Мамед Халилов
Эпоха многоточий

© Халилов М.Г., 2026

© Оформление. Издательство «У Никитских ворот», 2026

Миссия – просветитель

Размышления над книгой эссе и стихотворений М. Г. Халилова «Эпоха многоточий»

Феномен Халилова: ключ к личности

В литературных и читательских кругах России имя Мамеда Гаджихалиловича Халилова известно примерно всем. От Калининграда – до Камчатки. От Дагестана – до Вологды и Архангельска. От Москвы – «до самых до окраин».

Кто-то знает его как колоритного, харизматичного дагестанца, возглавляющего писательскую организацию Ярославской области; кому-то он известен как эффективный функционер Союза писателей России (хотя какие должности он там занимает, мало кто знает; но знают, что он всегда почему-то на виду); кто-то восхищается им как организатором литературно-культурных мероприятий, проходящих в Ярославской области с федеральным размахом и резонансом (попасть на такие мероприятия стремятся многие); кто-то наслышан о нём как об известном дагестанском поэте и прозаике, пишущем на русском языке; кто-то убеждён, что он авторитетный переводчик, знающий чуть ли не с десяток языков; кто-то раз за разом обращается к нему как к критику – острому, но объективному.

С ним все советуются по любому поводу и в любое время суток как с экспертом-универсалом. Я, например, как автор пьесы «Исмаил и Мария» (действие происходит в Дагестане), обратился к нему с таким вопросом: «Дорогой Мамед Гаджихалилович, скажи, пожалуйста, тебе понравилась моя драма? Как она будет воспринята в Дагестане?»

Он ответил: «Надо кое-что поправить».

Он всегда так начинает – деликатно, но неумолимо. «Так сегодня в Дагестане не говорят, так полвека назад с девушками себя не вели, такую одежду не носили, так к родственникам лучше не обращаться; здесь, здесь и здесь – лучше бы так, так и так…»

Когда я все исправил (а куда было деваться? Мамед был прав и корректен), он сказал: «В целом ты написал неплохую пьесу. И в этнопсихологии разбираешься. Как тебе это удалось, если ты ни разу не был в Дагестане?»

Никто не спрашивает, откуда у этого человека столько времени, сил и энергии, но все почему-то уверены, что всего этого добра у Мамеда Халилова в избытке. Никому не откажет. Сделает всё что сможет. Вникнет в ситуацию. Предложит лучшее решение. Круг его знакомств и связей впечатляет. При этом за советом идут к нему, а он идёт не за советом, а за результатом.

Уверен, что никто не скажет, что я преувеличиваю имя этого человека не просто популярно; оно всегда произносится с неизменным оттенком уважения, переходящего в почтительность.

Мамед Гаджихалилович если ещё не легенда, то уже феномен.

Сколько его знаю, столько и спрашиваю себя: в чём суть этого феномена? И отвечаю себе следующим образом.

У любой многогранности всегда один стержень, один корень. Ветвей много – ствол один, как сказал бы сам Мамед Гаджихалилович, умеющий облекать глубокие мысли в простые образы (к этому мы ещё вернёмся). Что служит стержнем Халилова как личности, культурно-общественного деятеля и как художника?

Эрудиция? Да, он невероятно эрудирован, информирован и осведомлён. Он много читал и читает – усваивая, осмысливая и перерабатывая прочитанное (что редкость). Но всё же не эрудиция, не обладание знаниями его отличительная черта. Главная его особенность – умение управлять смыслами, способность вычленять главное в потоке информации. Умение от общего идти к частному, от ствола – к ветвям, от целого – к граням (один из любимых его образов).

В моём понимании именно в качестве мышления следует искать ключ к личности Мамеда Гаджихалиловича Халилова и его творчеству. Любое событие он воспринимает в вертикальном (сущностном, ценностно-смысловом) и горизонтальном (исторически временном) разрезах. Любое событие или результативное действие в исполнении Халилова (конференция, круглый стол, стихотворение, повесть, рецензия) выходит за рамки конкретного, отдельно взятого события – становится вехой или отметиной на жизненном пути.

Вот это ощущение собственной жизни как момента пути человека, homo sapiens’а придаёт любой деятельности Мамеда Халилова измерение универсальности, вневременности. Он всегда внутренне настроен на соответствие высшим культурным ценностям, таким как истина, добро, красота, любовь, справедливость, свобода, патриотизм. Он всегда готов отвечать за свои поступки (для тех, кто ориентирован на высший культурный смысл, любое действие становится поступком) по гамбургскому – высшему – счёту.

Я отдаю себе отчёт, что в моих словах много пафоса (пусть и неложного), понимаю, что по отношению к хорошо тебе знакомому человеку это воспринимается как обязательная комплиментарность, как издержки жанра предисловия. Но тут такое дело: если говорить по существу, надо называть вещи своими именами. Выход книги – это по большому счету повод, а причина написания статьи иная: Халилов как культурный феномен достоин оказаться в центре внимания культурной общественности.

Как говорится, если бы повода не было, его следовало бы выдумать. А тут и выдумывать ничего не надо: выход очередной книги, тем более приуроченной к юбилею автора, оказался весьма кстати, что вдвойне приятно.

Мамед Гаджихалилович сам определил свой культурный статус, своё предназначение и, я бы сказал, миссию. Он иногда с честью и неподражаемым достоинством называет себя «просветителем». Не поэтом, писателем, культуртрегером, популяризатором или миссионером – именно просветителем. Я согласен с таким определением целиком и полностью.

Просветитель – несколько подзабытый, даже старомодный функционал. Но актуальность его сегодня очевидна.

Кто такой просветитель?

Тот, кто способен нести свет высших культурных ценностей народу. Можно писать стихи, наслаждаясь актом самовыражения и самоутверждения; а можно писать стихи, осознавая всю культурную ответственность такого самовыражения, и тогда стихотворчество превращается в миссию просветительства. «Глаголом жечь сердца людей» – это просветительство. А «наступать (не наступать) на горло собственной песне» – это личное дело каждого.

Просветитель, в моём понимании, – это даже не учитель, и уж тем более он «никому не доктор». Ни в коем случае не манипулятор. Просветитель – человек, который умеет ставить других людей перед судьбоносным выбором и при этом умеет подводить их к принятию верных решений. Прививает чувство ответственности за свои поступки. Просветитель объясняет так, что человек начинает относиться к себе и другим как к личности.

Просветитель объединяет людей не харизмой, не личным обаянием, а тем, что ему не принадлежит, – ценностями. Хотя парадоксальным образом делает это с помощью своей харизмы. И это самое крепкое объединение людей в мире. Крепче не бывает.

Вот уверен: Мамед поймёт и примет смысл того, что я сейчас сказал (хотя, скорее всего, немного меня «поправит»).

В моей недавно вышедшей книге «Литература как способ управления смыслами. Книга критических статей о литературе» есть посвящение: «Моему другу Мамеду Гаджихалиловичу Халилову, чьё служение литературе объединяет и вдохновляет многих».

Надеюсь, понятно, почему посвящение именно такое. Мамед и смысл – близнецы-братья. Там, где Мамед, – там всегда присутствует управление смыслами (от простых – к сложным и высоким). Мамед всегда служит, никогда не прислуживается. Он служит объединению, а не разъединению и распаду. Его слова и дела вдохновляют, а не вселяют в души пессимизм.

Почему?

Потому что он – просветитель. Его никто не назначал на эту «должность», и никто не присваивал ему этот статус. Он сам его выбрал и заслужил.

Да, статус высокий; но даже просветителю не чуждо ничто человеческое, как известно. Более того: именно обострённое внимание к человеческому и делает просветителя просветителем.

Как это внимание проявляется в художественном творчестве М. Г. Халилова?

«Содержание моей книги – я сам». Об эссеистической прозе М. Г. Халилова

Теперь самое время перейти к анализу некоторых граней творчества М. Г. Халилова. Для того чтобы осмыслить его творчество в целом, надо браться за монографию. Халилов при всей его занятости успел уже написать несколько увесистых томов, в которых представлены самые разные литературные жанры – от повестей, рассказов и эссе до чеканных лирических миниатюр.

В данном случае нас будет интересовать недавно изданная книга «Эпоха многоточий. Книга эссе и стихотворений» (М.: У Никитских ворот, 2025. 240 с.).

В черновом наброске пушкинской неоконченной статьи, который литературоведы, не мудрствуя лукаво, озаглавили «О прозе», сказано как вырублено в камне: «Точность и краткость – вот первые достоинства прозы. Она требует мыслей и мыслей – без них блестящие выражения ни к чему не служат».

На что ориентируется проза М. Халилова?

На точность, краткость и смыслонасыщенность. И дело, конечно, не в том, что Халилов следует завету Пушкина просто потому, что это Пушкин. Дело в том, что писатель Халилов разделяет взгляды классика на природу прозы, которая адекватно отражает природу человека (реалистической прозы, добавим справедливости ради). Далеко не все разделяют такой подход к прозе, которая, как мы знаем, бывает разной. Не все на свете реалисты.

Но вот Халилову близок именно пушкинский подход: минимум средств – максимум содержания, которое литература берёт у реальной жизни. Строго говоря, таков закон (!) сохранения информации, закон мироздания. Просветитель не мог проигнорировать этот закон.

Мы говорим о прозе, хотя собственно художественной прозы в рассматриваемой нами книге почти нет (несмотря на то что в творческом багаже Халилова её довольно много). Зато писатель представлен здесь одной из самых ярких и впечатляющих своих граней – эссеистикой. Почему вместо художественной прозы Мамед Гаджихалилович предпочёл иную прозу – эссеистическую?

Понятно, что книга не может быть безразмерной. Объём ставит перед проблемой выбора: либо выбирай лучшее (ибо лучшее враг хорошего) – либо (дорога ложка к обеду) выбирай актуальное (ибо актуальное порой враг лучшего).

Итак – почему?

Ответ автора мне неизвестен. Мой ответ таков: просветителю мало художественной прозы, просветителю в прозе тесновато; просветителю рано или поздно необходимо «открытое», то есть нехудожественное или не стеснённое рамками художественности, обращение к аудитории со своим, личным словом, которое, кроме просветителя, не скажет никто. Да, в эссе концентрации «мыслей и мыслей» больше, нежели в тексте рассказа, например. С другой стороны, и в художественных средствах никто автора не ограничивает.

В жанре эссе автор в свободной форме выражает свою точку зрения, полагаясь, как правило, на собственный опыт. Эссе не имеет чётких жанровых границ. Литературоведы относят к этому жанру философскую, литературно-критическую, историко-биографическую и публицистическую прозу.

Русское слово «эссе» произошло от французского essai, которое, в свою очередь, имеет латинский корень exagium ‘взвешивание’. Еssai означает ‘опыт’, ‘проба’, ‘попытка’. Основателем жанра считают не кого-нибудь, а французского философа Мишеля Монтеня. В конце XVI века он написал работу «Les Essais» («Опыты») – она и дала название всем дальнейшим произведениям такого рода. Разнообразные размышления философа объединила только личность их автора. Как писал Монтень, «содержание моей книги – я сам».

Попробуйте придумать для просветителя форму лучше, нежели эссе. Вряд ли получится. Неудивительно, что Халилов предпочёл эссеистическую прозу прозе художественной (мы говорим, напомним, только о книге, которую разбираем).

Эссе – коварный жанр (это я утверждаю как автор множества эссе).

Автор, казалось бы, не претендует ни на статус философа, ни на лавры писателя; он выражает свой, заведомо субъективный «опыт». Однако автора судят и как философа, и как художника одновременно – судят с объективных позиций. Правда, происходит это в том случае, если эссе того заслуживает, в противном случае оно останется дневниковым опытом, не более того.

Одно из самых глубоких и одновременно самых впечатляющих эссе у Мамеда Гаджихалиловича – «Феномен скотобойни».

Конечно, отсылка к К. Воннегуту здесь очевидна (имеется в виду аллюзия на широко известный антивоенный роман «Бойня номер пять, или Крестовый поход детей»). Однако роман Воннегута только культурная цитата. Пафос эссе Халилова – из нашего времени и адресован нашей цивилизации. По сути, это стихотворение в прозе. Именно так, и вовсе не для красного словца.

Ищите ответы в унынии осиротевших, безлюдных деревень – в гулкой тишине заброшенных храмов обострится ваш слух, и вы услышите ответы…

На заросшем погосте погрустите о незнакомцах, лежащих под потускневшими пирамидками из жести, – во вздохах ветра вы услышите ответы…

Пройдитесь по бесконечным дорогам, ведущим неведомо откуда и куда, – на черте горизонта заструятся ответы…

Посидите ночью в поле у костра и побудьте наедине с вечностью и звёздами – в обнажённой совести замерцают ответы…

Ищите истину на пожелтевших от времени семейных фотографиях – в глазах отцов и матерей, сквозь время с надеждой вглядывающихся в ваши зрачки, вы прочтёте ответы…

Ищите ответы в себе самом. Вглядывайтесь в себя, откиньте напластования, чужеродные вашей глубинной сути, и вернитесь к себе изначальному, к себе-ребёнку. И призрак бойни растает в потоке созидания…

Мир вам.

Сплав документалистики (начало эссе), риторических вопросов («Послушайте! Что со всеми нами происходит? Откуда наша чёрствость, наше равнодушие и безразличие ко всему, что непосредственно не связано с потребностями нашего собственного желудка?») и предлагаемых лирико-философских ответов в художественном ключе придают именно эссеистической форме эпохальное звучание. Точечные острые (мягко говоря) факты, точечные вопросы-уколы, точечные (универсальные при этом) ответы…

Это не эпоха диктует просветителю правила игры; это Халилов формирует собирательный образ «эпохи многоточий». Просветительская интонация выстраивает многоплановость эссе: «Я не претендую на роль пророка и не открою вам истин, которых бы вы не знали сами. Но я освежу и подстегну вашу память, чтобы вы вспомнили позабытое…»

У М. Г. Халилова довольно много – точечных! – литературно-критических эссе о великих творцах, воспевавших великие ценности: «К 225-летию А. С. Пушкина», «Слово о Н. А. Некрасове», «Смысла высокая суть» (о поэзии Магомеда Ахмедова), «Две стихии в одной душе. Романтизм и реализм в творчестве М. Ю. Лермонтова». Просветитель-эссеист здесь ориентируется на знаковые «звёзды первой величины», чтобы не сбиться с пути.

На что обращает внимание писатель прежде всего?

На главное – на «смысла высокую суть». Великие произведения всегда передают великий смысл. «Смысловая насыщенность и напряжённость стиха, исповедальность, благородство чувства и при этом чистота и прозрачность поэтического языка, пророческая весомость чётко акцентированной мысли – всё это придаёт произведениям М. Ахмедова как философскую фундаментальность, так и художественную достоверность и убедительность. А энергия его стиха, обусловленная самим строем аварского языка с его богатой ритмикой и уникальной мелодикой, ещё больше усиливает пронзительную лиричность его поэзии».

Но есть в книге и несколько выбивающаяся из ряда «высокое о высоком» рецензия с признаками эссе – «Строки, рождённые временем». Это рецензия «на сборник стихов „Рабочая муза“, где под одной обложкой собраны стихи почти всех поэтов-моторостроителей, которые работали или продолжают работать на этом славном предприятии». Литератор-рецензент вряд ли бы заметил этот сборник; просветитель его заметил и отметил. Почему?

Потому что стихи «передают атмосферу и аромат эпохи», «удивительно точно передают дыхание времени и его динамику». С помощью таких стихов, пусть и несовершенных, но рождённых «чистой душой и пламенным порывом наивной, но светлой мечты», мы пытаемся «найти рецепты, которые помогли бы излечить современное, смертельно больное общество от многочисленных язв». Становится понятно, почему эта рецензия попала в книгу: именно такие рецензии на малозаметные в собственно художественном отношении, но чрезвычайно значимые в отношении культурно-общественном «сборники», как ни парадоксально, оправдывают «присвоенный» «Эпохе многоточий» жанр – книга. Книга даёт внутренне цельный портрет эпохи – собирает его из разных «точек». И да, без поэтов-моторостроителей портрет эпохи был бы неполным. Поэт-просветитель улавливает это чутко и без фальши.

Среди литературно-критических эссе отметим, пожалуй, самую большую подборку, относящуюся не к классикам, а к писателям-современникам, в которых сегодня сложно разглядеть «классический» потенциал, но которых тем не менее глаз просветителя чем-то отличает. К таковым относятся эссе о прозе замечательного вологодского прозаика Натальи Мелёхиной «Яблоня на обочине», о трилогии К. Зиганшина «Путь длиною в столетие. Некоторые философские и культурологические аспекты трилогии К. Ф. Зиганшина „Золото Алдана“»; эссе, посвящённые ярославскому поэту В. Серову («Третий вариант судьбы»), осетинскому поэту Казбеку Торчинову – автору романа в стихах (sic!) «Зейнап», написанного онегинской (!) строфой («Тропой безотносительных истин»), и др.

Уже на основе перечисленного выше можно подумать, что энциклопедически образованный просветитель знает всё, а понимает и того больше. Слава богу, это не так.

Я не знаю, что такое поэзия. И никто не знает. И слава богу, что не знает. Когда смертные узнают это – поэзия исчезнет. Останется математическая проекция вечно меняющейся бесконечности на неподвижную и ограниченную плоскость.

Но, Бог милостив, думаю, что до этого дело не дойдёт.

Эссе «Определение поэзии»

Когда повествователь-эссеист (вспомним: «содержание моей книги – я сам») приближается к границам непознаваемого, его тексты становятся похожи на стихотворения в прозе. Смыслы уступают место лирической стихии чувств. Таковы в основе своей эссе «Феномен скотобойни», «Определение поэзии», «Нечто о бездне».

Эссеистическая проза обнаруживает грани, которые позволяют воспринимать её как поэзию. Что на языке науки означает примерно следующее: ‘мир един, человек един, познание едино’. Чтобы выстроить свою картину мира, надо собрать собственную конфигурацию многоточий.

Вот ещё одно определение просветителя: ‘это личность, которая представляет собой точку сборки многоточий’…

«Идти по грани»: о поэзии М. Г. Халилова

В письме Пушкина к его другу поэту П. А. Вяземскому смело, с молодой дерзостью замечено: «Поэзия, прости Господи, должна быть глуповата».

«Глуповато» (допустим, даже в значении ‘легкомысленно’) – это точно не относится к поэзии Халилова, в которой «мыслей и мыслей» хоть отбавляй. Значит ли это, что поэт Халилов нарушает закон, сформулированный Пушкиным?

В упомянутом уже наброске «О прозе [А. С. Пушкина]» о стихах сказано следующее: «Стихи – дело другое (впрочем, в них не мешало бы нашим поэтам иметь сумму идей гораздо позначительнее, чем у них обыкновенно водится [курсивом выделено мной. – А. А.]. С воспоминаниями о протёкшей юности литература наша далеко вперёд не подвинется)».

На самом деле, пушкинское отношение к поэзии, как и ко всему на свете, исходит из культа познавательного – просветительского! – отношения. «Мысли» и «суммы идей» в художественном творчестве обязательны – что своим творчеством (стихами и прозой) Пушкин доказал блистательно.

Мысли – маркер содержательности, культурной значимости, «без них блестящие выражения ни к чему не служат» (курсив мой. – А. А.)». «Блестящие выражения» («завитки вокруг пустоты», как любит говорить Мамед Гаджихалилович, пользуясь выражением Блока) не являются целью и сверхзадачей поэзии Халилова. Ее особенность в другом. В чём же?

В поэтической рефлексии, в поэтических размышлениях. На что они направлены?

Стихотворение «Эпоха многоточий» мною воспринимается как программное не только потому, что оно дало название всей книге. Давайте не спеша вчитаемся в стихотворение.

Я пел закаты и восходы,
И песни были как мольба,
Но сердце жаждало свободы —
И я изжил в себе раба.

И вызов бросил я сословью,
Не захотев идти вослед.
Я ненависть развёл с любовью
И с тьмою разграничил свет.

Я знал – свобода достижима
Для тех, кто не играет роль,
И выбрал долю пилигрима:
И пыль дорожную, и соль;

И сам на дервиша похожий,
Всю жизнь я шёл на свет звезды,
Не чувствуя дублёной кожей
Ни терний острых, ни узды.

Но жизнь расставила все точки
И кляксы соскребла с листа,
И обнажённей стали строчки,
И стали сдержанней уста.

Сегодня, вглядываясь в годы,
Читаю в сполохах зарниц,
Что абсолютной нет свободы,
Как нет и рабства без границ.

Пришла эпоха многоточий —
Она безвременья страшней:
Ни света дня, ни мрака ночи —
Игра неоновых огней…

Так отчего ж томят закаты,
Откуда этот долгий стон?
Ужель своим стихом крылатым
Я захлебнуться обречён?..

Это замечательные стихи: они удивительны в своей смысловой и стилистической выразительности. Уже лексический, интонационный и ритмический строй стихотворения («пел закаты и восходы», «сердце жаждало свободы», «изжил в себе раба», «вызов бросил», «идти вослед», «выбрал долю пилигрима» и т. д.) является своего рода цитатой из «золотого века русской поэзии» – цитатой из эпохи культа мысли в стихе!

Но выстраиваются смыслы («суммы идей») уже по правилам нашей эпохи, которую М. Халилов полемически называет «эпохой многоточий».

Почему «полемически»?

У светлой памяти классика аварской литературы М. А. Ахмедова (который, кстати, был другом М. Г. Халилова) есть такие строки (перевод с аварского А. Аврутина):

И понял я, что и в часы безвременья,
Когда и не раб может спину согнуть,
Лишь Бог мне даёт и слова, и терпенье,
И высшего смысла высокую суть.

«Часы безвременья» vs «эпоха многоточий» – почувствуйте, как говорится, разницу. (Справедливости ради: я её почувствовал тогда, когда мне на неё указал автор «Эпохи многоточий».) Тут дело не в «блестящих выражениях», а в разном понимании сути эпохи, возможно – сути времени, человеческого времени. Между строк угадывается ещё одна интертекстуальная цитата: Магомед мне друг, но истина дороже – потому что она основа истинной дружбы. Дружба и есть проявление истины, а полемика есть проявление уважения к другу. Истина не дороже дружбы, потому что дружба – форма существования истины. Или, если угодно, в дружбе рождается истина.

Поэзия, наряду с прозой, тоже инструмент просветителя…

Поэт просто поделится своим мироощущением. Просветитель же подчеркнёт в ощущении главное, указывая на него своей дидактической интонацией.

И мы, и этот день – неповторимы.
У дня другого вкус другой и цвет.
Ловите миг, не проходите мимо,
Превыше жизни – счастья в мире нет.

Итак, почему я воспринимаю стихотворение «Эпоха многоточий» как программное?

И сам на дервиша похожий,
Всю жизнь я шёл на свет звезды.

Что это такое, если не образ просветителя – бескорыстного мудреца, призвание которого «ненависть развести с любовью и с тьмою разграничить свет»? Это программа жизни и творчества одновременно: служить добру – непрерывно учась, точечно прикасаясь к истине, получая при этом моральное право учить других.

В стихотворении «Выбор» бескомпромиссное стремление к познанию, к самопознанию как высшей свободе выражено особенно убедительно:

В боренье чувства и ума
Разверзлась бездна предо мной,
Где нераздельны свет и тьма,
Сойдясь в безмерности двойной.

Не рассудить людским умом,
Не развести по полюсам,
Когда одно живёт в другом
И при разделе гибнешь сам.

И знать о том нам не дано,
Что нас погубит – мрак иль свет.
Идти по грани суждено,
Ища прижизненный ответ.

При очень внимательном прочтении в поэтическом блоке можно обнаружить высшую концептуальную точку – скрытую кульминацию книги. Это момент (точка!) превращения просветителя в исследователя. Потаённая точка увеличивает и усиливает потенциал поэтического отношения, заставляя мерцать новыми гранями привычные, казалось бы, вещи.

Я, рискуя навлечь на себя упрёки в неумении быстро и кратко схватить суть самого сложного, всё же процитирую два целых стихотворения полностью, потому что стихотворные этюды Халилова часто являют собой неуловимую (но уловленную!) точку бытия, концентрацию смысловых сгустков, неразделимых в своей целостности. Проще говоря, фрагмент стихотворения не даёт представления о его поэтической мощи. Стихотворение-точка неразделимо, нерасчленимо. Это «божественная» точка, безмерность которой не разрушает, а лишь подчёркивает точечные контуры. Это проще почувствовать, чем описать.

Закатом истекая, день погас:
Межвременье короткое настало,
Но звёзды сотнями лучистых глаз
Небесное пронзили покрывало.

И сумерек засеребрилась бязь,
Колышется основа лёгкой ткани,
И полутени, призрачно струясь,
Души и неба размывают грани.

Я знаю – мы из звёздной тишины,
Мы состоим из сумерек и света.
Оттуда прилетают наши сны,
И там гнездятся песни, что не спеты.

Неправду говорят календари —
Велят не числа пробудиться зёрнам,
Росток стремится к сполохам зари
Затем, что мало воздуха под дёрном.

Недвижна жизнь и нескончаем день,
Под чёрным солнцем горестней, чем ночью:
Сознанье и мечты уходят в тень,
Всё больше доверяя многоточью…

«Апрель 2020 года»

Просветитель-исследователь останавливает мгновение, воплощая мечту Фауста, чтобы зафиксировать: «мы состоим из сумерек и света», неопределённость, полутона и «полутени» – наша вторая (или первая?) натура, поэтому «мы всё больше доверяем многоточью» как инструменту познания. Строго говоря, «многоточье как инструмент познания» в науке называется диалектикой, точнее – тотальной диалектикой. Вот если можно почувствовать, воспринять чувствами концепт «тотальная диалектика», то оптимально сделать это через поэтическую версию Халилова: многоточие, некий аналог нейросети, связывающей точки в одну глобальную точку…

Получается: исследователь в случае с феноменом Халилова – отец просветителя. Название книги – «Эпоха многоточий» – обретает смысловые грани, которые можно описать следующим образом: перед нами интерпретация поэтической версии Ломоносова «открылась бездна, звёзд полна; звездам числа нет, бездне – дна». Халилов сам становится точкой в безмерном культурном космосе – точкой, вмещающей в себя всё, самоё вещество культуры.

Да, всё течёт, всё меняется, однако неизменность точек тоже никто не отменял… Всё сложно.

Стихотворение Ломоносова называется «Вечернее размышление о Божием величестве». А вот стихотворение Халилова «Ночные мысли». Лично я воспринимаю это стихотворение в связке с предыдущим («Апрель 2020 года»), и всё сказанное о первом в полной мере относится ко второму. При этом первое углубляет второе, а второе – первое. Феномен многоточий, однако…

С возрастом всё больше тайных знаков,
Всё плотней, но говорливей тьма.
Этой речи смысл неодинаков
И во многом странен для ума.

Как проверить полноту подстрочий,
Хаоса не зная языка?
Как осмыслить озаренья ночи,
Если в миг спрессованы века?

Ясных требует ответов полночь,
Там, где явь перетекает в миф,
И нельзя надеяться на помощь —
Ибо слитны камень и Сизиф.

Ни костей привычного, ни шерсти,
Вместо склепа мифов – кенотаф:
И не знаешь, в лоне мглы разверстой
Кто зачат: Давид иль Голиаф.

Старых упразднив богов, отныне
В вещное сгустить не можем мрак:
Письмена в безжизненной пустыне —
Ни один не расшифрован знак.

Не желая выползти из кожи,
Сшитой из цветных обрезков лжи,
И дыханья бездн страшась до дрожи,
Мы в инстинктов сжаты рубежи.

Счастье, если сам послужишь мерой,
Оживляя духом пустоту,
И лучом, в бесформенности серой,
Обозначишь стёжку в высоту.

Дышат времена забвенья стужей,
И не греют мёртвые слова,
А просвет в сокрытое всё уже
И всё гуще ночи кружева…

Чтобы понять, расшифровать глубину этого стихотворения Мамеда Халилова, тоже нужна изрядная «полнота подстрочий». Здесь метафоры глубоки и оригинальны. «Говорливая тьма», «подстрочия к языку хаоса», «озаренья ночи», «кожа из цветных обрезков лжи», «дыханья бездн», «рубежи инстинктов», «слитность камня и Сизифа» и т. д. Некоторые строки, даже целые фрагменты «точки-глыбы», просто требуют восстановления первородного смысла (точки отсчёта), чтобы затем уже приступать к собственному толкованию.

Так, миф о Сизифе заключает в себе многослойную метафору жизни человека. Главное здесь – обречённость Сизифа на роковую беспросветную судьбу и, вследствие этого, на бессмысленный тяжкий труд. «Слитность камня и Сизифа», неотделимость человека от судьбы, уходящей истоками своими во «власть говорливой тьмы», – вот что пока определяет особенности нашей «эпохи многоточий». Мы самоуверенно пытаемся управлять культурными смыслами, но сами смыслы эти давно рассеяны нами же самими: «Вместо склепа мифов – кенотаф» («пустая могила», памятник на том месте, где нет останков покойного). «Ни костей привычного, ни шерсти» – это отсылка к шумерской мифологии, где части животных воспринимались как строительные элементы Вселенной.

Мифы развенчаны, допустим, это неизбежно; а что появилось вместо мифов? Хорошо, если зачат Давид (это уже библейский персонаж, олицетворяющий начало добра, если просто – перспективы победы света над тьмой); а если – Голиаф, пугающая противоположность Давида?

Что, если мы выбрали своим слабым разумом всесилие зла?

Отсюда многозначная концовка – предостережение мудреца-просветителя:

Дышат времена забвенья стужей,
И не греют мёртвые слова,
А просвет в сокрытое всё уже
И всё гуще ночи кружева…

В этих двух стихотворениях Халилов дал свои «подстрочия к языку хаоса», совмещённые с «подстрочиями к языку культуры», прошёлся по граням, скрепляющим мифы и культуру. Вопросов здесь больше, чем ответов. Всё зыбко, неоднозначно. Многоточечно. Но это то, чем мы живём, тот воздух культуры, которым мы дышим. Поэт не даёт готовых решений – он заставляет нас думать, обозначая масштаб культурных проблем.

Честно говоря, это предел поэтического отношения к миру и человеку.

Возможно, то, что я сейчас сказал, сложно; может быть, для статьи, рассчитанной на довольно массовую аудиторию, можно было обойтись и без «тотальной диалектики». Меня, по моему глубокому убеждению, оправдывает только одно: без указанной «высшей концептуальной точки» масштаб поэтического творчества Халилова был бы непоправимо искажён, прямо говоря, упрощён и, вследствие этого, принижен.

Указанные лейтмотивы поддержаны во многих известных стихотворениях, составляющих один из поэтических разделов книги «Эпоха многоточий» («Глас вопиющего…», «Подранки эпохи», «Век лукавый» и др.). Стихи пристрастно отобраны автором, поэтому можно без риска ошибиться упомянуть их все.

Меняет век и русла рек, и флаг на крыше,
И не всесилен человек, чтоб всё сберечь,
А всё ж есть вещи быта и еды превыше:
Мечта, любовь, свобода и родная речь.

«Эпоха человека стадного»

Но есть и иные разделы, где «мечта и любовь» становятся не декларацией, а иной гранью жизни «просветителя» – нашего условного лирического героя. Приведём полностью стихотворение «Курортный роман».

Приникнув к моему плечу щекою,
«Поговори со мной», – ты шепчешь жарко
В притихшем к вечеру безлюдном парке,
Где воздух густ от запаха левкои.

В глазах твоих я вижу грусть немую —
Начало одиночества ночного,
Но нужное сказать не смея слово,
Я молча руку смуглую целую.

Что значат разговоры? Рябь на море.
И что они изменят в грубом мире?
Томит другое – значимей и шире —
Над морем полыхающие зори.

Сошлись случайно – разойдёмся вскоре,
Но всю тебя я заберу с собою,
Пронизанную запахом левкои,
Чтоб помнить это золотое море…

Казалось бы, не очень похоже на образ сурового и аскетичного просветителя-дервиша. Но мы обратим внимание вот на что. Жизнь состоит из множества точек, складывающихся в многоточие. «Просветитель» (наш условный герой) и в лирической точке – в одном мгновении (он и она) – успевает различать вечное («золотое море»). «В каждом миге – тайна» – так будет сказано в другом стихотворении («Чудо жизни»).

Даже в любовной лирике Халилова «сумма идей» обогащает чувство, делая его умным, содержательным. Кстати сказать, это тоже одна из пушкинских традиций.

* * *

Если попытаться дать характеристику «фирменного» поэтического стиля Мамеда Халилова, то он, на мой взгляд, должен включать следующие позиции.

Перед нами своеобразный сплав поэтики «золотого века русской поэзии», поэтического суфизма (в широком смысле – восточной рассудительности, склонности к рефлексии), восточной (дагестанской, прежде всего) образности и символики, а также, как ни парадоксально, кантианской рациональности с нотками «просветительской», афористичной античности, что ли.

В общем и целом такой культурно-художественный «сплав», чтобы не сказать нарратив, смотрится сегодня вызовом одномерным, хотя и «блестящим», «завиткам вокруг пустоты», свойственным ревностным последователям «серебряного века русской поэзии».

Открытой полемики М. Халилова (и, шире, дагестанской поэтической школы, представленной в книге именами Расула Гамзатова и Магомеда Ахмедова) с обожателями «стиля ради стиля» в книге «Эпоха многоточий» не наблюдается (да и зачем?); однако культурного противостояния мультикомпонентного «сплава» с «серебром высшей пробы» нельзя не замечать.

Что ж, посмотрим, – «а там увидим, что прочней…» (Ф. И. Тютчев, представитель «золотого века русской поэзии»).

Время покажет.

Божественный пуантилизм: вместо заключения

Позволю себе процитировать отрывок из своего стихотворения «Божественный пуантилизм».

Мир отточен точками. В чёткой точке – бездна.
В чудной бездне – точечки, и не видно дна…
Что мне делать, бедному, в городке уездном?
Жизнь – струёй проточной к судьбе приточена.
<…>
А дойду до точки – не спасут и дочки.
Точка – значит точка. Заточат в неё.
Если честно, хочется оттиснуть многоточие…
Но точки – дело Бога, вовсе не моё.

А теперь вчитаемся в поэтическую миниатюру Мамеда Халилова, которую я цитирую по статье Дмитрия Ермакова «Гвоздь Господень (о творчестве Мамеда Халилова)», также размещённой в книге «Эпоха многоточий».

Гвоздь.

Человек не может удержаться на небе – сила тяжести навсегда пригвоздила его к матери-земле. Но он может вобрать небо и удержать его в себе. Ибо он – Господень гвоздь, сшивающий воедино небесное с земным и придающий смысл как небесному, так и земному…

Точка как бездна, многоточие как совокупность бездн…

Не знаю, согласится ли со мной Мамед Гаджихалилович или «поправит» меня, но мне кажется, что метафора «божественный пуантилизм» если не вмещает в себя метафору «эпоха многоточий», то обогащает её. Многоточия – это такое «точечное» устройство мира, при котором капля вмещает в себя океан, мгновение – вечность, уникальное – универсальное. Разве не об этом на разные лады твердит просветитель – герой прозы и стихов Халилова?

Но не Мамед Халилов «взял и придумал» такое устройство мира – пуантилизм. Он его увидел, разглядел в информационном хаосе – и сделал тем самым поэтическое открытие. «Эпоха многоточий» – это не что иное, как поэтическое открытие, заточенное в одну метафору. Мир многоточен – многозначен. Точки, как в калейдоскопе, меняются (но не исчезают при этом). Мир обретает иные конфигурации. Всё течёт, всё меняется…

Это значит: какое-то одно, даже самое «подлое» состояние мира не может быть его окончательной константой.

Всё изменится, но – не само по себе, по мановению волшебной палочки; всё изменится, когда (и если) просвещение станет реальной культурной силой.

И последнее. В упомянутой уже статье Д. Ермакова уважаемый писатель, выступающий в роли критика, утверждает: «Безусловно, Мамед Халилов работает в традиции писателей-почвенников <…>».

Не стану спорить, просто позволю себе не согласиться с таким тезисом. Мамед Халилов «работает» в другой традиции – в традиции просветительства, которая – тут я полностью согласен – тесно связана с «традиционной нравственностью», в том числе православной.

Традиция просветительства, возможно, более универсальна по отношению к традиции писателей-почвенников; последние, на мой взгляд, выступают частным случаем проявления традиции просветительства.

Всем мира.

А. Н. Андреев,

доктор филологических наук,

профессор, член СПР

Стихотворения

Часть 1

Эпоха многоточий

Я пел закаты и восходы,
И песни были как мольба,
Но сердце жаждало свободы —
И я изжил в себе раба.

И вызов бросил я сословью,
Не захотев идти вослед.
Я ненависть развёл с любовью
И с тьмою разграничил свет.

Я знал – свобода достижима
Для тех, кто не играет роль,
И выбрал долю пилигрима:
И пыль дорожную, и соль;

И сам на дервиша похожий,
Всю жизнь я шёл на свет звезды,
Не чувствуя дублёной кожей
Ни терний острых, ни узды.

Но жизнь расставила все точки
И кляксы соскребла с листа,
И обнажённей стали строчки,
И стали сдержанней уста.

Сегодня, вглядываясь в годы,
Читаю в сполохах зарниц,
Что абсолютной нет свободы,
Как нет и рабства без границ.

Пришла эпоха многоточий —
Она безвременья страшней:
Ни света дня, ни мрака ночи —
Игра неоновых огней…

Так отчего ж томят закаты,
Откуда этот долгий стон?
Ужель своим стихом крылатым
Я захлебнуться обречён?..

Выбор

Мне говорят: «Живи, как все,
К насущному поближе будь;
Зачем всё тащишь на весы,
Тоскою раздирая грудь?»

Но в чёрном так ли всё черно
И в белом так ли всё бело —
В земле ли умерло зерно,
Росток ли снегом замело?

Начала нет, и нет конца,
И парадоксы ни к чему:
Первичность куры иль яйца
Как аргумент я не приму.

В боренье чувства и ума
Разверзлась бездна предо мной,
Где нераздельны свет и тьма,
Сойдясь в безмерности двойной.

Не рассудить людским умом,
Не развести по полюсам,
Когда одно живёт в другом
И при разделе гибнешь сам.

И знать о том нам не дано,
Что нас погубит – мрак иль свет.
Идти на грани суждено,
Ища прижизненный ответ.

Эпоха человека стадного

Слоится серый сумрак в доме и снаружи —
Я мёрзну в саване задёрнутых гардин,
И только мысль мерцает во вселенской стуже:
«Смирись, иначе ты останешься один».

Я, может, с веком и смирился б поневоле,
Не замечая привкуса стальной узды.
И ртом разорванным хрипел бы я от сладкой боли,
Когда б седок не заслонял мне свет звезды.

Но лучше пристрелите здесь, на переправе,
Где отзвуком мечты полна ещё земля
И где, ещё живые, мёдом пахнут травы,
Струятся на ветру султаны ковыля.

Меняет век и русла рек, и флаг на крыше,
И не всесилен человек, чтоб всё сберечь,
А всё ж есть вещи быта и еды превыше:
Мечта, любовь, свобода и родная речь.

Со мною груз, ненужный веку, и отныне
Я вынужден беседовать с самим собой,
С поклажею своей, как бедуин пустыни,
Эпохе человека стадного чужой.

Под неба куполом беззвёздным, рукотворным
Мы не венцы творения – ни я, ни ты.
Иные символы под этим небом чёрным:
Число на троне и из пластика цветы.

Глас вопиющего…

Всё чаще доносятся вздохи до слуха,
Всё чаще сквозит безысходность в глазах,
И день ото дня всё привычней разруха,
И горе привычней, привычней слеза.

Сдаётся порою – исхода не будет,
Не будет просвета в беззвёздной ночи,
Что важное нечто утратили люди,
От смыслов судьбы потеряли ключи.

Но знаю: есть люди особого кроя,
Иная у этих и жизнь, и судьба.
Они вне системы любой и вне строя,
Их шеи не давит ошейник раба.

Всё меньше таких, в ком заметна свобода,
Кого не прельщает эпохи шаблон.
Травой увядает элита народа,
Когда его косят, равняя газон.

И, лечь не желая листом под лекало,
Уходят они в синеву и простор,
В пустыню и смерть. Потому их так мало —
Вернувшихся в жизнь из запоев и гор.

Витает мечта подневольного люда,
Цветная как воля, как сон золотой, —
Что вырваться смогут однажды отсюда
Вослед смельчакам на простор голубой.

Но гасит система возможные риски —
Всё краше тюрьма и нарядней тропа;
Всё больше букетов несут к обелискам,
Воздвигнутым в честь усмиренья раба.

И всё же… Есть люди особого кроя,
Свободные сердцем, без лжи и прикрас, —
Срывают бесстрашно покровы со строя,
Прогнивший остов обнажая для глаз…

В безветренном мире заводится плесень,
И звёзды не падают с затхлых небес —
Движения жаждет эпоха, и песен,
И требует воли – сегодня и здесь!

Подранки эпохи

Улетели счастливые птицы
К бирюзовым лагунам – домой,
Где на бархатной ряби искрится
Переливчатый луч золотой.

Опустело туманное небо,
Помрачнели сырые поля.
Улететь хоть куда-то и мне бы,
О покое сердечном моля.

Ностальгия тревожит простая,
Но в гортани предательский ком —
Легкокрылой не нужен я стае!
Да и Родина где? Где мой дом?..

Зачеркнули страну в одночасье,
Постарались и память стереть,
И тоскуем, лишённые счастья
На отцовской земле умереть.

Как эпохи распада подранки,
Переменами сбитые влёт,
Не вмещаясь во времени рамки,
Мы вмерзаем в забвения лёд.

До свиданья, шумливая стая!
Возвращайся в тропический рай,
Но крылами простор рассекая,
На внизу позабытых взирай…

Не молчите

Среди толпы я кричу о любви.
И хрипну,
не слышимый никем.
Люди сторонятся меня
и уходят,
всё убыстряя шаг.

Я хочу заглянуть в их глаза,
но они пугливо отводят взгляды.
Только изредка удаётся поймать
чей-то ускользающий взор
и увидеть,
как в глубине зрачков
густеет смертная тоска.

Утонули немые мысли
в людских глазах,
когда умерли обычные слова,
в которых синело небо,
и журчали ручейки,
и порхали бабочки на лугу,
и дрожала росинка живая
с мерцающей звёздочкой в сердцевине.

Люди,
заклинаю вас,
не молчите —
говорите о любви!
Не гасите звёздочку
у росинки внутри,
не прерывайте бабочки полёт,
и пусть неба синь клубится в очах…

Люди,
заклинаю вас:
не молчите —
говорите,
говорите о любви…

Век лукавый

Век мой, зверь мой.

О. Мандельштам

Рождает век лукавый, век холодный
Людей двуличных – по нужде и без,
И сытый склонен к фальши, и голодный,
Когда и хлеб, и совесть – на развес.

На рынке – храм иль просто рынок в храме,
Средь толчеи не сразу разберёшь,
Но в мировом гогочущем бедламе
Растёт в цене заведомая ложь.

Настойкой лжи торгуют олигархи,
И полуправдою грешат вожди.
Закованные в злато иерархи
Прилюдно льют фальшивых слёз дожди.

Отрава лжи внутри любого круга,
В улыбке даже самых сладких губ.
Не верят люди в искренность друг друга
И полуправду пробуют на зуб.

«Чем безобразней, тем верней» – их кредо.
Привычку к грязи выдают за честь:
Похабный гомик в роли сердцееда —
Кумир великовозрастных невест.

Но верю, что пресытимся однажды,
И, с ужасом отринув морок лжи,
Мы взоры, потускневшие от жажды,
Омоем правдой васильков и ржи.

Послушайте…

Боль пульсирует
Упорней метронома,
Неотвязным ритмом
Раня тишину,
И в ночи
Дробится стон,
Уже знакомо
Убыстряя темп…
Я больше не усну.

В пять часов я встану,
Взвинченный до дрожи.
А к восьми
Нырну в водоворот людской.
Тысячи сограждан
Сделают всё то же,
Чтоб на время
Разойтись с собой.

Нас пастух невидимый
Сгоняет в стадо,
Кормит скопом
И ведёт на водопой.
Только отбиваться от гурта
Не надо —
Непокорных
Отправляют на убой.

Сыт,
Обут,
Одет —
Зачем метаться сдуру,
Рваться к звёздам,
Душу болью изводя?
Стойте смирно,

А не то
Поранят шкуру,
Только после стрижки
Прячьтесь от дождя.

Но
Послушайте!..
Что делать с темнотою,
Когда я
С самим собой наедине,
Когда манит ночь
Мерцающей звездою
И от лжи
Невыносимо душно мне?

Как на плаху —
Головою на подушку…
Страхом ли одним
Запомнится мой век,
Иль родит ещё
«Неведому зверушку»[1],
От которой
Содрогнётся человек?..

28.08.2024

«Как и жить, и радоваться жизни…»

Как и жить, и радоваться жизни,
Когда время замерло в часах
И над всей заснеженной Отчизной
Воздух ожиданием пропах.

Но есть жизнь под синими снегами,
И глухая слышится возня,
Что-то тайное творится с нами,
Что томит, безвестностью дразня.

Внешни и Херсон, и Запорожье —
Это только видимая часть,
Нечто большее, как воля Божья,
Над эпохой проявляет власть.

«В России дожди затяжные…»

В России дожди затяжные,
Темны над страной облака,
Не веют здесь ветры сквозные —
Ужель эта хмарь на века?

Над тьмою поникшего сада
Заря поутру не встаёт.
Зарянка – рассвета отрада —
Сегодня и та не поёт.

Привычно в России ненастье —
От века у нас повелось:
Немногое нужно для счастья,
Но поводов много для слёз.

России нехожены дали —
Безмерно, что связано с ней:
Не сыщешь ни горшей печали,
Ни воли не сыщешь вольней.

В России дожди затяжные —
Судьба ей такая дана:
Иль бури над нею сквозные,
Иль мёртвая в ней тишина…

Не говори о смерти

Рассветы ль холодны, черны ль календари,
Не говори о смерти, мне не говори.
Пусть плавится над полем золото зари,
Не говори о смерти. Мне не говори.

И без того зловещие кружатся птицы,
Землистой тенью накрывая наши лица.

Пугает тьма иль зябнешь – пламеней, гори,
Но, и сгорев дотла, про смерть не говори.
Эпоху освещают люди-фонари,
Не говори о смерти. Мне не говори.

И если смерть несут далёкие зарницы,
Вздымайся выше – к небу, что синее ситца.

Осилишь – в бездорожье тропку протори,
В темницу ль кинут – синь с собою забери.
Не ной, и если надо умереть – умри,
Но и тогда о буйстве жизни говори.

Реальна жизнь – всё остальное небылицы,
Живи и помни: мёдом пахнет медуница.

Люди-люди…

Потеряли силу обереги,
Из толпы творившие народ…
Люди-люди, люди-человеки —
Отчего плетёмся мы вразброд?

Выйдем ли из проклятого круга,
Прекратив извечный передел?
И хоть раз увидим ли друг друга,
Не ловя в оптический прицел?

Немцы, мусульмане иль евреи —
У нас вечно кто-то виноват,
И не важно, что хомут на шею
Норовит повесить свой же брат.

На отцовской славе сиднем сидя,
Собственный не видим мы оскал,
А покажут, из терпенья выйдя,
Обвиняем кривизну зеркал.

И в какие нам податься храмы,
На соблазны наложив узду,
Коль и там легко решают драму,
Божий рай бронируя за мзду?

Где беспамятства и лжи истоки
И откуда мы плывём? Куда?
Кто укажет горизонт далёкий,
Где заветная горит звезда?..

06.01.2022

Правителю

…ты взвешен на весах и найден очень лёгким.

Даниил 5:27

Предательства вкусив отравы,
Флажками окружён как зверь,
«Властитель слабый и лукавый»[2],
Кому ты молишься теперь?

Где та страна, что ты построил,
Где город светлый, где родник?
А может, лекарь ты иль воин,
Чьей песней стал победный крик?

В сплетении земных тропинок,
Куда ведёт твоя стезя,
Коль не затворник ты, не инок,
Чей труд оценивать нельзя?

Но ты своё выводишь имя
На ткани, ветхой от прорех,
Штрихами зыбкими своими
Презрительный рождая смех.

Творит эпоху тот правитель,
И след его живёт в веках,
Кто к сирым и больным в обитель
Любя вступает – не за страх.

Не все ли зачерствели ныне,
Взойдя на власти вертикаль,
Да так, что с жаждущим в пустыне
Водою поделиться жаль?

И ты, кто ненавидим миром,
Кто в фарисейской лжи погряз —
В глазах твоих, заплывших жиром,
Не трусость ли сквозит сейчас?

Покуда живы люди чести,
Покуда мужество в сердцах —
Плебеям, совращённым лестью,
Народа глас внушает страх.

И только этот страх неволит
Отчизну превратить в тюрьму,
Но вам ли, не познавшим воли,
Скрутить Историю саму?

Стране великой нужен равный,
В ком вера в Родину чиста,
Чтобы продолжить путь державный,
Не уклоняясь от креста.

26.04.2020

«Дымятся города и веси…»

Усобица князей – от поганых погибель!

Рёк ведь брат брату: «Се моё и то моё же».

«Слово о полку Игореве»

Дымятся города и веси,
Ворчит глубинная страна,
Чья роль темна в кровавой пьесе…
Увы, такие времена!

Невольники чужих амбиций,
В полях сгорают пацаны
По ходу громких репетиций
Грядущей мировой войны.

Мне всё равно, кто автор драмы, —
Петрушки мне противна роль:
Сквозь глянец выспренней рекламы
Реальная сочится боль.

В двухцветном мире резки грани
И липкий исчезает страх:
В лачугах рвётся стон с гортаней,
Но смех и оргии в дворцах.

Мне чужда магия регалий —
Они не стоят ни гроша
На фоне неохватных далей,
Где смыслы черпает душа.

Мы сыты приторной отравой
Страну заполонившей лжи,
Что левый – фарисей, что правый.
Для них я – дикорос с межи.

И всё же выскажусь по чести,
Отцовских не стыдясь могил:
Сегодня с армией я вместе —
Воюю, не жалея сил!

Но не могу гордиться кровью
И гимны не пою войне,
Ведомый болью и любовью
К ворьём разграбленной стране.

Я не желаю вязнуть в споре,
Готовя поле для побед,
Но заявляю: «Вашей своре
В строю победном места нет!»

19–28.09.2024

Мать танкиста

Сорок дней молчала Маржанат,
Сорок дней одна сидела в доме,
Сорок дней, соседи говорят,
Провела несчастная, как в коме.

В полдень, сорок дней тому назад,
Хоронили ящик с телом сына.
Свет очей, надежду Маржанат,
Вязкая навеки скрыла глина.

Свод небес не сотрясла гроза,
Не настала тьма на свете белом,
Но потухли матери глаза —
Два провала в мире опустелом.

Через сорок дней спросила мать:
«Почему не показали тело?»
И в себя, как в гроб, ушла опять…
Кто бы смог ответить ей: «Сгорело»?

Безответны люди и Аллах —
Тяжелей свинца разят вопросы.
Гибнут сыновья в чужих краях —
Только женские седеют косы…

Ты поплачь о сыне, Маржанат,
Боль и горе увлажни слезами.
Камни там горели, говорят…
Что тут скажешь стёртыми словами?..

2024

Размышления

(Насими[3]. – М. Х.) понимал свою свободу не как свободу от тирании, а как предназначение провозгласить слово свободы внутри тирании.

Иса Гусейнов. «Судный день» (М.: Сов. писатель, 1984. С. 210)

Одного страшусь я в жизни этой —
Чтобы тьма, бурлящая во мне,
Затопив незримые запреты,
Не смещалась с бездною вовне.

В разум человека вышиною
Между сущим и ничто забор,
Что, ломаясь, разрушает Трою
Иль мостит дорогу в Собибор.

В вещном мире, упраздняя Бога,
Мы снимаем с хаоса табу,
И в ничто уводит нас дорога,
Завершаясь тупиком в гробу.

Невозможно, даже отрицая,
Обойтись без сущности Творца.
Нет свободы без конца и края —
Не смыкаются края кольца.

Во Всевышнем сходятся начала —
И явленье в мире, и исход.
Дополняет лодка у причала
Изначальную бескрайность вод.

Хоть и мыслящий, не может атом
Хаос оценить в системе мер,
И, сравнить пытаясь с тем, что рядом,
Он в себя распахивает дверь.

И, увидев там всю ту же бездну,
Где бесследно исчезает свет,
Сущего он ищет в небе звёздном,
Тьме глубинной объявив запрет.

Но меж двух стихий, по тонкой грани,
Сотканной из взвешенных табу,
Азимутом заданным заранее
Двигаться пристало лишь рабу.

За кощунство не суди, Создатель,
В нас трепещет отражённый свет.
Я, смиренный истины искатель,
Вижу, что в тебе ответа нет.

А челнок кормою режет воды —
Тает, рассекая свет и тьму…
Знает человек, что нет свободы,
И неволя тягостна ему…

«Мой друг, не укоряй, не спорь со мною…»

Шапи Магомедову

Мой друг, не укоряй, не спорь со мною
За равнодушие моё к мечети,
Хоть и во имя Бога, но земное
Тщеславие воздвигло стены эти.

Вы рабство предлагаете с гарниром,
Прельщая раем и пугая адом,
Но вместо Бога суд творя над миром,
Вы ад создали за стеною, рядом.

Людей святых, по сути, очень мало,
Но тьмы и света в нас всегда в достатке,
И часто с совершенством идеала
Соседствует порока запах сладкий.

И где ревнитель гигиены личной,
Чьё над грехом незыблемо господство?
За мисочку похлёбки чечевичной
Не многие ль уступят первородство?

А длится этот спор души и тела
Затасканной библейской притчи дольше,
Порой в полемике сходя всецело
До бытового: чья же миска больше?

И я не лучше, незачем лукавить,
Я сам ношу в себе такую сцену,
Где человеческое пьесу ставит,
А Божье не выходит на арену.

Не обессудь, мой друг, что не потрафил:
Манёвров хитрых не люблю, не скрою, —
Что пользы лбом крушить мечетей кафель,
В самом себе не разобравшись с тьмою?

Мой язык

Мне тяжко видеть боль в глазах у сына,
Песок сыпучий под его стопой,
Обрывки не сведёт он воедино,
Все бреши не заполнит он собой.

Но в этом сына упрекнуть могу ли,
Когда и сам от своего отвык?
Не я ли порох подсыпал под пули,
Которыми расстрелян мой язык?

В размывах обесчещенной эпохи
Холодный зрак забвения сквозит
И инеем густым ложатся вздохи
На чёрный камень надмогильных плит.

Мне стыдно, что молитв не знают внуки,
Что отчуждает их чужая речь,
Что не заметил гибельной излуки,
Где б крен к беспамятству я мог пресечь!

Моей судьбы причудливы зигзаги,
Углы уже не срезать налегке,
Но всё ж меня, уснувшего в овраге,
Оплачьте на катрухском языке.

Пусть я сольюсь с певучим древним плачем,
В котором мерно плещутся века, —
На этом языке я только значим,
Хотя бы даже в виде черепка.

Без языка не сохранить святыни
И человек как птица без гнезда,
Но космосом становится пустыня,
Где имя носит каждая звезда!

Трудный хлеб

Ф. Р. Нагиеву

Застревает в горле хлеб чужбины,
Трудный хлеб, посоленный слезой.
С гор катрухских голубая глина
Мне желанней кажется порой.

Не ропщу: случилось что случилось,
Жизнь не переснимешь, как кино.
Уповаю на Аллаха милость,
Принимая то, что суждено.

А какие помыслы погасли
И какие умерли мечты…
Кто бы подсказал мне, что напрасно
Вниз стремлюсь я с синей высоты.

Сколько было спеси и насмешек
И наветов злобных в адрес мой:
Мелочная месть людишек-пешек
За мою сроднённость с высотой.

Попрекали и углом, и хлебом,
Ни родства не помня, ни добра.
И не нажил я под хмурым небом
Ни чинов земных, ни серебра.

Жизнь прожив, словно на минном поле,
Всё же мир я предпочёл войне,
И до рабской не скатился доли,
И под гнётом честь ценя вдвойне.

Но сиротской не была судьбина,
Что прошла под грохотанье гроз, —
Кожу плеч сдирая об теснины,
Я мечту о небе вам принёс.

Тёплая зима

Бесшумно тает время в мути серой,
И небо неприютно, и земля.
Забились люди в комнаты-вольеры,
Спасаясь от камлания Кремля.

Но всяк свою синицу держит с верой,
И в небесах не видно журавля.
Бунтует ум, но – только за портьерой,
От тёмной безысходности скуля.

Тоску наводят серые недели —
Всё та же тишь, всё так же мокнут ели,
Страшна в России тёплая зима.
Ни смеха, ни протяжных долгих песен —
Тяжёлый морок сонного ума,
А заоконный мир слезлив и тесен…

«Не жди любви от рабского сословья…»

Не жди любви от рабского сословья —
Им непонятен твой высокий бред.
Ужель не видишь, что в глазах воловьих
Мещанского довольства мутный след?

Не тронешь их сердца бурлящей новью —
На новизну здесь внутренний запрет.
А ты, с непрошенной своей любовью,
Ломаешь мира сытого хребет.

Расплылись смыслы и темны разводы,
Рабы привычек в фантиках свободы —
Не к этому готовили меня!

Сгорай же сам до плахи, до извета —
Свеча должна истаять до рассвета
Во мраке, где не выжить без огня!..

Ночные мысли

С возрастом всё больше тайных знаков,
Всё плотней, но говорливей тьма.
Этой речи смысл неодинаков
И во многом странен для ума.

Как проверить полноту подстрочий,
Хаоса не зная языка?
Как осмыслить озаренья ночи,
Если в миг спрессованы века?

Ясных требует ответов полночь,
Там, где явь перетекает в миф,
И нельзя надеяться на помощь —
Ибо слитны камень и Сизиф.

Ни костей привычного, ни шерсти,
Вместо склепа мифов – кенотаф:
И не знаешь, в лоне мглы разверстой
Кто зачат: Давид иль Голиаф.

Старых упразднив богов, отныне
В вещное сгустить не можем мрак:
Письмена в безжизненной пустыне —
Ни один не расшифрован знак.

Не желая выползти из кожи,
Сшитой из цветных обрезков лжи,
И дыханья бездн страшась до дрожи,
Мы в инстинктов сжаты рубежи.

Счастье, если сам послужишь мерой,
Оживляя духом пустоту,
И лучом, в бесформенности серой,
Обозначишь стёжку в высоту.

Дышат времена забвенья стужей,
И не греют мёртвые слова,
А просвет в сокрытое всё уже
И всё гуще ночи кружева…

31.01–07.02.2020

Память о звёздах

Печально я гляжу на наше поколенье…

М. Ю. Лермонтов

Если спросят, что мне дали годы
И что ныне причиняет боль,
Я отыскивать не стану броды —
Буду честен до конца. Изволь:
Только сожаление о звёздах;
Била жизнь в упор и в перехлёст,
И, покуда мёрз на перекрёстках,
Не хватило времени для звёзд…
Вот об этом только и жалею,
Силясь возраста порвать узду,
И, упорно выгибая шею,
В небе облачном ищу звезду.
Захлебнуться б сумасшедшей новью —
Мне бы – звёзды, мне бы – синеву!
Но приносит день тоску воловью
В сумеречном, дремотном хлеву.
И унылые плетутся годы,
Где и жизнь не жизнь и смерть не смерть —
Ряскою затянутые воды
И в бетон закованная твердь.
Новое приходит поколенье,
Незнакомое с ночной звездой:
Ни мечты о небесах, ни рвенья
Звёзды зажигать своей рукой…

Вьюжный морок

По мотивам поэмы А. Блока «Двенадцать»

1

Воя раненой дворняжкой,
Ветер шарит по углам.
– Ветер, ветер, рви растяжки,
Разметай щиты реклам!

Не надеюсь на двенадцать —
Многих поглотила мгла,
И не выйдет, может статься,
Ни один из-за угла.

На брусчатке гололобой —
Ни души до девяти.
С подворотен тянет злобой —
Снегом, что ли, замети.

У витрины магазина
Жалко топчется алкаш.
Где-то жутко воет псина,
Видно, впал в любовный раж…

2

А за церковью Предтечи,
За заснеженной рекой,
Сосен золотятся свечи
Под Господнею рукой.

Но кому покажешь чудо,
Если каждый одинок?
Человек из ниоткуда
Не постигнет слова «Бог».

Толпы одиночеств в мире, —
Цепью, – за кольцом кольцо, —
И портретов всяких шире
Их безликое лицо.

Но дрожит тугая струнка,
Может всё исчезнуть вмиг,
И тогда картину Мунка
Разнесёт всеобщий крик.

Душу сводит века стужа,
Жизнь на сотню лет пуста:
Всё одно – родник иль лужа,
Нечувствительны уста.

И ни друга, ни подруги —
Всё реклама, всё – заказ.
В шлейфах запоздалой вьюги —
Лёд улыбок, холод глаз…

3

Небо брезжит перламутром.
Ветер, ветер, рви, круши!
Хаос властвует над утром
Заблудившейся души.

Не чеканят шаг двенадцать,
Нет и венчика из роз.
Стоит выше чуть подняться —
Снег, закрученный в вопрос.

А за церковью Предтечи,
За заснеженной рекой,
Сосен золотятся свечи
Под Господнею рукой…

Я – поэт

…я – сочинитель, Человек, называющий всё по имени…

А. А. Блок
Я – мистик, суфий поневоле.
Наследник мудрого Руми[4],
Познавший бездны зла и боли,
Гонимый веком и людьми.

Во мне самом – миров основы,
И ярость хаоса во мне.
Во мне живёт аскет суровый,
И мот безудержный во мне.

Я – следствие, и я – причина:
Звезда на небе, червь в земле,
Родник в горах и вод пучина —
Всё это заперто во мне.

И соловьиные рулады,
И вздох предсмертный в тишине,
Цветенья светлая отрада
И смертная тоска – во мне.

Последний из рабов Аллаха
И первый среди них – во мне.
Топор зловещий, сам же плаха, —
Преступник и палач во мне.

Безбожник я закоренелый
И сам же праведный монах:
То без греха, как ангел белый,
То, как схизматик, весь в грехах.
Я – тысяча земных наречий,
И сотни у меня имён:
Я – символ эры человечьей,
Венец народов и племён.

Я – храма радости оракул
И утешитель в храме бед:
Я всех воспел и всех оплакал
Вперёд на сотни долгих лет.

Бреду я по земным дорогам,
Богат душою – телом наг:
То жертвой черни, то пророком,
Во все века покоя враг.

Я – сочинитель, друг гонимых,
Я тот, кто людям дарит свет,
Опора честных и ранимых,
Я – совесть мира, я – поэт!

Курбан-байрам

Мне приснилась широкая, красная река.
«Закат», – вздохнула душа.
«Кровь», – ответил разум.

1

Сегодня,
в десятый день месяца Зуль-Хиджа,
в день Ид аль-Адха,
то есть
жертвоприношенья,
люди,
я обращаюсь к вам:
не лицемерьте —
ни кровь,
ни жертвы ваши не нужны Аллаху.
Ужель не видите,
что отвернулось небо
от молитв лицемерных
и дел кровавых,
что творите вы
с именем Бога на устах?

Люди книги[5],
побеги с одного корня:
евреи,
христиане,
мусульмане —
все вы,
так и не сумевшие
стать древом мирозданья,
алой кровью
женщин и детей Палестины.

Вы отравили воздух
Иерусалима…

Не режьте агнцев,
не надо больше крови!..

В день Ид аль-Адха надо б
молча помолиться
и постараться быть
в рядах Божьего стада.
Но боль и стоны людей,
приносимых в жертву
ненасытным богам
безжалостной эпохи,
воплем яростного гнева
разрывают грудь,
и я
не могу,
я не смею больше молчать!..

Я молчал,
когда убивали мою страну.
Отнимали у меня свободу —
я молчал.
Подъярёмный, безмолвствовал народ —
с ним и я.
И,
даже когда решили,
что тьма —
это свет,
я только пальцем
молча покрутил у виска.

Когда позабыв про Бога,
про закон и честь,
дельцы рвали плоть страны, стервятникам
сродни, —
я молчал,
решив,

что насытятся и уйдут.
Я всё молчал,
не стесняясь трусости своей.
Оказалось,
что слишком долго я был немым.
И из-за этой немоты
встал на брата брат.
Теперь моё молчанье
минами рвёт Донбасс
и стонами бьётся
об стены госпиталей…
Камнем жертвенным чревато молчание ягнят…
Чтоб извечный порядок жизни
был нерушим,
я тому же божеству молился,
что и дед.

Но,
увидев молчанье богов
в Палестине,
понял:
когда гибнут боги,
нам нельзя молчать.

2

Со шпилей минаретов, шилом проткнувших высь,
Со стройных колоколен, с золочёных крестов
Сигналом: SOS! – уходит в небо людская боль.
Но незыблем земного склепа небесный свод,
И боль по граням шпилей – синью – стекает вниз:
На дымящиеся руины жилищ и школ;
На очертанья улиц, различимых едва,
В просветы веток и листвы дерев невзрачных;
На домашний скарб, эмаль посуды и бельё – на всё,
Лежащее на пожухлой траве газона…

Здесь не слышно отдельных проклятий и стонов,
Здесь проклят сам воздух, состоящий из стонов,
И, сотканный из плача, проклят ветер пустынь!

Здесь проклята жизнь, как ценность, как божий дар,
Если тысячами здесь погибают дети…

Обезбоженное небо, несущее смерть,
Скажи, века молитв и реки крови – зачем?
Что нам дали мириады истаявших свеч?
Чью жажду утолила агнцев жертвенных кровь?

3

Если бомбы сионистов убили Бога
И сгорели в пламени молитвы тысяч лет,
Значит, что-то корневое сдвинулось с оси…

Палестина, последняя святыня земли!
Не случайно кровью твоих женщин и детей
Останки богов привычных смывают с небес.
Человека с Богом здесь очевидно родство —
Сегодня пуповинную обрывают связь,
Опору нравственности выбивая из-под нас.

На грани света и тьмы балансирует жизнь
И если промолчим —
Канем в бездну
Без следа…

Сегодня, в десятый день месяца Зуль-Хиджа,
В день Ид аль-Адха, то есть жертвоприношенья,
Люди, заклинаю вас: не проливайте кровь —
Аллаху это не нужно – это нужно нам,
Чтоб остаться людьми, твореньями Аллаха.

Если бабочка может лёгким взмахом крыла,
По цепочке следствий, сотрясти земную твердь,
То к чему может привести наша немота?

Ничего не бойтесь и не молчите, люди, —
Голос гнева и надежды рождает Бога…

15–17.06.2024

Часть 2

Белой ночью

Как незаметно время пролетело,
Исчезло всё в мелькании сплошном,
Чтоб не витали грёзы в зыби белой, —
Не пой, соловушка, в саду ночном.

Я в заданность судьбы не очень верю —
Есть в этом усыпляющий обман:
Уходят сны тропой ночного зверя,
Уходят в стылый утренний туман.

Не надо больше отголосков чуда —
Душа устала хоронить мечты,
Не возвращай ко мне из ниоткуда
Того, что скрылось в чреве темноты.

В ночи весенней – мука жизни целой,
Где опыт горький с сердцем не в ладу.
Былым тревожа память, ночью белой
Не пой, соловушка, в моём саду…

2020–2024

Курортный роман

Приникнув к моему плечу щекою,
«Поговори со мной», – ты шепчешь жарко
В притихшем к вечеру безлюдном парке,
Где воздух густ от запаха левкои.

В глазах твоих я вижу грусть немую —
Начало одиночества ночного,
Но, нужное сказать не смея слово,
Я молча руку смуглую целую.

Что значат разговоры? Рябь на море.
И что они изменят в грубом мире?
Томит другое – значимей и шире —
Над морем полыхающие зори.

Сошлись случайно – разойдёмся вскоре,
Но всю тебя я заберу с собою,
Пронизанную запахом левкои,
Чтоб помнить это золотое море…

В осенний вечер

Тикают часы в притихшем доме,
Капают секунды в тишину,
Улыбаясь как-то незнакомо,
Молча ты сидишь лицом к окну.

Не пугай меня немой печалью,
Не гляди с улыбкой в пустоту,
Не свыкайся с неизбежной далью,
Под годами подводя черту.

И подумай, тихо отцветая, —
Ведь не всё останется в былом:
Погляди, как осень золотая
Трепетна на фоне голубом.

Ничего не исчезает в мире,
И условен счёт обычных дней —
Наша жизнь неизмеримо шире,
Чем людское знание о ней.

Иней сел на смоляные пряди —
Мы уже немолоды с тобой,
Но каймой на выцветшем наряде
Золотится луч любви былой.

Не грусти, вечернею порою
Невозвратным душу изводя.
Я тебя плащом любви укрою —
Не страшись ни стужи, ни дождя…

Отшумели, поутихли бури,
И печаль закатная чиста —
Оттеняет глубину лазури
Нежностью последнего листа…

Предвестие
(цикл)

1

…Всё внезапно, перемен не предсказать заранее —
То сырая оттепель нагрянет, то мороз.
И привычное колеблется на хрупкой грани,
Словно с места сорвалась земная ось.

Хотя внешне ничего не изменилось вроде,
Странно протекает эта тёплая зима;
Сердце и ликует, и грустит, под стать погоде,
Неподвластное холодным доводам ума.

То сжимаясь, то телесной оболочки шире,
Ранее незыблемое рушится во мне.
Разом, я снаружи и внутри того, что в мире,
И ничто не связано ни с чем, будто во сне.

Кажется, что скоро разлетится всё со звоном —
Есть предвестие чего-то в воздухе самом:
Отзывается душа тревожным камертоном —
Скрип качелей в унисон – во мне и за окном…

2

Разве кто хотел бессонниц? Просто так случилось,
Как стихи случаются иль ливень проливной.
Понимай как хочешь – наказанье или милость,
В многотонной темноте довлеет над тобой.

Что ж теперь досужих опасаться кривотолков,
Уплотняя мрак и без того ненастных дней?
А привычное мерцает в глубине осколков:
«Отраженья собери и воедино склей!..»

Ни сомнительных речей меж нами, ни намёков —
За столом соседство, несколько учтивых фраз,
Но весь вечер мне казалось: свет звезды далёкой
Затаился, до поры, на дне прекрасных глаз.

Что бессонница? – И жизнь почти что на исходе.
Как легко любить и ненавидеть молодым —
И как сложно чувство в зрелые даётся годы;
Разгорится ли костёр, глаза ли выест дым?..

3

Все мои привычки, все привязанности стонут:
«Обожжётся сердце, с запредельным не играй».
Но откуда знать, что полон жаром тёмный омут,
Что сожжёт навеки, перелившись через край.

Встрепенулось сердце, изначально понимая
И случайность встреч, и неминуемость разлук, —
Только вскрикнула мгновений перелётных стая,
Грусть безжизненного неба обнажая вдруг.

Неужели всё вместилось в этот миг единый —
И зигзаги молний, и горящей плоти смог,
Чтобы чёрной сажей въестся в горькие морщины,
Как в живую карту нами пройденных дорог?

Грёзами наполненных бессонниц воздух жарок,
И в разладе с сердцем сиротливо жмётся мысль
Приземлённая, чтоб враз постичь судьбы подарок,
Неподъёмную его огромность, его смысл.

4

Я не знал доселе, что способен к безрассудству,
Что по терниям готов пройти на склоне лет,
Когда, разум затмевая, полыхает чувство
И душа, обугливаясь, вся уходит в свет.

Сердце пылкое всему находит оправданье
В непрестанном разговоре с совестью самой.
Но, скорей, не по годам горячее дыханье —
Это лишь стремленье сладить с неизбежной тьмой.

Нелегко даётся истина душе ранимой —
Разрушает жизнь ущербную мечту ночей.
Только греет, манит этот свет необъяснимый
Мягким золотом во мраке тающих свечей.

Поневоле и разлад, и оттепель приемлю,
Тайну имени храня, запретную губам.
Лишь мерцанью в глубине зрачков я молча внемлю,
Сладко уплывая вдаль по призрачным волнам…

«Сидят, обнявшись, двое на угоре…»

Сидят, обнявшись, двое на угоре
Над комариной, дремотной рекой,
И тихо плещется заката море
Поверх долины сине-золотой.

Им дела нет до мировых вопросов,
Им всё равно, кто прав, а кто неправ, —
Они уместны здесь, где зреют росы
На трепетных ладонях диких трав.

Зачем им знать, что дальше будет,
И жить с печальной мудростью совы:
Кто юность за неведенье осудит —
За нимб вокруг невинной головы?

А счастье будет, будут и утраты
И гибелью грозящие часы,
Но безмятежность этого заката
Ценней всего, что ляжет на весы.

«Усталые уснули птицы…»

Усталые уснули птицы,
На вязах замерла листва,
И только мне в ночи не спится —
Твой голос слышу и слова.

Я робкую лелею веру,
Что боль мою услышишь ты,
И нечто трогает портьеру,
Качая сгустки темноты…

Уйти бы в эту ночь тугую,
Растаять без следа во мгле —
Любить и проклинать другую
На этой горестной земле.

Но нет, другой такой не будет —
Одна звезда в моей судьбе.
Тот, кто тоску мою осудит,
Пусть любит равную тебе…

Уйти б в такую ночь однажды,
Надеясь, что возврата нет,
Чтоб вечно с неизбывной жаждой
Из тьмы цедить твой силуэт.

«Что ты хочешь ещё от поры соловьиной…»

Что ты хочешь ещё от поры соловьиной,
Что лежишь до утра, не смыкая ресницы?
Небеса заалели над тихой долиной,
Голоса уже пробуют певчие птицы.

Только бледная в небе сияет Венера,
До последнего с солнцем невидимым споря,
И она растворится в заре, как химера,
И осядет росинкой мерцающей вскоре.

Отпылаем и мы, и растаем однажды.
Не грусти и не плачь, подойдя к переправе,
Всё равно утолить не сумеем мы жажды
По лугам, где остались цветущие травы.

Всё, что было, – туманы и звёзды – всё с нами:
Соловьи на рассвете и светлые росы,
И в слезинках твоих отражённое пламя —
Всё с тобой. Серебром всё осело на косы.

Да, я знаю: душа не насытилась чувством,
И пытаюсь глушить в себе памяти бремя.
О, как трудно порой побороть безрассудство,
Что велит нам вернуть невозвратное – время!

Человеку времён неподвластны границы,
Но спасибо за память живую, родная!
Нераздельны с тобой, как заря и Денница,
Так и будем друг в друге гореть, не сгорая…

…Разве это не счастье – грустить о прошедшем?..

2024–2025

Не надо…

Не говори мне слов неискренних, не надо,
Участье льстивое страшней беды самой:
Откуда знать ты можешь грохот камнепада,
Не пережив бессилья ужас под скалой?

Оставим всё как есть – не надо лезть мне в душу —
Ты не увидишь ничего в недвижной мгле.
Я страх изжил навеки и теперь не струшу,
И вряд ли удивлюсь чему-то на земле.

Кто выходил уже за бытия ограду
И хаосом, ещё безвещным, был объят,
Тому иллюзий переменчивых не надо —
Сплетением иных реалий полон взгляд.

Не говори мне, как больному, о надежде,
Но, чтобы мёртвую заполнить пустоту
Той бездны, куда ты меня столкнула прежде,
Сама – хоть раз – попробуй перейти черту…

Красавицы Дербента

Текут по дербентским седым тротуарам
Хиджабы, усы и с горбинкой носы.
Но встретишь порой в этом городе старом
И женщин нездешней небесной красы.

Так вмиг оживают легенды и сказки,
Платаны, мечети, магалов дома.
Повсюду Албанией веет кавказской,
Живая история дышит сама.

Наш мир красотою извечно расколот —
Дороже короны пленительный стан:
Столетьями бились за каменный город
Цари северов и полуденных стран.

Я сам за улыбку таинственной девы
Пошёл бы на штурм рукотворных громад.
Забыв про паденье Адама и Евы,
Эдем уступил бы за ласковый взгляд.

Порой задаюсь я вопросом: откуда
Твой стан кипарисный, миндаль этих глаз?
И вздохом доносится с Каспия: чудо
В загадке смешенья народов и рас.

Текут над Дербентом часы и недели,
И синью струятся над ним небеса,
И чудится: в щелях бойниц цитадели
То взор промелькнёт, то девичья коса…

«Оплачь, оплачь меня – ещё живого…»

А на бельмах у слепого

Целый мир отображён…

В. Ходасевич. «Слепой»

Оплачь, оплачь меня – ещё живого,
Ресниц твоих хочу запомнить дрожь.
Последнее хочу услышать слово,
Последнюю забрать с собою ложь…

Всю жизнь о пламени я грезил жарком,
А ты светила холодом звезды —
Что мне, что сонным улицам, что паркам, —
И не растаяли меж нами льды.

О том, что было, говорю без злобы —
К чему теперь обида иль упрёк?
Заворожённо мы глядели оба
На льдами отражённый огонёк.

С годами нарастали эти глыбы,
И в них всё то, чего мы лишены.
Замёрзшие ручьи, цветы и рыбы,
И облака, и розовые сны.

Но очень скоро всё растает снова,
Всё обретёт начальные черты…
Оплачь, оплачь меня, ещё живого,
Покуда плач не позабыла ты.

Признание

Я болен был – переболел
И вряд ли заболею боле.
Кому-то люб такой удел,
По мне – как еда без соли…

Душа замёрзла – я остыл.
Смешно, что поменялись роли:
Я ведь и муку пережил
Затем, чтоб ты не знала боли.

Не тает лёд, что ночь, что день.
Струится в жилах холод штолен,
Где вместо крови – льдинок звень…
…Тобою, говорю, был болен…

Через сорок лет
(цикл)

1

Я думал – навсегда угасли страсти
И что гореть могло давно сгорело;
Душа уснула, и завяло тело,
Довольствуясь скупым обрубком счастья.

И пустоту маскируя умело,
Любви не ждал я, не ждал участья,
Привыкнув к тихому ненастью.
Кто знал, что в спящем сердце буря зрела?

Симфония ночная звездопада
Иль женский вздор случайный, но лукавый
Лишь изредка прошедшим волновали,
Даря душе недолгую отраду.
В минуты эти остро пахли травы
И сытого покоя было мало…

2

Взрывает магма вековые горы,
Кипя под толщею земной незримо,
И, в ярости своей неукротимо,
Грохочет и волнуется как море.

С трудом скрывая боль души ранимой,
С улыбкой на устах, тоской во взоре,
Как Гамлет одинокий в Эльсиноре,
Терзался я, сомненьями томимый.

А поводом – набросок карандашный,
В тетради обнаруженный случайно:
Несмелых линий и штрихов разводы.
Хватило этого, чтоб день вчерашний

Разжёг огонь любви из детской тайны,
Пронзая расстояния и годы…

3

Я не был рад ожившим этим чарам,
Боясь пучины страсти безответной.
Твой профиль каждой линией заветной
Грозил душе смятеньем и пожаром.

Я знал, что не увижу взор приветный
И чувство изойдёт горячим паром.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Примечания

1

«Неведому зверушку» – из «Сказки о царе Салтане…» А. С. Пушкина.

Вернуться

2

«Властитель слабый и лукавый» – строка из поэмы «Евгений Онегин» А. С. Пушкина.

Вернуться

3

Имадеддин Насими (настоящее имя – Сеид Али Имадеддин Насими) – азербайджанский поэт XIV–XV веков.

Вернуться

4

Руми – великий таджикско-персидский поэт мевлана Джалал ад-Дин Мухаммад Руми (1207–1273) или по месту рождения (г. Балх, Таджикистан) – мевлана Джалаладдин Балхи.

Вернуться

5

Люди книги – в Коране так называют представителей авраамических религий, то есть евреев, христиан и мусульман.

Вернуться