Николай Скиба
Укротитель. Зверолов с Юга

Глава 1

Мокрый бетон, хлорка и звери.

Двадцать лет один и тот же коктейль, а ноздри всё равно ловят его раньше глаз.

К этому букету примешиваются ещё десятки запахов: прокисшая солома из подстилок, сладковатый душок от разлагающихся остатков мяса в углах и...

Человеческий пот, пропитанный страхом новичков, которые до сих пор боятся заходить в блок без напарника.

Шесть сорок. Смена в семь, но я прихожу раньше — зверям плевать на трудовой кодекс, они просыпаются с рассветом.

Служебный коридор хищного блока тянулся метров на восемьдесят.

Под потолком гудели лампы дневного света — две из шести не работали третий месяц.

Заявку на замену я писал дважды, оба раза она сгнила где-то между бухгалтерией и хозчастью. Экономия на спичках, как говорится.

Чавк. Чавк. Чавк.

Под ногами хлюпало: ночная смена мыла полы, но схалтурила — бывает. Берцы шлёпали по бетону с влажным чмоканьем.

Я шёл не торопясь. Каждое утро одни и те же звуки: вентиляторы принудительной тяги, скрип петель старых дверей, шуршание когтей по бетону. Зоопарк просыпался по расписанию, написанному сотнями тысяч лет эволюции.

Первая секция — дальневосточные леопарды. Самые скрытные твари в блоке. Засов на месте, решётка цела.

В углу вольера клубком свернулась Дымка — спящей притворяется, негодяйка. Но ухо развёрнуто на сто восемьдесят градусов, ловит мой шаг.

Если бы спала — кончик хвоста лежал бы плашмя, а он чуть приподнят.

Контролирует.

Под полуопущенными веками поблёскивают жёлтые зрачки. Я кивнул ей, не останавливаясь. Мы оба знаем правила: я делаю вид, что не замечаю засаду, она — что не собирается прыгать. Столько лет работы уже давно научили — уважение зверя не купишь сюсюканьем. Его можно только заработать.

Дальше. Волки.

Здесь сложнее. Тут стая. Воздух от их мускуса терпкий и резкий.

Задвижка на смежном проходе отошла на миллиметр, может два. Рука поправила автоматически — если механизм разболтался, значит, металл устал, а усталый металл подведёт в самый неподходящий момент.

Ноги не остановились.

Вожак у решётки поднял морду и жёстко уставился в глаза. Серая шерсть на загривке чуть вздыбилась – проверяет, это точно не угроза. Остальные двое за его спиной опустили головы ниже холки, хвосты поджаты. Иерархия соблюдена. Если бы хоть один «шестёрка» посмотрел на меня прямо при вожаке — значит, в стае бунт, и заходить на уборку нельзя, порвут на нервах.

Но сегодня порядок. Медленно выдохнул, чтобы вожак почуял: я без страха или агрессии. Просто делаю работу.

Дальше рысь. Эта сидела на верхней полке, свесив лапу. Зрачки расширены так, что радужки почти не видно — два черных колодца. Мышцы задних лап дрожат мелкой дрожью. Куцый хвост подёргивается короткими рывками — верный признак перевозбуждения.

Кто—то из ночных уборщиков шумел ведрами или, что хуже, включил радио. Эти пушистые психопаты чувствительны к звукам сильнее, чем студийные микрофоны. Надо будет закинуть в утреннюю пайку успокоительного. На полу уже видны клочки шерсти — опять начала маниакально выкусывать себе бок посреди ночи. На нервяке.

Пума. Чёртов зверь-призрак.

Я даже не стал искать её глазами в тенях вольера — бесполезное занятие. Эту кошку не заметишь, даже если она будет стоять в двух шагах. Зато в нос сразу ударил едкий, режущий глаза запах аммиака. Значит, ночью метила территорию, пустила струю прямо на решетку. Где-то в углу чуть слышно шуршала сухая трава подстилки. Всё в штатном режиме.

Снежный барс — Кеша, девятнадцать лет. Глубокий старик.

Лежит на боку, тяжело дышит открытой пастью. Кошки ненавидят дышать ртом, делают это, только когда совсем край. С правой стороны морды шишка размером с яйцо — гнойник от корня зуба, зреет уже четвёртый день.

Отек, видимо, перекрыл носовые ходы. Температура, отказ от еды, вялость.

Антибиотики не тянут, нужно резать, но наш новый ветеринар — пацан после академии, у него от вида шприца руки трясутся, куда там скальпель.

Придётся брать на себя. Загонять деда в клетку-жимку и фиксировать. Общий наркоз он со своим старым мотором не переживет, так что придется колоть местную заморозку и надеяться, что прутья клетки выдержат, когда эти сорок килограммов мышц начнут рваться.

Кеша приоткрыл один глаз и тихо фыркнул. Узнал.

— Держись, дед. Завтра прижмем тебя решеткой и вскроем эту дрянь.

Дальше — дальний конец коридора. Дверь с номером семь и табличкой, на которой кто-то из новеньких вывел маркером «ОСТОРОЖНО, ЗЛОЙ!!!».

Каждый раз хочу содрать — каждый раз забываю. Идиотизм чистой воды. Зверь не злой и не добрый, он — зверь. У него есть инстинкты, территория и правила, которые работают миллионы лет. А «злой» — это человеческая глупость.

Лязгнул засовом и провернул дважды. Перестраховываюсь. Всё потому что Лёха из ночной смены пять лет назад не закрыл. И с тех пор я закрываю дважды. Лёха, к слову, с тех пор ходит без трёх пальцев на левой руке. Дорого усвоил урок.

Султан лежал в углу, вытянув передние лапы на бетоне. Триста двенадцать кило на последнем взвешивании. Мышцы под шкурой ходили волнами при каждом вдохе — идеальная машина для убийства, отточенная природой до абсолютного совершенства.

Я машинально отметил — правая лапа чуть подвёрнута, когти нужно посмотреть, не расслоился ли средний. Полоски на боках чёткие, контрастные — признак хорошего здоровья. Шкура лоснится, глаза чистые.

Выдохнул через нос, сбрасывая остатки утреннего кофе из запаха, и шагнул вперёд. Ладони открыты, пальцы расслаблены. Никаких карманов, никаких резких движений. Из карманов достают вещи, а вещи бывают опасными. Каждый жест должен быть читаемым, понятным, предсказуемым.

— Принимай, — сказал ровно, без эмоций. Объявление о намерениях.

Султан повёл ухом.

Жёлтый глаз скользнул по мне от ног до лица и остановился. Взгляд тяжёлый, оценивающий.

Тигр не встал.

Лапы вытянуты, хвост неподвижен. Для хищника, способного одним ударом переломить хребет быку, это значит одно: я не угроза. Выше комплимента от трёхсоткилограммовой кошки не бывает. Звание почётного члена прайда.

Подошёл сбоку — никогда лицом к лицу, это правило вбито в позвоночник — и жёстко провёл ладонью по лопатке, проверяя тонус под шкурой.

Шерсть жёсткая, чуть маслянистая на ощупь, пахнет диким зверем и солнцем, которого здесь никогда не бывает. Пальцы нашли старый рваный шрам.

Три года назад Султан бился о прутья клетки и вспорол себе бок до мяса. Я зашивал сам, потому что ветеринар отказался заходить в вольер к «этому психу». Ничего, справились. Двадцать три шва, две недели обработки, килограмм антибиотиков.

— Жрал сегодня? — я приподнял ему губу большим пальцем.

Дёсны розовые, клыки без сколов. Изо рта тянет мясом и чем—то кислым — остатки вчерашнего ужина.

Султан утробно ворчнул — на низкой ноте, но пасть не закрыл. Позволил. Это доверие стоило четырёх лет ежедневной работы.

Вот и весь наш контракт. Без обнимашек, без сюсюканий, без этой дури, которую показывают в документалках, где загорелый мужик в шортах тискает льва под камерой.

Я тебя кормлю, уважаю твою территорию и не делаю глупостей. Ты меня не убиваешь. Устраивает обоих — работаем. Просто и честно.

Четыре года назад этого зверя хотели списать.

Мне до сих пор помнится формулировка из заключения: «Неуправляемый, агрессивный, покалечил сотрудника, рекомендовано усыпление.»

Покалечил — громко сказано. Царапнул когтем идиота, который решил погладить тигра через прутья в присутствии экскурсии.

Три шва на предплечье и шрам на всю жизнь — дёшево отделался.

Я забрал Султана под расписку, под личную ответственность и под такие взгляды начальства, от которых в спину сквозило.

Месяц спал на раскладушке в трёх метрах от вольера, чтобы зверь привык к моему запаху, звукам и режиму. Два месяца кормил с рук через решётку, коллекционируя шрамы на пальцах — десятки мелких царапин от неосторожных движений.

Полгода, прежде чем зашёл внутрь в первый раз. И ещё год, чтобы добиться того доверия, которое позволяет мне трогать его морду голыми руками.

Сейчас Султан — самый управляемый хищник в зоопарке. Я захожу без страховки, потому что уверен — моя работа и мой результат!

Наверное, единственное в жизни, что я сделал от начала до конца и не облажался.

Коротко похлопал его по боку, без нежностей — и вышел. Лязгнул засовом.

На полпути к кормовой крик резанул коридор.

— ААААААААААА! — Человек орал на срыве! Такой звук издаёт горло, когда страх выжимает из него всё до капли. И следом рык, но не Султана, тембр тоньше, моложе.

Сектор четыре. Кузя!

Я прибавил шаг. Бежать нельзя — бег в хищном блоке заводит зверей, звук быстрых шагов читается как паника, а паника заразна.

Уже считал: кто дежурит у четвёрки, где транквилизаторное ружьё, сколько секунд до ветеринара. Никаких эмоций — они потом.

У входа в четвёртый сектор толпились трое.

Наташа из приёмной прижимала рацию к уху и что-то тараторила — голос сбивчивый, в трубке отвечали помехами и матом.

Сергей-кормач держал шланг и целился в открытый проход, руки у него ходили ходуном, брызги летели в разные стороны.

Мишка-охранник стоял с резиновой дубинкой и лицом человека, до которого только что дошло, что дубинка против тигра работает примерно, как подушка против самосвала. По лицу стекал пот, хотя на улице минус десять.

Я заглянул за угол.

Проход между вольерами — два метра шириной, четыре в длину. Бетон, трубы по стенам, в углу ржавое ведро с забытой тряпкой.

Какого?..

Шибер между секциями открыт. Полностью, до упора!

И в этом бетонном пенале метался Кузя — двухлетний амурец, сто восемьдесят кило. Он ещё не набрал полной массы, но уже был достаточно быстрый, чтобы убить человека раньше, чем тот успеет об этом подумать.

Когти скребли по бетону, в глазах искры.

Плохо.

В углу сидел стажёр. Пацан лет двадцати, в мокрой от мочи униформе.

Голову закрыл руками и тихо подвывал. Звук слабый, жалкий — именно то, что включает у хищника охотничий инстинкт.

Тигр на него пока не прыгнул — зверь сам был в шоке. Уши прижаты, хвост мотался из стороны в сторону рваными рывками, пасть приоткрыта.

Кузя не понимал, как тут оказался и почему всё воняет мочой и адреналином — он словил стресс. Дезориентация. Тигр ещё не принял решения. Но каждый скулёж стажёра подталкивал его к выбору, и выбор этот мне не понравился бы.

— Транквилизатор? — бросил я, не оборачиваясь.

— Марина побежала, — Наташин голос дрожал. — Минут пять.

За пять минут Кузя уже определится. Это слишком долго.

Я снял со стены пожарный багор.

Хищник оценивает размер противника, и полутораметровая железка увеличивает мой габарит вдвое.

— Шлангом не лей, — сказал Сергею. — Разозлишь.

— А чего делать-то?!

— Молчи и не двигайся.

Я уже шагнул в проход.

До тигра три метра. Стены сузили мир до бетонной кишки, пропахшей кошачьей мочой и ржавчиной.

Кузя услышал шаги и развернулся. Круглые глаза уставились на меня и на железку в моих руках. В зрачках паника и злость пополам.

Так… нужен резкий звук. Риск пятьдесят на пятьдесят: или он прижмёт уши и отшатнётся, или прыгнет на источник шума. Но стажёр ноет, и это триггер вернее любого звука — вариантов нет. Нужно перебить скулёж, сломать звуковую картинку, которая превращает человека в добычу.

Я врезал по трубе. Со всей дури, от плеча. Звон прокатился по коридору, отскочил от стен и ударил по ушам.

Громкая волна звука забила всё остальное. Стажёр заткнулся от неожиданности. Кузя дёрнулся, шарахнулся, на секунду потерял фокус — уши развернулись на звук, отвлекая от жертвы.

Хватит.

— МЕСТО! — я скомандовал прямо из живота, из двадцати лет прокуренных связок. Делал это тысячи раз, когда нужно было объяснить кошке, кто тут главный. Голос, к которому этот конкретный тигр был приучен с детства, который означает одно: альфа здесь я.

Шагнул вперёд, выставив багор горизонтально — обозначил габариты и заполнил собой проход. Зверь оценивает не силу, а массу и уверенность. Три центнера мышц уступают дорогу восьмидесяти килограммам наглости, если наглость не воняет страхом.

— Пошёл!

Ещё шаг. Древко звякнуло об пол, железо по бетону — звук власти и контроля.

Кузя зашипел, подобрал задние лапы и попятился. Раз, два, три. Уши прижаты, хвост поджат.

Инстинкт дал сбой: передо ним была не добыча. Я это знал, и зверь это знал. Иерархия восстановлена.

Загнал его обратно в вольер за сорок секунд. Задвинул шибер, проверил фиксатор и обернулся.

— Забирайте придурка.

Стажёра вытащили. Пацан не стоял на ногах, пальцы тряслись, на щеках — слёзы и сопли пополам. Завтра не придёт. Послезавтра напишет заявление. Ещё один «не выдержал нервного напряжения».

Я вышел из прохода, прислонил багор к стене и вытер ладони о штаны. Сердце колотилось где-то под рёбрами. Адреналин потом, когда никто не видит. В горле встал металлический привкус, во рту было сухо, как в пустыне.

Наташа подлетела:

— Валёк, ты нормальный вообще?! Без страховки, без транка, один?! Мне Палычу докладывать, он же...

— Доложи, — оборвал я. — И добавь, что шибер четвёртого сектора не фиксируется с прошлого четверга. Я писал заявку. Уже не раз.

Она захлопнула рот. На лице появилось понимание: виноват совсем не стажёр-дурак, а чёртова экономия на болтах.

Парнишка сидел на ящике у кормовой. Кто—то сунул ему стакан воды, он держал его двумя руками и всё равно расплёскивал. Зубы мелко стучали о край стакана.

— Я... Валентин Петрович... — голос был тонким, сорвался. — Спасибо, вы мне жизнь...

— Послушай меня внимательно, салага. Жизнь – это хорошо, конечно. Но ты шибер не проверил. Если бы этот дурак тебя задрал, его бы пристрелили. Двухлетний амурский тигр, здоровый самец, куча миллионов и восемнадцать месяцев моей работы по адаптации — пулю в башку. Из—за куска мяса, который не умеет читать инструкцию.

Пацан вжал голову в плечи. Глаза красные, на губе засохшая кровь — прикусил от страха.

— Вали отсюда. Чтоб я тебя в секторе не видел, — бросил я, развернулся и пошёл к кормовой.

За спиной слышался шорох — стажёра поднимали, тащили к выходу. Нормально. Одним идиот меньше — зверям спокойнее.

***

Квартира встретила тишиной и запахом табака, въевшимся в стены так глубоко, что никакое проветривание уже не помогало.

Однушка на третьем этаже, минут десять пешком от зоопарка. Обои в коридоре пузырились от сырости – местами даже отошли целыми полосами, показывая серый бетон под штукатуркой.

Линолеум на кухне протёрся до подложки, а кран в ванной капал — кап, кап, кап — и я давно перестал его слышать. Звук стал частью фона.

На кухонном столе — недопитая кружка с утренним кофе, пепельница с горкой окурков и справочник по ветеринарной хирургии, раскрытый на главе про абсцессы мягких тканей.

Кешина десна.

Я разогрел в микроволновке макароны по-флотски и съел, стоя у окна.

Во дворе мужик выгуливал жирную таксу с разъезжающимися на льду лапами. Он дёргал поводок, а собака упиралась и скулила. Хозяин ругался матом, пиная снег.

Я проводил их взглядом и отвернулся. Даже собаку выгулять нормально не может. Собака умнее хозяина — знает, что по льду лучше не ходить.

Закурил у форточки. Никотин расслабил плечи, и я прикинул завтрашний день: Кешина десна с утра, обход, кормёжка, потом документы по сегодняшнему цирку с Кузей — Палыч заставит писать объяснительную в трёх экземплярах, это к бабке не ходи. Один экземпляр в личное дело, второй — в отчёт по безопасности, третий — на всякий случай, чтобы было чем задницу прикрыть, если что.

Телефон лежал на тумбочке. Экран молчал. Никто не звонил уже полгода, если не считать рекламы кредитов и мошенников. Сказать мне некому и нечего.

Нормально. Всё нормально. Так и живём.

Я додавил окурок в пепельнице, лёг на диван, не раздеваясь, и закрыл глаза. Справочник упал на пол, раскрытый на нужной странице. В голове прокручивался порядок дренажа — разрез вдоль волокон, промывка перекисью, тампонада, антибиотик внутримышечно по двадцать кубов три раза в день...

Пружины дивана ныли под спиной, одеяло пахло стиральным порошком и одиночеством.

***

Телефон зазвонил в три ночи.

Я сел до того, как проснулся. Рука нашла трубку раньше сознания — рефлекс человека, которого вызывали на работу в любое время суток.

Сквозь шум и крики захлёбывался рваный Наташин голос:

— Валь... Хозблок горит. Весь. Пожарные... Перекинулось на хищный...

Что-то внутри меня зарычало.

Я был на улице через сорок секунд. Ботинки на босу ногу, куртка на голое тело. Бежал по ледяному тротуару, и воздух резал лёгкие, как битое стекло, а впереди над крышами небо было рыжим.

Ноги скользили по льду, пару раз чуть не упал, но бежал, как будто за мной гналась смерть. И гналась — только не за мной.

Зарево стояло над зоопарком столбом. Валил чёрный дым — горел не хозблок — кровля, пропитанная битумом и перегородки, которые не меняли с семидесятых. Чёрт возьми, да горело всё, что копилось десятилетиями экономии на ремонте! Я видел это ещё с перекрёстка, за два квартала, и по цвету дыма уже знал — это надолго.

Это всерьёз.

На территории — ад. Прожекторы пожарных машин полосовали дым, брандспойты хлестали по стенам, вода превращалась в пар и оседала инеем на всём вокруг.

Кто-то из персонала бегал вдоль ограждения с рациями и папками, кто-то сидел на бордюре и смотрел на огонь стеклянными глазами. Воздух дрожал от жара даже на расстоянии.

Хищный блок стоял в семидесяти метрах от хозблока. Огонь перекинулся по кровле. Секции один-три уже в дыму. Четвёртая — Кузя — языки пламени лизали вентиляционную шахту сверху. Красные отблески плясали на стенах.

Седьмая.

Султан!

Пожарный перехватил меня за плечо:

— Куда?! Стой! Там крыша сейчас сложится! Людей нет, мы проверили!

Я стряхнул руку.

— Там звери.

— Да хрен с ними! Жизнь дороже! Спишут!

Спишут. Это слово ударило в грудь сильнее жара. Спишут? Акт списания, подпись начальника, штамп. Султан — строка в ведомости. Кеша — строка. Дымка — строка. Двадцать лет работы, тысячи часов, шрамы на руках — и всё под грифом «списано по причине пожара»?

Из-за стены донёсся кашель, переходящий в хриплый, утробный вой.

Не тот властный рык, к которому я привык. Так орет зверь, загнанный в угол, когда понимает, что когти и клыки бесполезны.

Султан задыхался.

Четыре года. Кормёжка с рук, гноящиеся раны, раскладушка у вольера, шрамы на пальцах, заявки, которые никто не читает, и результат — зверь, которого хотели списать, а я вытащил! ВЫТАЩИЛ! Единственное, что у меня вышло от начала до конца! То, что не развалилось от моих рук!

— Тебя бы списать, щенок, — выдохнул я пожарному.

Страх стоял в животе ледяным комом и никуда не делся. Но злость — та самая, за которую не стыдно — оказалась тяжелее.

Я нырнул под ленту.

Первая секция. Дым по колено, вонь такая, что глаза слезятся.

Дымка и Серый метались, били лапами по прутьям короткими, отчаянными ударами. Я не стал возиться с дверью в коридор — там смерть углекислым газом за тридцать секунд. Рванул рычаг уличного шибера. Механизм взвизгнул, заслонка ушла вверх с грохотом.

— На воздух! Быстро!

Тени метнулись наружу, в снег, в ночь. Там холодно, но там можно дышать. Плевать, что разбегутся по территории. Ловить будем потом. Если будет кому.

Третья секция. Рыси. Замок заклинило — металл расширился от жара, механизм перекосило. Ударил ногой — петли лопнули с треском, дверь влетела внутрь. Два зверя вжались в бетон, прижав уши, хвосты поджаты. Пинком открыл транспортный проход. Выскочили серыми молниями и даже не оглянулись.

Дым густел с каждым шагом. Глаза резало, как будто в них сыпали песок, лёгкие горели от каждого вдоха. Я прижал майку к лицу — помогало на первых секундах.

Седьмая секция.

Жар ударил стеной. Кровля тут просела, балка лежала поперёк прохода, догорая рыжим огнём. Из-за двери слышался хриплый рёв и скрежет когтей по бетону. Звуки отчаяния.

Засов, мать его, раскалился.

Я схватился, и боль прожгла ладонь до кости — кожа зашипела, запахло горелым мясом. Мой собственный запах, ни с чем не спутаешь. Стиснул зубы и рванул. Не двинулся! Тоже перекосило!

Ударил локтем. Засов сдвинулся на сантиметр. Ещё раз. Ещё сантиметр.

Ладонь уже не просто жгло — она стала частью раскалённого механизма. Кожа, судя по звуку, шкварчала, привариваясь к металлу засова, создавая сцепление там, где его быть не должно. В нос ударил тошнотворно—сладкий запах. Так пахнет свинина, забытая на плите. Только это была моя рука.

Мозг, накачанный адреналином, отключил болевые рецепторы, оставив голую механику. Я упёрся ногой в стену, чувствуя, как подошва берца плавится, скользя в луже кипящего битума, капающего с потолка. Каждый вдох — глоток жидкого свинца. Каждый выдох — кровавая пена, которую я сплёвывал не глядя.

— Давай... тварь... поддайся...

Я повис на рычаге засова, превращая тело в живой противовес, и дёрнул всем телом назад. Железо поддалось, но инерция швырнула меня в сторону. Рука осталась на засове, а тело нет. В плече громко щёлкнуло, и сустав с тошнотворным хрустом вылетел из впадины. В глазах на секунду потемнело от боли, желудок скрутило спазмом.

Рука повисла плетью, став вдруг длиннее на пять сантиметров и абсолютно чужой.

Плечо горело белым огнём.

Скрежет металла перекрыл даже рев пламени. Засов пошёл! Туго, рывками, сдирая с меня ржавчину пополам с кожей. Дверь седьмой секции, потерявшая упор, медленно, со стоном отвалилась наружу, ударяясь о бетон с металлическим лязгом.

В проём ударил морозный воздух. Кислород хлестнул по огню, и пламя за спиной взревело с новой силой, но я уже видел спасительную черноту двора. Снег! Жизнь!

— Султан! — из пережжённого горла вырвался лишь сиплый клёкот, но зверь услышал. Он всегда меня слышал.

Тигр не выходил. Я видел его силуэт в глубине вольера сквозь завесу чёрного дыма.

Хищник вжался в дальний угол, превратившись в испуганного котёнка. Он скалил зубы на падающие с потолка балки, бил хвостом по полу, но двигаться отказывался.

Зверь потерял ориентацию. Для него открытая дверь была просто ещё одной стеной дыма, ещё одной угрозой в мире, который внезапно стал враждебным.

Балка над головой протяжно заскрипела, начиная крениться. Бетонные перекрытия стонали. У нас оставались сраные секунды.

Я мог бы уйти. Прямо сейчас. Вывалиться в снег, вдохнуть мороз, жить дальше. Списать зверя, как все остальные, написать рапорт, получить компенсацию за травмы. Нормально это. Разумно, да?

Хех.

Моё тело сработало быстрее расчёта. Я набрал в грудь раскалённый воздух, игнорируя дикую боль в выбитом плече, и жёстко ударил здоровой ладонью по полу. Звук, который значит для зверя больше жизни.

— АП! ПОШЁЛ!

Команда из его прошлой жизни.

До того, как мы забрали этого полосатого зверя в зоопарк на дожитие, он много лет глотал дым и прыгал в горящие кольца. Его там ломали и дрессировали так, что рефлекс въелся в кровь глубже инстинкта самосохранения. Для него властный рык укротителя — единственный понятный якорь в любом хаосе.

Тумблер щёлкнул, и Султан вздрогнул.

Знакомый сигнал пробил пелену паники. Тигр сгруппировался и рванул вперёд оранжево-чёрным ядром, сметающим всё на своём пути.

Он не разбирал дороги и даже не видел меня. Только узкий коридор спасения и холодный воздух, который можно вдохнуть полной грудью. Вот что для него важно.

Массивная туша пронеслась мимо, ударив меня боком с силой грузовика. Меня швырнуло о косяк, выбивая остатки воздуха из лёгких.

Я сполз по стене, хватая ртом гарь. Глаза слезились, но я успел заметить, как длинный полосатый хвост метнулся в проёме и исчез в снежной круговерти. Даже в дыму я услышал, как он приземлился в сугроб.

Вышел. Живой.

Теперь я.

Попытался встать, но не смог. Плечо пульсировало белым шумом боли, рука висела как чужая.

Хрен тебе, не сдохну. Мысль была злой и чёткой, последняя искра упрямства в догорающем сознании.

Вгрызся пальцами здоровой руки в порог, подтягивая тело. Давай-давай, Валёк!

Холодный воздух лизал лицо, обещая спасение — чистые лёгкие, нормальную температуру, жизнь без боли. До снега оставалось полтора метра. Я уже видел грязный сугроб, на котором отпечатались следы тигриных лап.

Нужно просто перевалиться через порог.

Я упёрся здоровым локтем, рыча от натуги, толкая себя вперёд. Правая рука волочилась сбоку чужим, мёртвым грузом, цепляясь за бетон.

Снег под рукой хрустнул, и этот звук был лучше любой музыки.

Сверху треснуло.

Я вскинул голову. И вот что скажу – ни хрена не было. Никакой «всей жизни перед глазами».

— Твою...

Горящая кровля рухнула вниз, обрывая картинку.

Глава 2

Сера кислотой въелась в ноздри.

Горячий камень излучал жар сквозь подошвы, и каждый вдох обжигал лёгкие изнутри. Солёный ветер хлестал по лицу, принося с собой запах моря и какого-то зверя.

И я не узнал этот запах! Что-то чужое, незнакомое, чего я не встречал за двадцать лет работы с хищниками. Запах оседал на языке кислым привкусом, заставлял слюну сворачиваться комком.

Мой мозг лихорадочно перебирал архив — кошачьи? Нет, жёстче. Рептилия? Нет, теплокровное. Хищная птица? Ближе, но не то.

Следом накатила тупая боль по всему телу. Мышцы набухли ватой, словно в них закачали новокаин, во рту стояла горечь. Каждый вдох давался так, будто грудную клетку набили мокрым песком.

— Рик! Рик, глотай, не смей сдохнуть, скотина! Одну меня решил оставить?

Грубый женский голос резал слух. И командный такой, привыкший отдавать приказы и не слышать возражений.

В горло полилась травяная жидкость с привкусом чего-то жгучего. Кто-то держал мою голову, запрокинув назад, и жёсткие пальцы крепко впивались в затылок. Так берут за шкирку щенка.

Я открыл глаза и увидел лицо.

Девка лет двадцати, может двадцати одного. Волосы короткие, неровные, будто резала сама тупым ножом. На правой скуле свежая царапина — ещё не подсохла, тёмные капли запеклись в уголке.

Одежда мужская — грубая ткань цвета пыли, подогнанная по фигуре так, чтобы нигде не болталось. Никаких женских повадок — ни в осанке, ни в руках, ни во взгляде.

Она смотрела на меня даже не с тревогой. С бешенством! Словно я подвёл её и не понимаю, за что нас сейчас будут драть по полной программе.

И тут меня накрыло.

Короткая волна, бьющая в виски.

Это Кара. Старшая сестра. Она главная — всегда была главной. Она…

Она что… тащила меня на себе?

Нет. Не меня. Рика! Младшего брата. Тихого, послушного и… мягкого.

Защищала его с детства! Дралась за него до крови, кормила и одевала, потому что родителей нет и не было с тех пор, как они себя помнили.

Кочевники — сироты, прибившиеся к городу и вцепившиеся в единственное место, где их согласились терпеть.

Память этого тела знала её запах — пот, мыло и стальная пыль.

Я молчал. Потому что понимал, что голос, который я бы услышал… Будет чужим. Молодым, высоким, без двадцати лет курения и команд, вбитых в связки.

Руки, которые я поднял, были чужие — без единого шрама. Но крепкие!

Сжал и разжал кулак. Странно. Сигнал от мозга до пальцев долетал быстрее, чем я привык. Потянулся почесать шею и промахнулся на пару сантиметров — руки были длиннее, чем у того, прежнего меня.

Центр тяжести тоже смещён. В старом теле всегда чуть горбился, здесь же плечи сами разворачивались назад, а спинные мышцы ощущались тугими жгутами. Это было похоже на то, как если бы меня пересадили из раздолбанной "Нивы" в спорткар — мощности до хрена, а габаритов не чувствуешь. Можно и в столб въехать с непривычки.

Но почему-то тело всё равно слабое, будто… отравленное? Что случилось с Риком? Или… со мной? Султан выскочил, а потом я…

Точно. Да меня же завалило к чертям собачьим.

Дрессировщик включился раньше человека. Не суетись, Валёк, не дёргайся. Замри, будто в клетке с тигром. Оцени периметр. Потом действуй.

Мой рефлекс сработал и в чужом теле — моментально выключил панику.

Я замер и осмотрелся.

Какого ляда тут происходит? Сплю я, что ли, мать его.

Во все стороны тянулись скалы — чёрный, вулканический камень.

Жар от него поднимался снизу, пробивался даже сквозь толстую одежду и грел спину. Воздух всё ещё пах серой и морской солью, а ветер нёс в себе что-то древнее, от чего волоски на предплечьях вставали дыбом, и кожа покрывалась мурашками.

Ни деревьев, ни травы, ни земли –каменистая пустошь с редкими кустами, которые будто облили расплавленным оловом.

Неподалёку стояла группа людей. Четверо, не считая нас с Карой.

Массивный мужик лет тридцати пяти, на нём броня из чего-то тёмно-коричневого. На поясе висели короткий меч и плеть, свёрнутая тугой петлёй.

Двигался уверенно, не замечая веса снаряжения. Двое за ним были моложе, тоже в… Чёрт, это что-то вроде хитина?

Один жевал какую-то жёсткую травинку, методично перекатывая её во рту, второй проверял ремни на рюкзаке, дёргая пряжки. На меня не смотрели.

Для них я был мебелью — причём той, которая сломалась в самый неподходящий момент. Это в памяти всплыло сразу.

Но мой взгляд упал на железную клетку, расположенную на волокуше из толстых жердей. Прутья толщиной в палец, сваренные намертво.

А внутри билась тварь.

Мой внутренний архив — двадцать лет стажа, сотни видов, тысячи часов наблюдений — с треском рассыпался за три секунды.

Тело — кошачье. Это я узнал сразу: гибкий позвоночник, характерная посадка головы, пружинистые лапы с мягкими подушечками. Мышцы передних конечностей собраны для рывковой атаки, задние — мощнее, с длинным бедром, для прыжка с места. Это мне понятно, это моя территория, двадцать лет изучения кошачьих повадок.

А дальше — мозг споткнулся и покатился кувырком…

— Какого хрена, — невольно вырвалось у меня.

— Фух, живой, — выдохнула Кара.

Из задней части клетки торчал хвост твари — вот только не кошачий. Членистый, хитиновый, с сегментами, которые были толще ближе к основанию.

На конце висело жало.

Размером с мой большой палец, янтарная, с чем-то тёмным внутри. И это тёмное, я готов был поклясться, медленно перетекало при каждом движении.

Скорпионий хвост на кошачьем теле! С точки зрения биомеханики — полный бред. Такой рычаг на заднице должен перевешивать при прыжке и ломать баланс напрочь.

Тварь дёрнула хвостом, и я увидел — поясничные мышцы были гипертрофированы. Бугры выпирали под рыжей шкурой так, будто туда запихали два кулака. Компенсатор веса? Кто бы ни создал эту тварь, он точно не был дураком.

Вдоль хребта торчали зачатки крыльев. Перепончатые, мелкие, ещё не развернувшиеся, они были прижаты к телу складками кожи. У взрослой особи они, видимо, раскрываются в полный размах?

Когти фиксированные, не втягиваются, как у кошачьих. Загнутые внутрь аж крючьями. Торчат наружу, всегда готовые к бою. А значит, не засадный хищник. Догоняет жертву в открытую и рвёт в клочья.

Мелкая тварь смотрела на меня из клетки и не мигала. Прямо в глаза, нарушая все правила иерархии.

Я смотрел в ответ и чувствовал, как шевелятся волосы на загривке. Вот только не от страха.

Там, за прутьями, сидел хищник! Настоящий, с мозгами и инстинктами, отточенными миллионами лет. Только собранный по чертежам, которых не существовало в моём мире.

Да это же грёбаная мантикора!

Тварь едва заметно качнулась влево — на сантиметр, не более. Хвост медленно пошёл вправо.

Я знал этот паттерн движений. Видел тысячи раз.

— Опорную сменила! — хрип вылетел сам собой, прежде чем я успел подумать. — Левая лапа! Сейчас ударит!

Второй укротитель инстинктивно дернулся, скорее от резкого звука, чем от смысла слов.

Жало смазанной тенью чиркнуло по прутьям. Именно там, где секунду назад лежала его ладонь. Мантикора незаметно перенесла вес на левую сторону, освобождая поясницу для бокового пробоя. Грязный, подлый трюк, который выглядит как расслабленная поза.

Яд зашипел на камне.

— Ты чего каркаешь, мясо? — Укротитель медленно повернул голову. Глаза у него были не добрые, но взгляд метнулся к дымящейся луже. Он понял, что пропустил этот микро-перенос веса, потому что смотрел на жало, а не на лапы. Ошибка новичка? Нет. Ошибка уставшего профи.

Я сплюнул вязкую слюну с привкусом лекарства. Голова кружилась от яда, но профессиональный инстинкт перевесил страх перед здоровенным дядькой с мечом.

— У неё бедро длиннее, — выдавил я сипло. — Она не может ударить прямо снизу, нужен замах корпусом.

Я прикусил язык.

Второй укротитель медленно перевёл взгляд с дымящегося камня на меня. Потом снова на след от яда.

Долгая тишина повисла над группой.

Первый укротитель окончательно выплюнул травинку и уставился на меня с прищуром. Будто оценивал зверя, который неожиданно сделал что—то разумное.

Кара рядом зашипела сквозь зубы. Пальцы впились мне в плечо так глубоко, что я почувствовал ногти сквозь толстую ткань.

— Ты чего несёшь? — прошептала яростно, губы почти не двигались. — Совсем от яда крышу снесло? Извините... — она повернулась к укротителям. В её голосе мгновенно появилась покорная нотка, которую я уже ненавидел, хоть и слышал впервые. — Он после укуса, бредит. Не в себе совсем.

Первый укротитель ухмыльнулся, обнажив жёлтые зубы.

— Очнулся? Вот вы здоровые. Ладно, носильщик не сдох — молодец. Скажи спасибо, что мелкая попалась. Взрослая мантикора башку откусила бы одним щелчком, а этот — от детёныша в обморок упал.

Кто—то из подсобников за спиной хохотнул — мелкий смешок человека, который радуется чужому унижению.

Мне это не понравилось.

Второй укротитель молчал и продолжал смотреть. Он изучал каплю яда, дымящуюся на камне, потом переводил взгляд на меня.

Ничего не сказал вслух, но я заметил, как он чуть кивнул самому себе, отводя руку от клетки подальше. Признал факт. Мелочь, а для меня — важный маркер — этот мужик думает головой.

Старший группы резко обернулся.

— Хватит цирк разводить! До города два часа ходьбы, а я не собираюсь ночевать на территории мантикор. Носильщик, поднимай задницу. Живо.

Кара молча подставила плечо. Привычным для неё движением — делала это явно не впервые.

Я почувствовал, какая она сильная: жилистая, мускулистая непропорционально своему невысокому росту.

Тащила мой вес и не жаловалась на боль в спине, но в каждом движении читалось раздражение — достал, слабак, сколько можно возиться с тобой.

— Ногами перебирай, Рик, — процедила она сквозь стиснутые зубы. — У меня нет запасной спины, чтобы твою тушу до города тащить.

Рик. Это имя звучало странно в моих ушах. Теперь оно моё?

Я попробовал выровняться и встать сам. Ноги работали, но вяло — мышцы откликались с задержкой, будто между мозгом и конечностями кто—то вставил прокладку.

Унизительно до тошноты.

Мужик висит на девчонке, которой самой бы дома сидеть и борщи варить, а не по скалам с хищниками лазить.

Я стиснул зубы так, что хрустнуло в челюстях, и резко оттолкнул её руку от своего плеча.

— Сам дойду.

Кара остановилась как вкопанная и быстро моргнула. Удивилась.

Брови чуть дрогнули, и я поймал растерянность, которую она тут же спрятала за привычной маской.

Да, девчушка, Рик так никогда не разговаривал, да? Не отталкивал помощь старшей сестры.

— Чего? — выдохнула она.

— Сам дойду, сказал. Не инвалид пока что.

Шагнул вперёд. Качнуло, зараза. Осталось только рухнуть после своих слов — на потеху остальным.

Второй шаг — устоял, хотя пришлось напрячься. Злость работала лучше любого лекарства — адреналин разогнал кровь по мышцам, выжал из ватных ног остатки тонуса. Я шёл. Пусть скверно, но сам.

Кара несколько секунд смотрела мне в спину, потом догнала и пошла рядом, не подставляя плечо для опоры.

Дорога петляла по хребту скальной гряды. Под ногами стелился чёрный базальт, местами изрезанный трещинами – из них поднимался горячий воздух с острым серным привкусом.

Ни тропы, ни дороги в привычном понимании — просто направление, которое знали местные.

Справа, далеко внизу, переливалось тёмное море.

Южные Острова.

Название всплыло в памяти само, будто я всю жизнь изучал эти карты.

Десятки архипелагов, разбросанных вокруг Раскола — дыры в небе, откуда прёт чистая энергия и лезут твари. Готовые машины для убийства.

Под моими ногами лежала земля мантикор.

Семь территорий вокруг города, каждая контролируется своим видом хищников. Мы шли по юго-западной, скалистой. Отличное место, чтобы сдохнуть от встречи с хозяевами или найти неприятности на свою задницу.

Мантикоры гнездятся в этих скалах круглый год. Мы идём по их охотничьим угодьям. Укротители приходят сюда на отлов детёнышей, а нас с Карой взяли для грязной работы. Платят за это риск копейки, но проще было бы вообще не платить.

Кара молча шагала рядом, и от неё накатила следующая волна чужой памяти — самая тяжёлая.

Рик и Кара — сироты с рождения.

Кочевники без племени.

Ни отца, ни матери с тех пор, как оба помнили себя разумными.

Они прибились к Городу Семи Хвостов на правах нищих, пришли к питомнику «Яма» — единственному месту, где их согласились кормить в обмен на чёрную работу. Платили крохи.

Они даже не ученики, не укротители — обслуга самого низкого пошиба. Чистка клеток, перенос мешков с кормом, мытьё загонов после тварей. К зверям их и близко не подпускали.

И Рик… Тело, которое я теперь занимал.

Парень мечтал стать звероловом — эти редкие татуировки были у них с Карой с рождения. Он очень ждал наступления Зова — того периода, когда организм активирует способность к связи с хищниками.

Тихий мальчишка, послушный и… безвольный. Много работал, всё терпел молча. Амбиции имел, а вот характера — ноль. Кара тащила его на себе годами, и он позволял это делать.

Теперь его нет. Мантикора позаботилась об этом. Ужалила, когда он отвлёкся.

Между волнами чужой памяти во мне продолжал лихорадочно работать мозг. Я не мог выключить его и не собирался — двадцать лет привычки анализировать не стираются по щелчку пальцев.

Группа двигалась грамотно — это отметил сразу. Насколько мог оценить.

Старший вёл нас по открытому хребту, тщательно избегая ущелий и низин. Мантикоры умеют летать, значит нижняя позиция равна смерти. Мужик явно нервничал — глаза постоянно бегали по сторонам, рука то и дело ложилась на рукоять меча — но маршрут выбирал верный. Опытный, как ни крути. Такой не дёргается от трусости, скорее от понимания, где именно и как может прилететь смерть.

Мантикора в клетке тоже привлекала внимание. Я продолжал изучать её прямо на ходу.

Тварь перестала биться о прутья — легла на дно клетки и прижала лапы к животу. Со стороны выглядело как капитуляция. Но хвост продолжал подрагивать мелкими толчками. Жало не расслаблялось, кончик всё время был чуть приподнят. Да она притворяется!

Двухлетний тигр в зоопарке так не умеет. Он бьётся о решётку, пока не выдохнется или не покалечится о металл. А этот детёныш уже был тактиком.

Лежал тихо, копил силы и терпеливо ждал ошибки людей.

Мне бы такую красотку в свой зоопарк. Полгода работы — и она стала бы ручной. Год — превратилась в лучший экспонат.

Но здесь её будут ломать. Методично и жестоко. Бить палками, пока не перестанет скалиться на людей, морить голодом, пока не начнёт жрать с рук из благодарности. Я уже видел, как это делается — память Рика подбросила обрывки сцен, и от них сводило скулы от отвращения.

Было и ещё кое-что важное.

На Юге живут звероловы — люди, рождённые с даром, с красными татуировками на коже с самого детства. Они ловят диких тварей, укрощают их, продают богачам и мастерам. И есть мастера — те, кто покупает пробуждение способностей за большие деньги и золото. Их татуировки — зелёные.

Мастера сами не ловят, мастера управляют уже готовыми, укрощёнными зверями. Разница между ними — как между охотником и покупателем в мясной лавке. Но и те и другие стояли выше нас с Карой на столько социальных ступеней, что отсюда, снизу, не видно было вершины их власти. И плевать, что у нас есть красные татуировки.

Группа поднялась на очередной перевал, и я увидел то, что заставило остановиться.

За тёмной полосой моря к небу поднималось зловещее свечение. Багровое марево, ощутимое даже на таком огромном расстоянии.

Воздух в той стороне дрожал и искажался, преломляя линию горизонта.

Раскол.

Слово возникло в сознании само собой, а тело мгновенно отреагировало: мурашки пробежали вдоль позвоночника, появилось инстинктивное желание повернуться и быстро уйти прочь.

Оттуда твари и приходят. Каждый Прилив выбрасывает новую волну хаоса, и острова Юга стоят на пути этой волны уже много столетий подряд.

Мне не понравилось это свечение. Как когда заходишь в вольер к зверю с бешенством и сразу понимаешь нутром: все старые правила отменяются.

— Что, Рик, штаны сухие остались? — хохотнул кто-то из подсобников впереди.

Я промолчал, продолжая смотреть на багровое марево. Если оттуда вылезает такая относительно безобидная дрянь, как детёныш мантикоры, интересно посмотреть, что ещё приходит.

На спуске к долине старший укротитель резко поднял сжатый кулак.

Группа мгновенно замерла — как стая, получившая сигнал опасности от вожака.

Впереди, на скальном уступе метрах в ста от нас — неподвижно лежала массивная тень.

Мать моя… Я чуть не выругался вслух.

Крылья аккуратно сложены вдоль мощного тела, хвост свисал с края камня.

Взрослая мантикора.

Даже на таком расстоянии от неё исходило ментальное давление. Ощущение колоссальной массы, отточенной силы и абсолютной уверенности хищника, который стоит на самой вершине пищевой цепи.

Укротители медленно положили руки на рукояти оружия.

Кара побледнела, но стояла прямо. Подсобники прижались к скале, один из них дышал так громко и часто, что я удивился, как мантикора нас ещё не засекла по звуку.

Я смотрел на лежащую тварь и чувствовал, как внутри поднимается что-то давно забытое.

Точно такое же ощущение было в первый раз, когда мне исполнилось семнадцать и я вошёл в открытый вольер к взрослому тигру. Вот так, лицом к лицу, без всякой преграды между нами.

Ледяной мороз от загривка до копчика, мокрые от пота ладони и одновременно — чистый звериный восторг. Острое понимание, что рядом находится существо, которое может тебя убить за секунду.

И оно прекрасно в этой своей смертоносной мощи.

Та же дрожь пробежала по телу.

Старший жестом показал направление — широкий обход в сторону. Двинулись молча и осторожно.

Мантикора не пошевелилась ни на миллиметр — возможно, спала.

Прошли благополучно. Я выдохнул полной грудью и только тогда заметил, что не дышал последние полминуты.

Мерзкое ощущение накрыло меня на спуске к городу. Предплечья вдруг нестерпимо зачесались. Я задрал рукав рубахи, и то, что увидел, заставило резко остановиться.

На коже проступали узоры. Что-то вроде рубцов от сильного химического ожога.

Память немедленно подсказала — татуировки зверолова. Но у каждого человека с даром они активируются в период Зова. Того самого, когда нужно поймать своего Зверя Духа.

А сейчас они тлели жаром.

Тусклый красноватый свет пульсировал.

Этого категорически не должно было происходить. Зов ещё не наступил по срокам. Рик был слишком молод, метки находились в спящем состоянии, до пробуждения способностей оставались долгие месяцы ожидания.

Кара перехватила мой взгляд и увидела свечение на предплечье.

Её пальцы болезненно впились мне в локоть и одёрнули рукав вниз. Голос упал до еле слышного шёпота:

— Какого чёрта? Спрячь немедленно! — Одними губами, почти без звука. — Увидят — у нас будут серьёзные проблемы. Очень серьёзные. Ты понял меня?

Я молча кивнул. Не понимал всех тонкостей, но прекрасно понимал её реакцию. Что-то, чего быть не должно по всем правилам этого мира.

А тех, кто выбивается из привычной нормы, нигде не любят — ни в моём старом мире, ни в этом.

— Об этом — ни слова никому, Рик. Слышишь меня? Ни единого слова.

Старший укротитель резко обернулся:

— Какого хрена опять встали? Шевелитесь быстрее!

Постепенно из скал вырастал город. Чёрный камень, множество ярусов зданий, лепящихся к крутому склону, дым из десятков печных труб.

Стены домов были вырублены прямо из монолитной породы, и казалось, что весь город не стоит на скале, а растёт из неё как живой организм.

Снизу расползался порт, пахло рыбой и корабельным дёгтем. Выше карабкались жилые ярусы с тесными улочками. Ещё выше виднелось что-то массивное, с множеством загонов и тренировочных площадок.

Звуки города ударили по ушам раньше, чем мы подошли к воротам.

Лязг кованого металла, рёв десятков тварей из верхних загонов, крики людей, беспрерывный стук молотов в кузницах.

Город Семи Хвостов жил и работал.

На высоких стенах дежурили патрульные с привязанными тварями.

У массивных ворот на толстой цепи сидел здоровенный ящер на задних лапах, ростом почти с человека.

И на этот раз я уже не удивился.

Хвост заканчивался костяным набалдашником, пасть была приоткрыта и обнажала зубы, загнутые внутрь крючьями. Тварь проводила нашу группу тупым взглядом.

Дрейк. Да, точно. Их называли дрейк.

Мир качался перед глазами. Остатки яда, физическая перегрузка, чужая память, часы на ногах без отдыха — всё навалилось одним комом.

Колени предательски подогнулись, и я едва успел упереться ладонью в холодную каменную стену, чтобы не рухнуть прямо у ворот на глазах у всех.

— Рик! — Кара подскочила мгновенно. — Рик, не смей сейчас!

Другой мир. Я в другом, мать его, мире.

Твари, которых никогда не видел и жаждал изучать. Метки зверолова, которые пылают раньше срока. Сестра, которая тащит меня как мёртвый груз, и питомник, где моё место определено — у параши в самом углу.

Но у меня есть опыт.

Я выпрямился, превозмогая головокружение.

Разберё...

Темнота поглотила сознание.

***

Очнулся я в сырости и вони.

Камень под спиной, старое дерево над головой.

Отовсюду проникал запах животных. Рык, лязг цепей, чьи-то грубые команды, приглушённые толщей камня.

Это питомник. «Яма».

Я лежал на тюфяке, набитом чем-то колючим и неприятным, и смотрел в низкий каменный потолок.

Каморка оказалась крохотной — метра три на три, вырубленная в скале рядом с хозяйственным блоком. Второй тюфяк лежал у противоположной стены — там спала Кара.

Пара серых одеял, вытертых до дыр. Деревянный табурет, глиняная кружка с мутной водой, и небольшой мешок у двери — все их пожитки. Один мешок на двоих взрослых людей. Всё имущество, которое они накопили за годы жизни.

Стены были сухими. Если выкинуть хлам из угла и поставить нормальную дверь вместо этой доски с кучей щелей, то здесь вполне можно существовать. К такому уровню жизни можно привыкнуть. Или… Поменять его.

Вон, ниша слева. Отлично подходит под инструменты.

Я сел, пошевелил руками и ногами. Тело слушалось гораздо лучше — яд почти отступил, мышцы откликались быстро и без задержек.

Осмотрел ладони: молодые, с грубыми мозолями от постоянной работы с тяжестями. Предплечья крепкие, жилистые, с рельефными венами. Метки на коже светились чуть ярче, чем накануне. Или сколько я тут пролежал без сознания — понятия не имел.

Кары в каморке не было. Ушла на смену, тащить работу за двоих.

Я встал и прошёлся по тесному пространству — четыре шага в одну сторону, три в другую.

Колени не дрожали. Ноги держали вес уверенно. Хорошо.

Начинаю с инвентаризации. Не собираюсь предаваться философии о том, как здесь оказался — этого не изменишь. Подумать о том, что это бред? Не мой вариант, потому что мне… Да, чёрт, мне тут понравилось.

Так что — холодная инвентаризация ресурсов.

Что есть в активе: молодое рабочее тело. Голова с двадцатью годами практического опыта работы с хищниками.

Место в питомнике — пусть в самом низу иерархии, но внутри системы, а не снаружи. Сестра, которая знает местные порядки и расклады.

А чего нет? Вот тут засада. Нет социального статуса, денег, собственного зверя, знаний о местных тварях, понимания системы управления. Всё это нужно добывать с самого нуля. Точно, как тогда, когда я пришёл зелёным стажёром и не знал, с какой стороны подходить к раздражённому леопарду.

Ничего страшного. Тогда выучился. И здесь выучусь.

Подошёл к двери и толкнул её. И мне во всей красе открылся питомник «Яма».

Стены из уже привычного чёрного камня поднимались амфитеатром, замыкая пространство в правильную чашу метров двести в диаметре.

На дне располагались загоны разных размеров, клетки, тренировочные площадки, кормовые склады. Всё построено из камня, железа и хитина.

По периметру к стенам лепились казармы, мастерские, склады с кормом. В самом центре — открытая площадка, утоптанная до зеркального блеска. Тренировочная арена.

И звери. Много зверей!

В ближайших загонах расхаживали дрейки — трое, заметно разного размера.

За ними стояли клетки поменьше, в которых шевелилось что-то неразличимое в тени.

Дальше виднелся крытый загон, из которого доносился низкий утробный рёв и звон толстых цепей. Что-то очень крупное томилось там в неволе.

И ещё дальше, на верхнем ярусе — отдельные вольеры с усиленными решётками и дополнительными замками.

Повсюду сновали люди. Укротители в тёмных хитиновых доспехах, с плетьми и короткими мечами на поясах. Ученики — заметно моложе, в более лёгкой одежде, без плетей, но с острыми ножами у бедра. Подсобники вроде нас с Карой — в серых робах, с вёдрами, лопатами и швабрами в руках.

В центральном загоне двое мужиков в кожаных фартуках загоняли в угол тварь, похожую на переросшую гиену. Работали по классической схеме «коробочка»: один держит дистанцию длинной рогатиной, второй заходит сбоку с тяжёлой сетью.

Техника вроде бы правильная. Только первый держал рогатину слишком низко, упираясь железным наконечником в грудь зверя.

Работают грубо. На износ.

Мужик с рогатиной знал своё дело — он давил грамотно, целясь в сочленение ключицы, чтобы блокировать рывок. В этом мире, видимо, привыкли ломать волю болью.

Но он не видел того, что видел я.

Твари было плевать, она не боялась боли. Её зрачки пульсировали! У неё не инстинкт самосохранения работал, а "берсерк"! Плевать на рогатину, она готова была насадиться на неё сама, лишь бы добраться до горла.

— Не жми... — одними губами выдохнул я диагноз. — Она же на болевом пороге...

Но меня никто не слышал, да и не стал бы слушать.

Тварь рванула прямо на рогатину. Железо вошло в мясо, брызнула черная кровь, но зверь проигнорировал рану, скользя по древку вверх, к рукам человека.

Укротитель, ожидавший, что боль остановит животное, потерял долю секунды.

Лязг цепи спас ему руки. Ошейник дернул тварь назад, когда зубы были уже в сантиметре от его пальцев.

— Урою тебя, тварь поганая! — заорал мужик, замахиваясь обломком рогатины как дубиной.

Не зверя он сейчас уроет. Он только что наглядно продемонстрировал хищнице, что человек двигается медленно и предсказуемо. В следующий раз она точно не промахнётся мимо цели.

Я перевёл внимательный взгляд дальше по загонам.

В угловой клетке лежала на боку какая—то тварь, и я почти поверил бы, что она мирно спит, если бы не заметил, как едва заметно подрагивает самый кончик хвоста. Притворяется расслабленной. Точно, как та молодая мантикора в транспортной клетке. Терпеливо ждёт подходящего момента.

Молодой дрейк у дальней стены… Я даже удивился, потому что смотрел на жирдяя.

Толстый живот провисал между лап, он ставил их неестественно широко. Но под слоем жира угадывались мощные мышцы. Плечевой пояс развит отлично, шея толстая и сильная. Огромный потенциал, только нужно согнать лишний вес и правильно нагрузить мускулатуру.

Перекормлен. Жир давит на диафрагму, отсюда одышка даже в покое. Ему не жрать надо, а бегать, иначе сердце встанет через полгода. Здесь из него делают свинью на убой, а не боевую единицу. Ресурс переводят. Если всё работает так, как я думаю, конечно.

В самой дальней клетке притаилась ещё одна тварь — лежала свернувшись клубком — вроде бы спала.

Только дыхание у неё было слишком ровным для спящего хищника. И левое ухо... Оно чуть повернуто к проходу, постоянно отслеживает звук шагов людей. А главное — запах. От остальных клеток разило страхом, мочой и кислым адреналином пойманных дикарей, а от этой — вообще ничем.

Зверь не потел от ужаса. Не метил территорию от паники. Он полностью контролировал свою биохимию. Он был абсолютно, неестественно спокоен для недавно пойманного и запертого дикаря.

Предплечья внезапно нестерпимо зазудели, будто под кожу плеснули кипящего масла.

Метки зверолова вспыхнули жаром. Что-то среагировало на мой профессиональный интерес! На момент понимания повадок хищника.

Внимание! Обнаружена адаптивная возможность.

Получен уровень 1.

Звериный кодекс заблокирован.

Это ещё что за хрень? Вот такого я не ожидал.

Надписи перед глазами исчезли через несколько секунд, оставив лёгкое головокружение.

Так… Вот это уже больше похоже на кому. Я мотнул головой и с силой ущипнул себя. Больно.

— Рик! — голос Кары откуда-то сбоку заставил обернуться.

Она шла ко мне с грязным ведром и лопатой в руках, и на лице читалось привычное выражение — «какого хрена ты стоишь и глазеешь, когда я горблюсь за двоих».

— Клетки сами себя не вычистят! Давай за работу, задолбал!

Хотелось ей ответить, но не стал. Просто взял у неё ведро и лопату без возражений. Да пошёл к ближайшему загону.

А не рявкнул, потому что глаза у меня уже были совершенно другие.

Я больше не смотрел как забитый подсобник, который покорно тащит дерьмо из клеток.

Внимательно изучал территорию как опытный дрессировщик, которого впервые в жизни запустили в самый большой и опасный зоопарк и строго—настрого запретили приближаться к зверям.

Запретили?

Ну что ж. Не в моём характере с этим мириться.

Глава 3

Я вслушивался.

Далёкий, приглушённый камнем рык из верхних секторов — кто-то голодный требовал пайку. Ритмичный, навязчивый скрежет когтей…

Чирк, чирк, чирк.

Кто-то из тварей стачивал отросшее оружие о прутья, готовясь к охоте, которой не будет. Где-то в глубине коридора гулко, как молот по наковальне, падала тяжёлая капля. Кап. Кап.

Звуки Ямы просачивались сквозь кладку, вибрировали в полу и заползали в уши. Этот мир не знал тишины — он дышал, ворочался и стонал даже во сне.

Кара спала на соседнем тюфяке. Свернулась тугим узлом и прижала колени к груди — поза эмбриона. Одеяло сползло, открыв острое, жилистое плечо с белёсым шрамом. Дышала девчушка ровно, но веки подрагивали — даже во сне она не расслаблялась, готовая подорваться по щелчку.

Я сел. Старые пружины тюфяка скрипнули, но Кара не шелохнулась.

Повёл плечами, проверяя «ходовую часть». Мышцы отозвались легко, вчерашняя ватная тяжесть исчезла, растворилась без остатка. Вновь сжал кулак — сигнал от мозга до конечностей долетал мгновенно, без той вязкой задержки, что бесила меня накануне.

Молодой организм регенерировал с пугающей скоростью. Моё прежнее, прокуренное и побитое жизнью тело от такой зависти удавилось бы на собственном ремне.

Перенёс вес на ноги, встал и прошёл по каморке. Центр тяжести больше не плавал. Вчера меня штормило, а сегодня тело встроилось в моторику. Не идеально, но уже не жмёт.

Ну и что делать? Ждать Кару? Лежать и смотреть в потолок, пока она скомандует «подъём»?

Нет.

Я подошёл к нише в стене. Вчера присмотрел её под инструменты, но сейчас она была забита хламом.

Руки сами потянулись к работе. Сгрёб в охапку тряпки, пропитанные пылью, швырнул к порогу. Выудил обломки хитина — повертел в пальцах, оценил прочность и отложил в сторону. Пригодится… Кхм… скребок точить?

Остальной мусор полетел в кучу. Очистка территории — первый закон выживания. В хаосе работать нельзя.

Дверь — одно название. Грубая доска, висящая на одной петле. Она мелко вибрировала от сквозняка и противно поскрипывала.

Да, меня это раздражало. Люфт механизма — это всегда начало конца.

Я наклонился и нашарил на полу плоский кусок сланца. Подогнал, примерил, с силой загнал под нижний угол косяка, расклинивая створку. Ударил пяткой ладони, загоняя камень глубже. Дерево хрустнуло и замерло.

Скрип исчез — доска встала намертво.

Ниша зияла первозданной пустотой, дверь молчала, а мусор аккуратно лежал у выхода.

В глубине ниши обнаружилось углубление в камне — кулак входил свободно. Кто-то когда-то выдолбил его намеренно, может, прежний обитатель каморки прятал здесь что-то своё. Я провёл пальцами по стенкам — без сырости и плесени. Рядом валялся плоский хитиновый обломок, который закрывал углубление почти идеально, как крышка. Я поставил его на место. Отличный тайник. Припрятал сюда то небольшое количество монет, что были у Рика. Сюда же можно будет прятать то, что сочту полезным.

Когда Кара заворочалась и села, потирая лицо, я уже закончил. Она продрала глаза, сфокусировалась на мне и застыла.

Её взгляд метнулся по комнате, споткнулся о чистую нишу и вернулся ко мне. Брови дёрнулись. Да, есть такое — Рик всегда лежал до последнего и всегда ныл. Ждал пинка.

Она открыла рот, набирая воздух для привычного: «Вставай, дармоед, жрать нечего, работаем».

Вот только «дармоед» уже стоял одетый, с ведром и скребком в руках, опираясь плечом о косяк.

— Пошли, — бросил я, не давая ей начать. — Смена.

Челюсть у Кары щёлкнула и… закрылась. Она моргнула, стряхивая остатки сна.

— Ты чего, умный стал после яда? — выдохнула она сипло.

— Может и так, — отрезал я.

Развернулся и толкнул дверь плечом. Вышел в коридор, не дожидаясь. Спиной почувствовал, как она вскочила, путаясь в одеяле, натянула робу и вылетела следом. Я чувствовал, как она дважды взглянула на меня, будто проверяла — не мерещится ли.

Не мерещится, малая. Привыкай к новому расписанию.

Утренняя разнарядка у хозчасти напоминала базарный день в аду.

Старший нарядчик, мужик с лицом цвета вяленого мяса, орал, перекрывая гул и рычание питомника. Он реально не говорил — скорее лаял, тыча грязным пальцем в подсобников и раздавая сектора.

Укротители стояли особняком — элита в хитиновой броне, с плетьми на поясах. На нас они не смотрели. Мы для них — живые лопаты.

— Нижний ярус! — рявкнул нарядчик, мазнув по нам тяжёлым взглядом. — Ближние загоны, мелкая клетка. И чтоб блестело, крысы!

Тьфу. Самая грязь.

Я молча взял инвентарь. Скребок из хитина — тупой, с закруглённой кромкой. Провёл большим пальцем — даже кожу не цепляет. Им только масло мазать. Придётся править о камень, иначе руки отвалятся через час.

В ведре плескалась бурая жижа — щелочной раствор из золы и местных ядовитых трав. Вонь от него шибала в нос так, что перехватывало дыхание. Едкая, химическая дрянь. Но въевшуюся органику жрёт — это я признал сразу.

Лопата, тряпки, скребок. Вооружён и очень опасен, мать его. Я даже усмехнулся.

Яма работала по простой схеме.

Внизу — подсобники.

Два медяка в день, каша из хитиновой муки утром и вечером, каморки в скале. Наше дело — чистить загоны, таскать корм, выносить навоз и трупы, мыть полы после разделки. К зверям не подходить, рот держать закрытым. Нас тут было человек пятнадцать.

Над нами — ученики. Эти уже допущены к зверям, но под присмотром. Носили лёгкие хитиновые нагрудники и ножи на бедре. Кормили тварей, помогали при перегонке из клетки в клетку, учились вязать привязь и держать рогатину. Платили им побольше — пять медных, если верить обрывкам разговоров — но жили они в таких же каморках и жрали ту же кашу.

Ещё выше — уже настоящие укротители. Многие с татуировками и собственными тварями. С плетьми, мечами и правом заходить в любой загон.

Именно они ловили тварей на вылазках, доводили до состояния, которое здесь считалось «укрощённым», и сдавали на продажу. Их было с десяток, может чуть больше, и каждый смотрел на подсобников так, как повар смотрит на разделочную доску.

На самом верху — Гордей. Старший наставник, хозяин Ямы. Его я ещё не видел, но человек был хитрый — настоящий делец на своём месте. Все решения шли через него: кого ловить, кого продавать, кого списывать.

Весь бизнес Ямы укладывался в три действия: поймать, сломать, продать. Вылазки на территории вокруг города — ловля диких тварей. Доска заявок у административного блока — продажа. Кланы, гильдии и частники заказывали зверей, питомник поставлял или ломал тех тварей, которых приводили заказчики.

Грубый конвейер, который отлично работал, потому что дешёвых рук хватало. Тварей вокруг водилось в избытке. Приливы были редки, так же как атаки на города, но даже из этого Гордей находил выгоду. Этого я не знал, но был уверен.

Мы с Карой спустились вниз.

Здесь стояла плотная, слоистая вонь. От пола била аммиачная горечь кошачьей мочи — она выедала глаза. Поверх неё ложился сладковатый, тошнотворный дух гнилого мяса, застрявшего в щелях.

Я шёл, перехватывая тяжёлое ведро, но глаза работали, как радар. Сканировали каждый вольер и любое движение. Это не выключишь.

Загоны с дрейками.

Вчера я видел их мельком. Сегодня твари были в трёх метрах.

До чего же интересно их изучить. Вот так твари!

Крупный — «старожил». Лежал у стены, вытянув лапы. Глаза закрыты, дыхание ровное. Мы прошли мимо, громыхая вёдрами — он даже ухом не повёл. Полная адаптация к шуму. Ему плевать на подсобников, мы для него — часть пейзажа, как плесень на стене.

Средний — «новенький». Этот вжался в угол, натянув цепь до звона. Рёбра ходили ходуном, чешуя вздыбилась. Зрачки метались — он шарахался от каждого нашего шага. Хвост дёргался рваными, нервными рывками. Психика на пределе, ещё не сломали, но уже гнут.

А вот мелкий... Я притормозил.

Голова опущена. Миска с мясом стоит рядом, но она полная — только мухи ползают. Не жрёт.

— Сдохнет, — пробормотал я, не разжимая губ.

Доминирование. Классическая «горка». Старший давит среднего, средний срывает злость на мелком. Мелкий в стрессе, отказ от пищи. Это чистая психосоматика. В нормальном месте я бы рассадил их за десять минут. В «Яме» — всем плевать. Через неделю мелкий ляжет и больше не встанет. Почки откажут.

Я стиснул зубы и пошёл дальше. Не мой уровень допуска. Пока.

В коридоре мелких клеток пищали кракелюры. Десяток летучих тварей набили в одну клетку, как шпроты в банку. Они сцепились крыльями, гадили друг на друга и орали.

— На мясо идут, — бросил проходящий мимо парень с мешком. — Не суй пальцы, отхватят.

На кормовых. Ясно. Расходник.

Я принялся за работу. Выплеснул щёлочь на камень, она зашипела, вспениваясь на грязи. Взял скребок и налёг всем телом. Шкряб. Шкряб. Тупое лезвие с трудом сдирало корку, приходилось давить плечом, вкладывать вес.

Пот покатился по спине через пять минут. Вонь от щёлочи забивала лёгкие, кашель подкатывал к горлу, но я работал ритмично, как машина. Движение — нажим — сброс. Движение — нажим — сброс.

Поднял голову, вытирая лоб рукавом. Взгляд зацепился за знакомую клетку.

Вчерашняя гиена.

Тварь лежала пластом. Вытянулась вдоль стены, лапы безжизненно отброшены. Глаза открыты, но мутные, словно затянутые молоком. Муха ползала прямо по глазному яблоку — зверь даже не моргал.

Вчера она кидалась на рогатину и хотела убивать.

Сегодня передо мной лежал овощ.

Сломали. Не подчинили, а именно сломали, уроды. Побои или просто забили волю страхом, загнав в угол, откуда нет выхода. Выученная беспомощность.

Теперь это не боевая единица. Это кусок мяса, который потребляет ресурсы.

Сплюнул на пол. Дилетанты. Варвары с дубинами. Впрочем, многого я не знаю — вполне вероятно, что завтра эта тварь будет смиренным воином. Да, окончательные выводы делать рано.

Пошёл дальше. Угловая клетка.

Его звали Притворщик.

Вчера он лежал боком — сегодня сидел.

Зверь был размером с крупную рысь и наблюдал за мной.

Силуэт кошачий — гибкий хребет, посадка головы на короткой мускулистой шее, пружинистые задние лапы. Но на этом сходство кончалось.

Морда шире и тупее, чем у любой кошки — тяжёлая, почти бульдожья, с выраженными скулами и мощной нижней челюстью. Такие челюсти для того, чтобы хватать и не отпускать.

Шкура почти чёрная. Лапы нелепо большие для тела, как у щенка-подростка, который вырастет втрое. Подушечки широкие, пальцы разведены — площадь опоры, рассчитанная на вес, которого пока нет.

Вот что цепляло взгляд больше всего — так это огромные, треугольные уши. Как у степной лисы, только крупнее. Левое было направлено на меня и ловило шкрябанье скребка по камню. Правое развёрнуто назад — слушало коридор за спиной. Два источника одновременно, будто стерео контроль.

Мы встретились взглядами.

Я замер, делая вид, что отжимаю тряпку. А он смотрел прямо в меня. Оценивал. Жёлтые зрачки сузились, фиксируя каждое моё движение.

Внезапно мир моргнул.

Будто фокус в глазах сбился и тут же настроился заново, но с пугающей резкостью. Шум питомника отступил на задний план, а фигура зверя подсветилась изнутри.

Я увидел... нет, почувствовал ритм.

В грудной клетке Притворщика, прямо сквозь черную шкуру и мощные мышцы, пульсировал багровый сгусток.

Тук... тишина... тишина... тук...

Редкие мощные удары.

В голове всплыла цифра:

«Пульс: 38. Статус: ледяное спокойствие».

Я едва не присвистнул.

Любой дикий зверь, загнанный в клетку, должен выдавать тахикардию под сто восемьдесят. Сердце должно биться о ребра в панике, а у этого — пульс как у марафонца перед сном.

Хм. Удобно, но... Это та штука? Тот самый Звериный Кодекс? Но он ведь заблокирован? Или это что-то пассивное?

Да плевать! В прошлой жизни, чтобы понять реальное состояние зверя, мне приходилось лезть к нему со стетоскопом, рискуя остаться без ушей. А тут…

Притворщик чуть подался вперед. Ритм сердца не сбился ни на долю секунды. Хладнокровный зверюга.

Предплечья обожгло. Не так сильно, как вчера — уже ровным, гудящим теплом. Метки реагировали.

«Вижу тебя, — мысленно кивнул я зверю. — Ты не сломан. Ты умнее их всех, да?».

Больше никаких цифр перед глазами не всплыло. Хотя мне бы хотелось, чтобы они появились. Это любопытно. Да, можно было бы поистерить, подумать о том, что всё это не взаправду, но…

Серьёзно?

Тебе дали шанс, новую жизнь и она вон какая интересная. А если ты валяешься в коме — то лучше об этом не думать.

Короче, больше цифр или букв перед глазами не было.

Но мой опыт и так орал: передо мной уникальный экземпляр.

Какой-то хищник-интеллектуал.

Я отвернулся, пряча интерес, и потащил ведро дальше.

Мимо прошёл дрейк — тот самый, жирный. Он сделал три шага к кормушке.

Топ. Топ. Шурх.

Левая задняя нога не ступала, а чуть шаркала. Он переносил вес на мгновение раньше, чем нужно. Разгружал сустав.

Вблизи я увидел то, чего не разглядел издалека. А сустав-то отёк. Под чешуёй угадывалась припухлость. Старая травма или артрит от лишнего веса.

В зоопарке — рентген, диета... А здесь он нажрёт ещё десять кило жира, сустав разрушится, лапа отнимется, и его пустят на котлеты. Потенциально мощный боец гнил заживо из-за отсутствия простейшей диагностики.

Вдруг из-за стены крытого загона — элитного сектора, куда нам вход заказан — донёсся...

РЁВ!!!

Он ударил в грудную клетку, заставив сердце сбиться с ритма. Пол под ногами дрогнул.

Что за тварь? Я не мог узнать её!

Звук был тяжёлый — так ревёт тот, кто стоит на вершине пищевой цепи и знает об этом. Следом потянул резкий, солёный запах свежей крови, но такой концентрированный, что на языке появился вкус железа.

Мои пальцы сами сжались в кулаки. Профессиональный зуд ударил по нервам. Там, за дверью, сидело что-то грандиозное. И опасное.

— Чего встал? Шевелись! — окрик Кары вернул меня в реальность.

Я пошёл чистить дальше. Но в голове уже щёлкал счётчик, укладывая данные в папки.

Так, а эту новую клетку в моём секторе, судя по всему, привезли ночью.

Я подошёл и откинул заслонку люка.

БАМ!

Решётка загудела от удара. Тварь зашипела и бросилась на прутья молнией.

Вдоль хребта стоял дыбом костяной гребень. Он вибрировал, издавая сухой треск, похожий на звук цикады, только в сто раз громче. Передо мной стояла злая и мускулистая ящерица.

Я не отшатнулся. Наоборот — присел на корточки, глядя в упор.

Когти — крючья. Хвост — толстый балансир. Скалолаз? Наверное, вертикальный охотник.

Глаза… Я задержал дыхание. Ух…

Зрачок был двойным. Вертикальная щель вписана в горизонтальный овал. Это зачем? Ночное видение? Спектральный анализ?

Предплечья снова потеплели. Аж бесит. Отклик в этих чёртовых знаках зверолова есть, а вот данных нет. Не совать же руку в клетки.

Пять новых видов за утро — пять загадок. И полное отсутствие инструментов для работы с ними.

У меня чесались руки. Да, чёрт возьми, мне хотелось этим заниматься — это моя профессия! Мне нужны были весы, замеры, тесты реакций. А у меня была только лопата для дерьма.

Фух, ладно. Что там дальше по памяти этого паренька? Точно, кормёжка.

Я таскал вёдра с мясом и впервые увидел изнанку «кухни».

«Разделочная» напоминала бойню. Каменный мешок, пропитанный застарелой кровью. Двое мясников рубили тушу какой-то огромной твари. Топоры взлетали и падали с влажным чавканьем. Хрясь. Хрясь.

Мясо летело в кучу.

Кости — на жернова: два каменных диска в углу кормовой, между которыми ходил по кругу старый дрейк с мутными глазами, впряжённый в деревянное водило. Тварь механически переставляла лапы, не реагируя на окружающих. Кости засыпали в воронку сверху, снизу сыпалась серо-жёлтая мука, от которой стоял сладковатый запах.

Потроха — в чан.

Рационально? Да. Без отходов.

Но потом началась фасовка.

Мясник черпал куски лопатой и швырял их в вёдра.

Одинаковые порции.

Память подсказала принцип.

Дрейку, которому нужен кальций и хрящи для формирования панциря — кусок мышечного мяса. Гиене, которой нужен ливер и рубленный фарш — жилистый кусок, который она даже не прожуёт. Ящерице, которой нужен живой корм для запуска охотничьего рефлекса — мёртвый стейк.

Конвейер смерти. Они кормили их, как свиней на убой, игнорируя биологию видов. Одна диета на всех.

Я смотрел на это, сжимая ручку ведра. Вот почему некоторые дохнут. Элементарное нарушение метаболизма.

Я тащил помои к выходу, когда мой взгляд упал на доску объявлений у административного крыла.

Доска тёмного дерева, утыканная бумажками. Рик проходил мимо него тысячу раз, не поднимая глаз.

Я остановился.

Глаза пробежали по строчкам.

«Молодой Огнеплюй. Укрощённый, 2 года. Цена: 200 золотых».

Двести. Золотых.

«Гильдия Стражей. Дрейк. Обучен. 120 золотых».

«Подсобник. Оплата: 2 медных в день».

Два медных. И 120 золотых. Целая бездна, которую не перепрыгнуть за десять жизней.

Мы ловим, ломаем, кормим своей кровью, чтобы Клан продал готового зверя по такой цене?

Я перевёл взгляд ниже. Ведомость расходов. Бумага пожелтела, цифры выведены небрежно.

«Списание кормовых единиц в день: 40».

Сорок.

Я нахмурился. Перед глазами всплыла гора мяса в разделочной. Вёдра, которые мы растащили. Прикинул вес и объём. Количество голов.

Посчитал в уме. Раньше я закрывал ведомости зоопарка — этот навык не пропьёшь.

В вёдрах было от силы двадцать пять единиц. Тридцать — если считать с костями и водой.

Где ещё десять?

Где четверть бюджета на корм?

Цифра сошлась в голове. Кто-то просто воровал. Нагло и масштабно, каждый день. Звери голодали, получали не то, что нужно, дохли — а кто-то списывал мёртвые души и разницу клал в карман.

— Эй, носильщик! Оглох? Ведро само не пойдёт!

Укротитель толкнул меня плечом, проходя мимо. Я пошатнулся, но устоял.

Пальцы перехватили дужку ведра.

Ладно, запомнил.

Подхватил ношу и шагнул в вонь коридора. Теперь ясно, куда смотреть.

Я потащил ведро через площадку, когда увидел сцену у центрального манежа.

Шип — тот самый укротитель с травинкой — стоял, опустив голову. Перед ним, лениво поигрывая кинжалом, возвышался пацан лет двадцати.

Я не знал, кто этот щенок. Но я видел золото на его одежде — такое здесь носят только хозяева жизни. И видел герб на груди — Скорпион. Какой-то клан?

— Ты называешь это «готовым зверем», Шип? — голос пацана звенел от скуки. — Он дёргается при замахе. Мой отец платит Яме не за трусливое мясо. Если к вечеру тварь не перестанет шарахаться, я сообщу Гордею.

Клановый мажор сплюнул под ноги укротителю, развернулся и ушёл, даже не оглянувшись.

Шип постоял секунду, глядя ему вслед. Его лицо пошло красными пятнами.

Он резко развернулся. И его взгляд упёрся в меня — свидетеля унижения.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.