Ольга Серова
Называется «счастье». Взрослым и детям – истории про них самих

Дизайн обложки и иллюстрации Татьяны Сырниковой

© Ольга Серова, 2025

© Татьяна Сырникова, иллюстрации, 2026

© Издание на русском языке, оформление. Livebook Publishing Ltd, 2026

Предисловие

Дорогой читатель! Мне показалось важным немного рассказать о том, почему в этом сборнике именно эти рассказы.

В детстве ты, конечно же, еще не знаешь толком, как все устроено вокруг, потому что только начинаешь жить и узнавать, опыта почти нет. Но совсем скоро понимаешь, что приходится ожидать в том или ином случае: тут точно будут последствия, а вот здесь – можно выдохнуть.

И какое чудо, когда выдохнуть можно как раз там, где и не ожидаешь!

Помню один случай в детстве (я уже училась в школе), когда сделала кое-что нехорошее и ждала стопроцентного родительского осуждения. В моем своде законов и правил жирным шрифтом с красной строки было: «Это не может быть безнаказанным и незамеченным». В тот зимний вечер я долго не шла домой, боялась, стыдилась, что так разочаровала маму и наверняка папу, ведь она ему успела все рассказать. И больше ничего не будет прежним, раздумывала я, пока, продрогнув окончательно, не явилась домой.

Ну, будь, что будет!

И вы знаете, ничего не было. Ни-че-го! Как будто кто-то вынул из истории дня мой провал, дунул на него и все. Растворился он и сгинул.

Мама, как ни в чем не бывало, и папа, как ни в чем не бывало. Любящие, заботливые, легкие.

Ребенок-пружинка, придавленный диким напряжением дня, когда оно вдруг сбрасывается, выстреливает в космос, летит в самую дальнюю даль, ликуя и чувствуя ошеломительное, внезапно свалившееся счастье, чудо, облегчение. Это не просто «выдохнула», нет. Тут ко всем радостным формулировкам добавляется что-то очень важное: допустимость этого счастливого поворота. Как закон внезапного света. Такое случается, видишь ты.

Этот внезапный свет может появиться где угодно. Вдруг мама и папа становятся такими близкими и веселыми. Или вообще – волшебниками. Вдруг тебя отпускают, куда не хотели отпускать, или ты видишь знакомого человека совсем другим – и оттого, что на него тоже упал этот свет, как и на тебя, так хорошо, точно тяжелые каменные мысли оживают легкими свободными птицами, добрыми и прекрасными, и улетают.

Или ты вдруг понимаешь по-настоящему, что важно, а что нет. И от этих новых смыслов щемит в груди, трепещет сердце и так хорошо жить!

Это как чудо. И жизнь как чудо.

Выдох. Радость. Любовь. Свет.

Об этом и мои рассказы.

И пусть у тебя будет много света, дорогой мой читатель!

Ноги как сосны

Я сижу на крыше и болтаю ногами. А ноги у меня во-о-от такие! Когда их вытягиваешь и прищуриваешься, они сразу делаются длиной сто миллионов метров и похожими на сосны.

Я бы хотел быть великаном. Если ураган какой-нибудь, буду у домов крыши поправлять. И если кто-то опаздывает в детский сад или на работу, я так пальцами великаньими захвачу и за секунду перенесу, куда хочешь.

А ещё, если шторм на море, корабли буду спасать. Левой ногой встану на один берег, правой – на другой, а море посредине, и всё видно – и острова, и китов, и…

– Кит, пошли уже домой. Ещё за луком и морковкой надо заскочить, – говорит мама.

Ну вот… Всегда так. Только я почувствовал своё могущество, а мама тут как тут: «Пошли домой». Дома я обыкновенный, это только здесь, на серой крыше я такой. Ве-ли-кан.

– Ещё одну минуточку, – прошу я и добавляю: – Миленькая моя мамочка, пожалуйста!

Мама внизу маленькая и улыбается моей любимой улыбкой. Это значит: хо-ро-шо!

– Хитрющий ты всё-таки, Кит! – прищуривает глаза. Может, когда она их прищуривает, я тоже у неё удлиняюсь?

Вообще-то, я Никита. Просто, когда учился писать печатными буквами своё имя, увидел в нём «кита». А раз увидел, сразу решил, что я тоже могу им быть, хоть наполовину. Еле уговорил родителей называть меня Китом.

– Вот ещё, – говорил папа. – Я тебя китом не записывал, когда мы с мамой тебя в ЗАГСе регистрировали.

И смеялся.

– Да, да, Никита, – объединялась с ним мама, – буду тебя звать где-нибудь в общественном месте «Ки-и-и-ит! Иди сюда!» – и все решат, что я сумасшедшая мать, невесть что придумавшая.

Тогда я вот что решил. Пусть они меня так называют в тихом месте, где никого, кроме нас, нет.

«Серая крыша» – такое место.

По-настоящему – это крыша веранды в моём садике, на самой дальней площадке. Там никто не гуляет, а только сосны и кусты растут. С задней стороны веранды огроменная куча песка и сосновых шишек. Если забраться на самую вершину кучи, ухватиться за крышу, подтянуть изо всех сил сначала левую, а потом правую ногу, то заберёшься на крышу.

Легкотня!

Когда погода хорошая, у мамы есть время и мне не нужно лететь на плавание, мы идём, как два разведчика, к этой веранде, и мама разрешает забраться на крышу.

Я закрываю глаза и представляю, как мои друзья-невидимки по команде сбегаются ко мне. Их семь!

– Та-а-ак, – командую самому высокому в блестящем комбинезоне, – сходи-ка ты на наш участок и посмотри, забрали Даню? Только мигом! Если не забрали, я ему ещё скажу «Пока!» или «До завтра».

Двум близнецам на красных мотоциклах даю задание поискать сокровища. В прошлый раз, когда я об этом просил, по дороге домой на газоне увидел игрушечного человечка-рыцаря. Я поднял его и засунул в карман, да только мама увидела.

– Никита, помнишь, ты потерял похожего человечка? Мы тогда вернулись и стали искать по всей дороге, по которой шли, – и не нашли. Потому что его кто-то подобрал.

Я вытащил рыцаря. А ведь он так обрадовался, что я его нашёл, ночует по-человечески дома, а не на улице, где его собаки бродячие могут погрызть. Я даже заплакал от жалости.

– Давай мы его всё-таки положим на том же месте, а завтра посмотрим, остался он или его забрали. Хозяин настоящий.

Его нашли… Конечно нашли! Как такого суперского рыцаря с копьём в руке не найти?

– Даню забрали, – шепнул мне друг-невидимка в блестящем комбинезоне.

И тут же мама:

– Кит, солнышко, пошли, папа ждёт. И лук в магазине тоже ждёт.

– Мамуля, – говорю я, – а папа и лук не хотят встретиться, пока мы тут с тобой прохлаждаемся?

Мама делает грустную рожицу и смотрит в телефон.

Папа в последнее время немного скучный. Он говорит: «Я страшно занят», – и сидит за компьютером – работает.

– А ты не хочешь сюда залезть? – вдруг говорю я и сам удивляюсь, потому что никогда в жизни не видел маму на крыше. И на дереве тоже не видел.

Она только руками разводит:

– Как ты себе это представляешь? Взрослая тётя в детском саду залезает на крышу веранды? Точно – сумасшедшая.

– А до каких лет можно залезать? Чтобы не сказали, что сумасшедшая, – спрашиваю я. Мне и правда интересно.

Мама задумывается, кладёт телефон в сумку, а сумку на землю и говорит:

– Слушай, мне всего тридцать лет, и если я сейчас залезу, то смогу сказать, что до тридцати лет включительно можно залезать.

И смеётся.

– Что значит «включительно»? – не понимаю я, хотя это не важно, ведь мама, кажется, собирается на крышу!

Я оглядываюсь и вижу, как она обходит веранду, забирается на кучу и карабкается ко мне.

Моя мама залезла на крышу! Теперь это тайное место точно станет нашим на всю жизнь.

– Хорошо, что я в джинсах, – улыбается она и начинает болтать ногами. – Как здорово тут!

– А если прищуриться вот так, – показываю я, – ноги становятся как сосны. Корабельные, между прочим.

– Точно. Становятся, – прищуривается мама.

И вдруг где-то рядом с нами свистят. А потом папин голос:

– Ну дела… Вот уж не думал найти свою семью на крыше.

Я чуть не задохнулся от счастья и от удивления. Как он узнал, что мы здесь? И как он захотел сюда прийти?

Точно! Это близнецы на красных мотоциклах придумали папу сюда привезти.

– Папочка, залезай к нам! – кричу я.

– А заведующая или сторож детского сада не вызовет полицию? – улыбается папа.

Он не похож сам на себя, вернее, похож на прежнего папу, когда он на давнишней работе работал. Он тогда всё время меня на велике катал.

– Да мы пять минут посидим, – говорит мама. – Солнце вон какое мягкое сегодня, и тень от ног смешная. Залезай!

Мы сидим на серой крыше и болтаем ногами.

Шесть длинных-предлинных ног.

Я зажмуриваюсь и прошу одного своего помощника-невидимку задержать это мягкое солнце.

Пусть не садится, пока мы сидим тут, на крыше.

Стеклянный шар не разобьётся никогда

Вечером за ужином папа торжественно говорит: – Дёма, в субботу мы с тобой идём к настоящему стеклодуву! Ты хочешь?

Я ещё не знаю, кто такой стеклодув, но догадываюсь: это такой человек в синем плаще со звёздами и с высоким серебряным колпаком на голове. Он стоит и дует на окно. И оно, это окно, становится как прозрачный блестящий шарф и улетает из рамы прямо в небо.

Я очень хочу посмотреть, как он это делает, и быстро-быстро отвечаю:

– Хочу! А суббота скоро?

– Послезавтра, – смеётся бабушка и подкладывает в мою тарелку спагетти с сыром.

Но я мотаю головой, потому что не могу больше есть, когда тут… такое! Я смотрю на папу и думаю: как он догадался, что я всю жизнь мечтаю познакомиться с волшебником? Ведь мы с ним только о серьёзном говорим. Как чертежи моей новой постройки сделать, про устройства разные, про химические опыты. А тут – волшебник-стеклодув!

– Он может сделать для тебя стеклянный шар, вот такой, – папа соединяет большие и указательные пальцы – и получается круг. – Только ты выбери что-нибудь интересное, что можно внутрь положить. Будешь потом любоваться.

Я замираю. У меня будет шар с магией. С магией!

Вот только надо выбрать, что в него положить.

Что положить? Что положить?

Я бегу в свою комнату и ищу того, кого захочу всегда видеть в стеклянном шаре. Перебираю космических человечков, рыцарей, маленьких динозавров из киндеров, разноцветные камушки, старинные монетки, которые подарил дедушка, коллекцию ключей и брелоков.

Всё не то.

Сейф! Как же я про него забыл? Мама подарила его перед самой своей больницей. Сказала, чтобы я собирал в него самое ценное, пока она будет лечиться.

В сейфе лежали два моих зуба, про которые зубная фея почему-то забыла, оранжевое крыло бабочки, которое я нашёл на окне в подъезде, и синий пластилиновый ослик.

Ослика слепила мама.

На самом деле, я просил её слепить лошадь для Главного Завоевателя.

– Дём, этот пластилин почему-то захотел стать осликом, – смеялась мама.

А я сердился, потому что мне очень нужна была эта лошадь, а не ослик. Я сплющил ему ноги, чтоб было похоже на лошадь, но от этого он стал похож на уродца, а потом я вообще закинул его в коробку с игрушками.

Когда мама уехала в больницу, я нашёл ослика и положил с собой спать.

Он спал в моей ладони.

А утром он, помятый, без одного уха, лежал в другом конце кровати. Я пригладил ему мордочку, сделал новое пластилиновое ухо и положил в сейф.

Кладу ослика на ладонь.

И чего я тогда злился на маму?

А ещё ужасно злился, когда она Димку хвалила. Мы с ним на подготовку к школе вместе ходим, и ещё на карате. Она восторгалась, что Димка на шпагат садится и что читает быстро. Так его маме и говорила: «Какой у вас Димочка талантливый». Я тогда от злости поцарапал ножницами вазу. А мама меня обнимала: «Да ты самый лучший у нас! Таких фантазёров и выдумщиков днём с огнём не сыскать». Только я ей не поверил.

А сейчас точно знаю, что она меня очень любит и ни на какого Димку не променяет. Когда она позвонит из своей больницы, я обязательно скажу, что не обижаюсь ни капли и люблю её сильно-пресильно.

На секунду мне кажется, что ослик подмигивает и даже вздыхает.

Вот кто будет в этом стеклянном шаре.

В субботу я просыпаюсь раньше бабушки. Она всегда встаёт рано, чтобы заботиться обо мне и папе, пока мама не вернётся. Так она говорит.

– Придумал, что в шар положишь? – спрашивает папа.

Я показываю ему ослика, и папа гладит меня по голове.

Всю дорогу, что мы едем, я задаю папе миллион вопросов, а он удивляется, сколько их в моей шестилетней голове. Говорит, что у меня «вопросная фабрика», а не голова.

Я всё время хочу спросить, когда вернётся мама, но боюсь спрашивать. Поэтому задаю все эти дурацкие вопросы.

Дом стеклодува деревянный, старинный. Я смотрю на окна в старых облезлых рамах: они все целые. Наверное, он специально их так маскирует, чтобы никто не догадался о его магии.

Стеклодувом оказывается старенький дедушка в разноцветной жилетке и белых валенках. Никакого синего плаща и колпака. На полках в комнате с настоящей печкой – куча маленьких стеклянных игрушек: зайцы, ёжики, медведи, петухи, лебеди. Дедушка садится за стол с разными приборами и инструментами. В руках у него стеклянная трубка. Он оборачивается на меня и улыбается из-под толстых очков:

– Ну, Дёма, что будет в твоём шаре, а?

Я протягиваю ослика.

– А что ты хочешь, чтобы на него падало? Снег? Звёзды? Или разноцветные хлопья радости?

– Разноцветные хлопья, – я часто-часто моргаю, потому что мне начинает казаться, что дедушка сидит не в жилетке, а в синем волшебном плаще. Оглядываюсь на папу. Мне надо убедиться, что он тоже видит этот плащ, но папа во все глаза смотрит на руки стеклодува, которые начинают колдовать.

Вдруг появляется огонь, и дедушка начинает водить над ним стеклянной трубкой. Потом дует на неё в железную длинную трубочку, и появляется… шар. Он берёт чёрные щипцы и что-то отрезает у этого шара. Потом кладёт его в коробку, вынимает… Я не успеваю следить за его руками и жмурюсь.

– Дёма, смотри, какое чудо!

Папа трясет меня за плечо, и я открываю глаза.

Стеклянный шар с синим осликом внутри лежит на моей ладони.

– Встряхни его, – говорит папа.

Я трясу шар, и на ослика начинают падать разноцветные хлопья радости.

Мы возвращаемся домой.

Каждый день я трясу и трясу шар, смотрю, как медленно летят во все стороны хлопья, но вижу в нём грустного ослика.

Я больше никогда не смогу его потрогать, потому что теперь он навсегда в стеклянном шаре. Он обиженно смотрит на меня и совсем не радуется хлопьям.

И почему я не засунул в шар зелёного динозавра? Или золотую монету со слоном?

А вдруг из-за этого мама не вернётся?

Заворачиваю шар в старую футболку и бью по нему папиной гантелей. Я в одном мультфильме видел, так делали, чтобы стекло не разлетелось. На футболке появляется мокрое пятно, и я плачу.

Мятый ослик лежит в осколках.

Мне ужасно жалко его, и шар, и дедушку стеклодува. И папу, который всё это придумал.

– Дёма, сынок! – вдруг кричит он из соседней комнаты. – Мама послезавтра возвращается! Ура!

Я вскакиваю, запихиваю футболку с разбитым шаром под кровать и быстро вытираю слёзы. Только бы папа не увидел, что я наделал.

– Ура!

Я уже разбираюсь, что такое «послезавтра».

Звонок в дверь – и я лечу к маме. Это она. Вернее, они. Стоят с папой и улыбаются.

Обнимаю её. Она пахнет лекарствами и снегом.

Сейчас мы будем смотреть, что я накопил в сейфе.

– Сынок, – мама, не раздеваясь, садится на корточки, – смотри, что у меня есть!

Она протягивает ладонь, а на ней – стеклянный шар с синим осликом внутри, точь-в-точь такой же, как у меня был.

На него медленно падают разноцветные хлопья, я смотрю на них, потом на маму и папу, который сейчас как-то по-особенному улыбается и подмигивает мне.

И как будто сейчас на нём тот самый синий плащ со звёздами, как у волшебника-стеклодува.

Добрая шуба

Однажды зимой Шуба впервые появилась в нашем доме.

Чёрно-дымчатая, кудрявая и густая, она надменно висела на вешалке, закрыв собой мамино куцее пальто. Такая должна была принадлежать только королеве, но от неё пахло больницей. Резкий запах, точно мантия, закрывал собой родной, нежный, овечий, но, уткнувшись в тёмные мягкие завитки, я его всё равно ощущала.

Шуба тёти Тамары принесла этот больничный концентрат пешком, не расплёскивая, с другого конца города.

Я его полюбила.

Тётя Тамара, новая мамина подруга, тихим неспешным голосом подолгу рассказывала одну за одной жуткие истории. Она работала старшей медсестрой в детской больнице. Меня гоняли: «Иди поиграй, тут взрослые разговоры».

Не игралось, когда тут такое. Напевное про самое страшное.

Завораживало.

В тот год у меня умер попугай, и я размышляла о смерти.

Сидела за дверью и слушала.

«Реанимация», «посинел», «не дышит», «непроходимость», «умер».

Первый раз «умер» парализовало, накрыла липкая темнота. Я щипала уши, жмурилась, потом поскреблась в гостиную, где они пили чай с пирогами, несла радостную чушь, ноги дрожали, сердце стучало.

– Ты ж моя хорошая, – улыбнулась мне тётя Тамара, полная и мягкая, как её шуба. – Совсем большая. В какой класс ходишь? В первый? Иди в карман глянь, там что-то есть для тебя.

Я на носочках пошла в прихожую, к Шубе. Зачерпнула из глубины кармана шоколадные конфеты с вафлями и белыми мишками на фантиках. Ах, если бы бренчала там жестяная коробочка монпансье! Но и мишки радовали.

– А кого-то спасли? – спросила я тётю Тамару, разворачивая фантик. Надо сделать вид, что без разницы мне это. Просто любопытно.

– Конечно, солнышко, – заворковала она. И дальше убаюкивающим голосом рассказывала про счастливые спасения.

– На-ка вот ещё, синичка моя, – раскрыла замочек на чёрной сумочке, та хрустнула нутром под ищущими движениями пухлых пальцев тёти Тамары, а я выгнула шею. Наконец на вытянутой ладони приз ни за что – банка аскорбинок.

– Господи, Тома, ведь слопает все сразу, она ж меры не знает, – заволновалась мама, заискрила глазами, нахмурилась.

– Да нет… – защитила меня тётя Тамара. – По три, максимум пять штучек, хорошо, солнышко? Ты же умненькая девочка, да? А то один съел однажды три банки-то…

– И что? – я крепко держала банку на всякий случай, чтобы не забрали.

– А то. Промывали.

– Что промывали?

– Желудок.

– А как его промывают?

– Промывают… Чистишься, в общем. – Помялась, и тут же: – Там, в другом кармане, ещё шприц тебе взяла, ты же играешь в больницу? Смотрела оба кармана?

Конечно, оба. И шприц видела, только не взяла. Значит, мой теперь.

Так было каждый раз. Всю ту зиму. Мягко и нежно про страшное, угощенье, улыбки, неторопливость и ласка. Было всё можно.

Так только с ней. И мама с ней рядом менялась, слушалась её, как младшая сестра, не перечила. Уже не гоняла меня из комнаты, и я могла делать уроки под напевные больничные истории.

Каждый раз, заходя домой, сразу смотрела на вешалку. Если Шуба гостила, сразу прижималась к мягким завиткам, теребила и гладила.

Однажды любовь выходила из берегов, переполняла:

– Мам, тётя Тамара такая добрая… Скажи ей, пусть почаще приходит! А на шубе овечкин мех? Его стригут же? Овечкам же не больно?

– Сама ты эта овечка, – встрял проходивший мимо старший брат Ромка. – Это из ягнят. Шкуры с них сдирают.

– Рома! – накинулась на брата мама.

Сердце вдруг отяжелело, повисло на тоненькой нитке.

– Мам, он же врёт? Ну скажи! У неё добрая шуба? Да?

Мама бросила тряпку, которой только что вытирала пыль, под ноги. Могла бы – спряталась бы под ней, так мне показалось. Посмотрела мне на макушку, не в глаза.

– Добрая, конечно добрая. Она же просто её купила, или муж ей подарил. Если бы она знала про… в жизни бы не надела.

– Ты ей скажешь? Что нельзя так? – говорила я дрожащими губами.

– Если я так скажу, она и не придёт больше. И всё. Ты хочешь так?

Я не знала, что хотеть.

Милые мордочки ягнят лезли в голову, призывно пищали «Спаси!».

Тёть-Тамарино круглое лицо улыбалось мне, укутывая неземной ласковостью и сладостью.

Нет, она не знала. Откуда ей знать, если она детьми занимается, а не животными? Она же спасает детей! Значит, добрая.

Просто шубу эту муж подарил.

Элеонора

Всю ночь перед Новым годом я проворочался, как вертелка.

Мама предупредила, чтобы я крепко спал, что силы мне понадобятся на праздник, если я хочу дожить до салата и до салюта.

Но я не мог и всё думал, как мне быть и что делать.

Если бы не эти волосатые прутья, которые росли из родинки на подбородке двоюродной бабушки Элеоноры (нам разрешалось звать её просто Элеонора), я был бы самым счастливым человеком.

Но сейчас, в темноте, я грыз уголок пододеяльника с нарисованными кроликами, как раз в том месте, где были уши одного из них, и думал, что я самый несчастный.

Завтра мне придётся выбирать: убежать от Элеоноры и не получить в подарок пять тысяч на муравьиную ферму или зажмуриться и обняться с её мокрым лицом с волосатой родинкой. Эти её антенны будут вонзаться в щёку или куда-нибудь ещё, я буду уворачиваться, а она будет думать, что мне просто щекотно, и ещё сильнее прижимать меня к лицу, похожему на тесто. Оно такое же дутое и рыхлое и готово засосать в себя любого.

Ну зачем она их вырастила?

Сколько-то дней назад (я сам не понимаю сколько) одна старая воспитательница, которая пришла к нам вместо моей любимой Инны Владимировны, шепталась в тихий час с медсестрой про страшные волосы в пятке. Что один её знакомый купался летом в реке, и в пятку ему попал чёрный волос, который стал расти и превратился в червяка. И червяк этот сосал кровь, пока не высосал.

– Крольчонок, – сказала мне в тот же день мама за ужином, – а к нам на Новый год приедет Элеонора.

Я чуть не подавился пельменем.

У меня всё связалось! Пятка с червяком и волосы из родинки Элеоноры.

– Только не это, – выдавил я.

– Даня, ты чё? Совсем тормоз? – выстрелила моя старшая сестра Вероника. – Элеонора самый щедрый человек на земле. Такие подарки, как она, никто не дарит. А мы ведь ей почти никто.

– Ника, что значит «никто»? – сказала мама. – Элеонора моя тётя, а вы её внуки. Только двоюродные. А поскольку своих детей у неё нет, значит, вы и единственные. Самые настоящие родственники, с одной кровью, можно сказать.

Я выплюнул пельмень на ложку (пельмени я ем ложкой, потому что с вилки они всё время падают обратно в тарелку в сметанную жижу), опустил его в белое море к другим пельменям и спросил:

– Значит, во мне кровь Элеоноры?

– Дань, ну это же образно, просто так говорят, когда хотят подчеркнуть родство. Кровь у вас разная, – спас меня папа.

Он всегда работает спасателем. Например, давно говорит маме, чтобы она перестала называть меня крольчонком, что всё-таки я мужчина, хоть и маленький, и было бы лучше, если бы она звала меня тигром.

– Ты с таким ужасом говоришь, будто она вампир! – это мама уже мне.

– Да у неё эта волосатая родинка! – крикнул я. – Вампирская и заразная! И я не хочу с ней целоваться!

Вероника стала так смеяться, что аж заплакала от смеха. У неё даже вилка с наколотым пельменем свалилась на пол.

Папа тоже засмеялся. Но он тихо и необидно смеялся. Я чувствовал, что он со мной заодно.

Мама не смеялась.

– Знаете что? – она нахмурилась. – Мне даже как-то обидно, что вы такое про Элеонору думаете. Человек всю жизнь в Заполярье отпахал. Тяжёлым трудом занимался. Там, в Заполярье, у них, между прочим, полярная зима. Всё время темно, с утра до ночи и с ночи до утра. И у неё ни семьи, ни детей, всю любовь нам отдаёт и ласку. И подарки вам от всей души дарит. И как не поблагодарить-то её? Даня? Что с тобой случится, если ты позволишь себя обнять? Ты же с другими бабушками обнимаешься?

Я молчал. Я не очень-то люблю обниматься и с другими бабушками, хотя очень их люблю.

Вместо меня ответил папа:

– А я думаю, что Даня имеет право просто сказать «большое спасибо» и не иметь насильственного тактильного контакта. И я тоже иногда думаю: как может человек с волшебным именем Элеонора выращивать на лице эти волосы?

Мама вдруг сказала тихо:

– Я не знаю.

Она будто сдалась. Будто ей сказали: «Руки вверх!» – и она их подняла.

– Крольчо… Сынок, вот приедет она, там решишь, хорошо? Я понимаю, что это непросто.

И вот этот день настанет завтра.

Она приедет, большая и шумная. С рыжими и серебряными волосами. С золотыми кольцами в ушах и на пальцах. Может, у неё даже будет шуба из настоящих зверей. А мне их так жалко, что я шубу эту, наверное, порежу. Снимет она её, полезет в большую коричневую сумку и вытащит оттуда оранжевую бумажку. Это пять тысяч на мою муравьиную ферму.

– На, моё золотко, мой мальчик золотой, только радуйся! – и раскроет громадными руками капкан, как только я приближусь, схватит – и всё.

Утром я проснулся поздно. Вероника в телефоне уже сериал смотрела.

– Выдрыхся? А я из-за тебя не выспалась, ворочался как ненормальный. Чего тебе не спалось? Элеонора не приедет.

– Не приедет? – сухими после сна губами спросил я.

– Она заболела воспалением лёгких. Даже в больницу, может, положат. Это опасно.

Я закрылся одеялом с головой.

Будто в пещере.

Будто в полярной ночи. Только моя ночь под одеялом тёплая.

Элеонора заболела чем-то страшным.

А вдруг она…

И тут одеяло сдёрнули. Надо мной стояла мама.

– Ты чего, Данюшка? Уже знаешь про Элеонору?

Я лежал с зажмуренными глазами и старался изо всех сил спрятать слёзы. Я не крольчонок.

– Ну не расстраивайся. Мы с папой подарим тебе эту ферму. Слышишь?

Я слышал.

Но не мог объяснить, что дело не в ферме, а в том, что мне очень жалко Элеонору. Что она там, в своём Заполярье, лежит с воспалением лёгких совсем одна. И никто не обнимет её на Новый год.

А я бы обнял.

Давайте будем китами

Я принёс папе льва.

У нас договор: когда я не могу слышать грубые слова и крики, я приношу льва. Чтобы стало тихо, а то я сам буду кричать. Этот лев сидит на моей ладони, у него открытая пасть, и он рычит. Папа похож на него, когда злится. Его волосы делаются гривой, а зубы становятся клыками, и мне страшно.

Они с мамой ругаются, но я не понимаю, про что.

Тут подбегает Лёля, хватает за руку и уводит в нашу комнату.

– Ты совсем тупой, Кузя? – шипит она, усаживает меня на пол и садится напротив.

На меня летят Лёлины слюни, потому что у неё во рту какая-то штука для зубов. Она сама так говорит про слюни. Что из-за этого.

Лёлины глаза, как у дракона, горят жёлтым огнём.

– Если ты будешь лезть, они вообще разведутся! Сиди здесь!

Рядом со мной сидит робот-трансформер.

А в меня вселяется настоящий лев. Сейчас он будет орать, рычать и громить комнату.

Я отрываю роботу голову и бросаю в сторону двери.

– Раз-ве-дут-ся?

Моей сестре восемь лет, и она всё знает.

– Куда-то денутся… – задумывается Лёля. Похоже, она не знает, что ответить. – Они же, когда ссорятся, всегда так говорят. Соня тоже говорила, что её родители ругаются.

Я чувствую, что это из-за меня, только не могу сказать словами.

Я странный. Так многие говорят, когда мы с мамой куда-то ходим. Даже когда ходим в тишину, как мама говорит, где никого нет, всегда кто-то так скажет.

Лёля гладит мою руку.

– Только не кричи, ладно? Щипай вот мой палец, я могу знаешь как терпеть? До крови. Мне однажды давно ещё шкафчиком в садике прищемило палец, и я молчала.

И я молчу. Только царапаю коленки.

Лёля отодвигает мои руки.

– Хочешь порисовать?

Суёт альбом и фломастеры. Там не хватает синего, потому что я его раньше грыз, а потом закинул куда-то далеко. Может быть, в окошко.

А может, в море.

– Вот! – раскрывает, берёт зелёный фломастер и рисует волну.

Закрашивает. Потом достаёт из пачки жёлтый фломастер и начинает прямо по зелёному красить. Со всей силы. Жёлтый кончик сразу становится синим. И волна тоже становится синей.

– Это мы с тобой киты как будто. Сейчас мы внутри моря.

На волну падает капля. Лёля шмыгает, вкладывает в мою руку фиолетовый фломастер.

– Давай, Кузя. Ты теперь выныриваешь, чтобы подышать, и обратно. Рисуй. И дыши тоже глубоко. Будто ты настоящий кит.

Я рисую фиолетового кита с большим глазом. Второй глаз я не могу нарисовать, потому что кит только одним боком плывёт, но их там всё равно два. В глазу рисую звёзды. И пусть Лёля говорит, что это не звёзды, а абракадабра, я знаю, что там точно они. Просто никто их не видит.

Папа у нас непонятливый. Мама ему всё время говорит, что нельзя кричать и шуметь, потому что «Кузе это невыносимо».

Это непонятное слово «не-вы-но-си-мо».

А ещё она плачет иногда.

Я даже думал прогнать папу.

Слышу за дверью шуршание. Лёля вскакивает.

Дверь открывается и в комнату заглядывает мой игрушечный лев.

– Где тут мои львятки-котятки? – говорит он папиным голосом. Будто и не папа, а какой-нибудь артист.

Лёля смеётся, вскакивает, бежит ко льву. Там папа. Он обнимает её.

А ко мне подходит мама. На голове у неё маска Тигры.

– В наших джунглях было жарко сегодня! Простите нас, львятки-тигрятки, что мы так шумели и ругались. Из-за ерунды какой-то поспорили. А вы, наверное, испугались? Мы больше так не будем!

– Не будем, – повторяет папа. – Голос у меня такой громкий, я знаю, вы пугаетесь. Мама говорит, надо перековать его, как волку в «Семерых козлятах», да? И буду я так говорить.

И папа тоненько завыл. Как щенок какой-нибудь, которого у нас нет, но я знаю, что будет. Обязательно. Потому что щенки не любят, когда громко кричат, мама рассказывала.

А теперь мама веселится, а я знаю, что это не по-настоящему. Я всегда всё знаю про неё. Как киты чувствуют на сто тысяч километров, так и я её чувствую.

У меня только с ней так получается. И с Лёлей немножко.

Я показываю маме кита. И папе показываю. И на Лёлю смотрю, чтобы она за меня сказала, ведь она мои мысли разгадывает.

Лёля улыбается, поджимает ногу, как аист, и говорит мои мысли:

– В море не жарко, давайте играть в китов? Мы с Кузей будем китятами, а вы, наши родители-киты, как будто нас потеряли. Вы там будете плавать, – Лёля показывает на дверь, – в коридоре и в большой комнате. И на кухне.

Я хочу плавать только с мамой и с Лёлей немножко.

Я ещё не простил папу.

Мотаю головой и качаюсь. Внутри меня начинает работать двигатель. Он набирает обороты, и сейчас я буду увеличиваться с космической скоростью, пока не лопну.

А папа вдруг берёт альбом с нашим морем и китом, внимательно так рассматривает и говорит:

– Кузя, у тебя в глазах звёзды?

Я сдуваюсь, как шарик, и становлюсь маленьким.

– Это же ты? – тычет он пальцем в кита.

Я киваю, и мне делается так хорошо, что хочется взлететь.

– А знаешь что? – говорит он. – Не нужен нам теперь никакой лев. Я отнесу этот рисунок в мастерскую, и мне сделают белую футболку с этим китом и морем. И я буду в ней ходить дома. И даже на работу. Эта футболка будет тихая и спокойная.

– Ой, тогда я тоже нарисую своего кита! – кричит Лёля и смотрит на меня. – Кузя, ты же не против?

Я протягиваю ей фиолетовый фломастер, она садится на пол и рисует кита. Он такого же размера, как и мой, только глаз с длинными ресницами, как у принцесс в книжках.

Мама смеётся и хлопает в ладоши.

– Вот так папочка! Такое придумал! Я тоже хочу такую футболку.

– И я! – кричит Лёля.

– И я, – шепчу я губами.

Тут папа отходит к двери:

– Ну что? Я поплыл в Тихий океан. Поплыли, мама?

Они выплыли за дверь, и скоро мы с Лёлей услышали песню китов. Они пели: «Где наши детки? Куда же они подевались?»

Я догадался, что мама-кит на кухне.

А папа в большой комнате.

И я поплыл в большую.

Юлька уехала

Юлька уехала!

Моя Юлька уехала, а мама пихает и пихает мне эту кашу. Зачем-то ягоды дурацкие кладёт в неё. Зачем-то говорит, что надо всё съесть, потому что она старалась.

– Мы к бабушке сегодня поедем на ночь. Лисичка, хочешь к бабушке? – мамин голос точно как у настоящей лисы – хитренький. – Бабушка кекс твой любимый испекла. Давай доедай и игрушки собирай, какие тебе там нужны. Через час папа за нами заедет.

А мне ничего не нужно без Юльки, никакие игрушки. И не надо меня никакой едой заманивать. Даже бабушкиным кексом.

– Ну послушай, – мама садится напротив. – Уехала Юлька, будут у тебя ещё подружки, не хуже неё, а может, лучше твоей Юльки. Вот Лера Новикова, хорошая же девочка, сама про неё рассказывала, что весело с ней, и на гимнастику вместе ходите…

Какая же мама непонятливая!

Я на гимнастике – как слон. А Лера – как обезьянка. Всё повторяет за Луизой Антоновной. Точь-в-точь. Вот Юлька такая же, как я. Она любит свободу, чтобы никто не командовал. Она на гимнастику и не ходила, только на глину, и книжки читала всё время. А ещё мы с ней театр показывали. И цирк. Мама же сама говорила, как здорово, что мы не пялимся в телефон, как все дети, всё придумываем что-то.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.