть бывшего учителя. Приятное, аккуратное лицо с чуть смеющимися, прищуренными на солнце глазами, кепка-«бабайка» из толстого ворса, длинные руки и особая стать, присущая только педагогам. Старик будто продолжал нависать над школьными партами, свысока, со своей высоты, оглядывая теперь уже не учеников, а окружающий его мир – копошащихся в куче навоза кур, пыльную проселочную дорогу, разросшийся у соседних домов чертополох.

Старики смотрели друг на друга насмешливо и удивленно, точно не веря, что им довелось свидеться снова. А может, просто сравнивали, кто из них сильнее постарел за эти годы.

– Ты, Виктор Васильевич, как был двухметровой оглоблей – так ей и остался! – протянул руку Александр Владимирович. Его лицо, обветренное, с сетью глубоких морщин у глаз и крупными, выцветшими на смуглом лбу пятнами, в один момент расплылось в светлой и доброй улыбке – такой после долгой разлуки встречают самых дорогих людей.

– А мне бабы тут разнесли, что ты болеешь шибко, – пожимая руку, вместо приветствия сказал Виктор Васильевич, глядя серьезно, даже строго.

И тут же просветлел, молодо хохотнул:

– А я им говорю: не дождетесь! Сашка еще меня переживет! Они, Морозовы – здоровые черти!

– Болел. Было дело, даже прооперировали. Ну да Бог с этим. Здорово!

– Здравствуй!

Старики сделали движение навстречу друг другу, будто хотели обняться, но с непривычки вышло как-то неловко – оба в последний момент отступили. Сергей заметил, что в своем на секунду проявившемся смущении они стали похожи на детей.

– А это кто ж такой? – кивнул Виктор Васильевич в сторону все еще сидевшего в машине Сергея.

– А это Гешки Гаршина сын – Сережка, – представил «племянника» Александр Владимирович.

Сергей поспешил вылезти, сжал теплую сухую руку.

– Генка… Помню, помню! Только что-то не похож?.. Тот блинчик был…

– Я – в мать… – смущенно ответил Сергей.

– Ну что, гости дорогие… Прошу! – широким, почти командным жестом пригласил учитель.

Сергей проходить отказался, сославшись на то, что поедет посмотреть, как там родной дом, – все ли в порядке. Старики тем временем прошли в избу.

В сенях их встретила Алевтина Сергеевна, супруга учителя – невысокая крепкая женщина с короткой практичной сединой и внимательным, цепким взглядом бывшего медика. Она была лет на десять моложе мужа, хотя когда идет восьмой десяток, разница в возрасте, наверное, уже и не чувствуется. Работала когда-то деревенским фельдшером, вместе с супругой Александра Владимировича – та числилась медсестрой, хотя по факту и роды принимала, и зубы рвала. Доводилось им вместе и оперировать. Так что, расцеловавшись с гостем, Алевтина первым делом спросила:

– А чего ж ты один, без Насти? Все ли в порядке?

– Какие наши порядки? Живы – и ладно, Аля… Да я и не думал, что в Листвянке окажусь, тем более у вас, – Александр Владимирович говорил быстро, словно оправдывался. – Племянник сагитировал приехать, на дом наш старый поглядеть, я и подхватился…

– Это какой же племянник?

– Генки Гаршина сын, – встрял в разговор Виктор Васильевич. Ему не терпелось провести гостя в комнату. – Давай, мать, собери-ка нам на стол чего-нибудь!

– А разве ж он ему племянник?

– Ну, пошла выспрашивать! – отмахнулся от жены Виктор Васильевич. – Мы тут все друг другу родственники! Накрывай давай…

В учительской избе было светло, чисто и по-особенному уютно – по-старому, что ли. Будто жизнь здесь замерла еще в шестидесятые – лучшее молодое время для нынешних стариков. Александр Владимирович с видимым удовольствием поглядел на репродукцию Левитана «Июньский день», но неожиданно для себя заговорил совсем о другом:

– А я вот к внучке в город ездил, так и не понял: как они живут с мужем? Мебели нет – матрас один прямо на полу валяется. Штор нету, хоть бы пленочкой окна завесили – напротив чужие, глазей не хочу. Шкафов нет. Одежда висит на каких-то ходулях. Стены голые – ни ковров, ничего… Я пытался поинтересоваться, а они мне: «Ты, дед, – советский мещанин! Мы – первое поколение, преодолевшее тягу к вещам!» Вот так-то. А у самих ребенок с голой жопой на холодном полу сидит… Как живут? Не пойму! Коврик в сортире постелили – и все. У нас в селе голытьба распоследняя так не жила…

– Эх, ничего не говори! – хлопнул ладонью по столу Виктор Васильевич. – Этих, кроме пикалок своих, ничего не интересует!

– А? – не понял Александр Владимирович.

– Ну, эти… Телефоны! Компьютеры! – учитель фыркнул. – Уставятся и смотрят, смотрят, смотрят… Чего там смотреть, спрашивается?.. Наша тоже приезжала летом, у нее ребенок маленький, а она с утра до ночи в телефон пялится… Чего уж там пишут такого интересного, что глаз оторвать нельзя?..

– Да… – задумчиво ответил Александр Владимирович.

Он почему-то не торопился к столу, куда Алевтина уже начинала выставлять закуски, а все еще оглядывался по сторонам, будто искал что-то знакомое в каждом углу.

Заприметив на полке серванта, среди многочисленных корешков книг, маленькую фотографию, он подошел поближе. Корешки были стертые, потрепанные, но узнаваемые: синий томик Бронте, «Тихий Дон» в рыжем переплете, растрепанный сборник задач по физике и совсем уж ветхая, истертая серая книга без всяких опознавательных знаков, кроме едва видного тисненого узора на обложке в виде маленького крестика, оплетенного виноградной лозой. С пожелтевшей же карточки с обрезанными углами смотрел молодой скуластый солдат в форменной фуражке с кокардой.

– Ты чего, Витек, в армии служил, что ли? Ну ни фига ж себе…

– Я-то? Да куда там! – улыбаясь, принял шутку Виктор Васильевич. – Не-е. Это кинопробы. Хотел у Бондарчука сниматься. В массовке, правда… Рожей-то на актера не вышел.

Александр Владимирович довольно хохотнул, подмигнул другу и присел на принесенный Алевтиной из кухни скрипучий стул со спинкой.

На столе уже дымились две тарелки наваристого куриного супа с домашней лапшой, блестели на блюде аккуратно нарезанные огурцы и помидоры, щедро политые темным душистым подсолнечным маслом и украшенные фиолетовыми кольцами лука. Тут же в большой эмалированной чашке остывала горка белых круглых пельменей, от которых парило легким душистым паром. Накрыто было с присущей врачам аккуратностью: приборы были разложены симметрично, словно инструменты перед операцией.

Учитель потянулся было к дверце серванта, но Александр Владимирович предупредительно взмахнул рукой.

– Вить, ты только если себе. Я все. После операции – ни грамма.

– А я с твоего позволения выпью! – Виктор Васильевич распахнул дверцу и достал бутылку «Московской». – Тут скорее помрешь, чем снова гостей дождешься.

Он налил рюмку до краев, поднес к губам и чуть кивнул Александру Владимировичу.

– А Аля как же? Сядет с нами? – Александр Владимирович повернулся к двери.

– Сидите, кушайте, я потом! – донесся голос Алевтины. – Не виделись ведь сколько лет…

– Золотая баба! – еще раз кивнул Александру Владимировичу учитель и опрокинул стопку. Проглотив, крякнул, сморщился и потянулся за хлебом, который, впрочем, не стал есть, а только понюхал. И добавил:

– Хоть и вредная была по молодости…

Ели молча, сосредоточенно, каждый погруженный в свои мысли, но оба – с тихой радостью встречи. Да, постарели, кое-кто даже облысел, но ведь живы еще, ходят по земле сами. А это самое главное. И значит, кому-то наверху было так угодно, чтобы на склоне лет они вот так сидели за одним столом, жевали, глядели в окно на колышущийся в степи ковыль и вспоминали, вспоминали…

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.