Марко Бальцано
Сын часовщика

Тем, кто умеет видеть вне границ

В истории, которой мы учились,

гордиться нечем,

вся она, какая есть —

творение убийц, живущих в нас…[1]

Уистен Хью Оден

Marco Balzano

Bambino

Originally published as Resto qui in Italy in 2018 by Giulio Einaudi editore, Torino.

This edition is published in agreement with Piergiorgio Nicolazzini Literary Agency (PNLA)

Questo libro è stato tradotto grazie a un contributo per la traduzione assegnato dal Ministero degli Affari Esteri e della Cooperazione Internazionale italiano.

Эта книга переведена благодаря финансовой поддержке, предоставленной Министерством иностранных дел и международного сотрудничества Италии.

Дизайн обложки Юлии Сидневой

Copyright © 2024 Marco Balzano

© Евгения Макарова, перевод на русский язык, 2025

© Оформление, Livebook Publishing LTD, 2025

Часть первая
Чужой сын

– Малыш.

Я резко оборачиваюсь. Оставляю кофе на стойке и ищу выход. Слишком поздно: ствол пистолета упирается мне в спину и подталкивает к двери.

– Прямо смотри, – угрожают мне, когда я пытаюсь повернуться к морю.

У тротуара припаркована «Миллеченто»[2]. Водитель заводит мотор, едва замечая нас в зеркале. Мне проволокой скручивают запястья. За городом мне завязывают глаза.

Я думаю о том, как появился на свет. Из мирного чрева матери – в эту тьму, из которой я уже не вернусь назад.

Один

Мое детство было детством скучным и бесконечным. Я провел его, считая время в часовой мастерской отца: целыми днями сидел на стуле, подавая ему пинцеты и крошечные отвертки. Школа стала освобождением, хотя и не доставила мне особой радости. До сих пор я думаю, что человек может сам выучиться всему, что ему нужно. Читать, писать, считать – большего и не требуется. Мне было скучно даже во дворе. Я пинал облезлый мяч, который отнял у сопляков на Кампо Сан-Джакомо. Они не хотели отдавать его добровольно, так что пришлось поколотить их.

Мой брат Адриано был на двенадцать лет старше – слишком много, чтобы играть вместе. До тех пор пока однажды мы не проводили его на пристань, где он поднялся на борт «Марты Вашингтон», у меня было два отца. Один – болтливый, другой – молчаливый. Адриано уплыл в Америку как раз перед Великой войной[3] и годами присылал мне открытки с картинками. Он никогда не любил Триест – ни людей, ни море. Да и с родителями у него были странные отношения. Ко мне он относился хорошо, но как к маленькому.

Друг у меня был всего один: ровесник, сын итальянца и словенки, живших неподалеку от нашего дома. Эрнесто был как сто человек в одном – и все умные, восторженные, остроумные. Он был моим другом-другом. Я часто оставался у него ночевать. Весной мы прокрадывались во двор ловить светлячков, сажали их в банку и сидели на каменных ступеньках, наблюдая за ними.

Благодаря Эрнесто и его матери, ее штруделю с рикоттой и ньокки с грибами, я выучил словенский. Потрясающая женщина Ксения, лучшая мастерица пасты в городе. Из ее уст этот язык лился как музыка, не то что итальянский. Отец удивлялся, как быстро я выучился, и в благодарность однажды подарил ей настольные часы, а моему другу – блокнот для рисования. Он думал, что у меня склонность к учебе, но для меня книги были пустой тратой времени. Словенский – другое дело: я выучил его, потому что Ксения была красивой, и мне хотелось, чтобы у меня была такая мать. Моя же походила на бабку, и даже имя у нее было старушечье – Телла.

В школу я ходил через день. Натягивал одеяло на голову, стонал, что у меня болит живот, и меня оставляли в покое. Сидеть часами на стуле сводило меня с ума. Как-то раз я вырезал ножиком на парте: «Директор – придурок». Учитель отлупил меня указкой по костяшкам пальцев так, что я до сих пор помню эту боль. «Чем я заслужил такое оскорбление?» – спросил директор на следующий день, вручая мне письмо о временном отстранении от занятий. Глупости, порожденные скукой, систематически заканчивались для меня окровавленными руками или долгим стоянием в углу.

В гимназии же, если у меня и правда болел живот, я предпочитал терпеть: пропуск школы означал целый день в часовой мастерской. Боясь, что я что-нибудь уроню, отец сначала ходил за мной по пятам, а потом в отчаянии совал мне в ладонь мелочь – на шоколадку. Даже узнав, что я трачу деньги на сигареты, он продолжал давать – лишь бы я не путался под ногами и смирно сидел на ступеньках у входа.

В классе я был середнячком, но мне хорошо давались естественные науки. Цветы, животные и планеты нравились мне куда больше людей. Наверное, поэтому я всегда ненавидел историю – она рассказывала только о людях.

В те годы я рос не по дням, а по часам, и тетка, навещая меня, повторяла: «Ты превращаешься в настоящего жеребца!» Новые одноклассники нравились мне еще меньше, чем ребята из начальной школы, и я общался с ними только на переменах. Мне хватало Эрнесто, с которым мы совершали долгие заплывы к Педоцину[4], откуда было видно женщин в купальниках. Или лежали на волнорезе и выдумывали истории до тех пор, пока не сгорали на солнце. Он тоже повзрослел, но из нас двоих на сына словенки сильнее походил я, светловолосый и поджарый. Эрнесто был пухлым, с южной кожей. Помню, как он втягивал щеки, когда говорил. Я завидовал его усам и бакенбардам, которые он и не думал брить. Мое лицо было гладким, как у ребенка.

Несколько недель назад началась война. Мой брат едва успел уехать. Родители вздохнули с облегчением – по крайней мере, он был в безопасности. На пристани, обнимая меня, он спросил:

– Приедешь ко мне? Такой красавчик, ты женишься на американской актрисе! – добавил он, прежде чем взять чемоданы и подняться на борт корабля, похожего на целый город.

Адриано мне все время говорил, что я красивый.

В те дни Телла заболела – у нее окостенели суставы. Губы ее безостановочно шевелились, будто она читала молитву. Врачи, приходившие осмотреть ее, не понимали, что с ней, и прописывали только успокоительное. Как только я заходил домой, отец приказывал мне сесть рядом с ней и уходил открывать мастерскую.

– Посиди с ней пару часов, мне надо поработать, – бормотал он, не глядя на меня.

Спустя месяц, чтобы не оставлять ее одну, он поставил в гостиной раскладушку, чтоб хотя бы парой слов можно было перекинуться.

В один из тех дней я все и узнал. Я вернулся из школы, и Телла указала мне на бутерброд с гуляшом, который принесла тетка. Я откусил, ожидая, когда она заговорит. Ей приходилось делать глубокие паузы, чтобы отдышаться и закончить фразу.

– Когда ты слышал, что мы ругаемся, это было из-за твоей матери, – сказала она, задыхаясь.

Я продолжил жевать.

– Ты слышал? Ты не мой сын, – прошептала она высохшими губами.

– А чей тогда? – спросил я, перестав жевать.

– Часовщик – твой отец, а женщину эту я никогда не видела и не знаю, кто она.

Это был последний раз, когда я назвал ее мамой. Неважно, что она умирала, – я больше не хотел быть рядом.

– Подожди, Маттиа, – сказала она на следующий день, хватая меня за руку. – Вчера я не хотела отравлять тебе жизнь, но твой отец никогда бы тебе не признался, а скрывать правду казалось мне несправедливым. Я любила тебя так же, как Адриано.

Она умерла, не дожив до пятидесяти. Уверен, проживи Телла дольше, она бы сумела держать меня в узде. Я бы не болтался по улицам, а сидел над книгами до вечера. Возможно, ее строгость направила бы меня другой дорогой, и моя жизнь сложилась бы иначе, но как – я даже представить не могу.

Сейчас я о ней почти ничего не помню. Отдельные фразы вроде: «Придет время, и мы будем сажать цветы в солдатские каски». Или: «Душа – это ящик, в котором хранится то, что другие не должны знать». Не знаю, почему эта фраза врезалась мне в память, – ведь до души мне нет никакого дела.

Два

Я надеялся увидеть брата до того, как закроют ее гроб, но в дверях появился только запыхавшийся почтальон, размахивающий телеграммой: «Не успею приехать вовремя. Скорблю вместе с вами. В моем сердце, как и в вашем, она навсегда останется любящей матерью. Поцелуйте ее за меня. Адриано».

Тем же вечером я сел за письменный стол и написал брату письмо, спросив, знает ли он об «этой женщине». Телла мне все раскрыла, ему больше не нужно притворяться. «Ты обязан мне все рассказать, я имею право знать!» Каждое утро я засовывал руку в почтовый ящик, но ответа от Адриано не было. Когда письмо наконец пришло, оно лишь подтвердило, что да, я сын другой женщины, но он не знал даже ее имени. «Отец всегда отрицал это, и мне строго-настрого запретили говорить».

Я написал ему еще три или четыре письма, но он все время повторял одно и то же. Лишь в одном письме он раскрылся. Сказал, что правильно сделал, что уехал, что не скучает по отцу и матери, потому что никогда не делился с ними своими мечтами и мыслями. И по Триесту он тоже не тосковал. «Америка, Маттиа, совсем не то, что Триест… Америка другая… Америка принадлежит тем, кто здесь родился, и тем, кто сюда приплыл, и никто не смеет считать ее только своей». Но я лишь мельком пробегал эти строки – мне не нужны были никакие его слова, если они не могли раскрыть, кто моя мать. Для меня они были пустяками, которые я забывал уже на следующий день.

С часовщиком же нужно было выбрать подходящий момент: я знал его характер и также знал, что единственный способ – это загнать его в угол. Каждый день я ждал удачного случая выудить у него правду, но месяцы шли, а момент так и не наступал. Он был так закрыт и молчалив, что у меня просто не хватало духу заговорить. Я не понимал, то ли он страдает из-за Теллы, то ли это спектакль, чтобы избежать разговора. Я найду свою мать сам, решил я.

По воскресеньям он таскал меня гулять по городу и, словно я был еще ребенком, покупал мне палочку лакрицы, которую я лениво грыз. Никогда он не рассказывал историй, не шутил. Единственное, что его интересовало, – мои школьные оценки. Когда на улице он слышал незнакомые языки и диалекты или видел чужие лица, он затягивался сигарой, ускорял шаг и прислушивался к разговорам. Потом хватал меня за руку и, натянуто улыбаясь, повторял: «Триест принадлежит всем».

Во время этих прогулок, если только мы не шли к морю, я мечтал лишь об одном – вернуться домой и сидеть во дворе. В своем молчаливом одиночестве я находил удовольствие, только мучая насекомых и животных. Разрезал брюхо ящерицам острым камнем, отрывал мухам крылья, поджигал спичками бабочек.

Пока мы жили нашей однообразной жизнью, отцы и сыновья уходили на фронт, и мы двое считали себя счастливчиками – война лишь слегка задела нас. Он, хромающий на одну ногу после несчастного случая, разумеется, избежал призыва, а я, поскольку школа кое-как работала, мог остаться в городе и помогать ему. Ученикам поручали разные задачи: Эрнесто вместе с другими отличниками курировал переписку между призванными на фронт и их семьями; я, как один из самых крепких, носил раненых. Искалеченные тела не производили на меня впечатления, а стоны не трогали. Они были похожи на хриплые всхлипы ящериц.

В день выпускного экзамена стояла жара, у всех рубашки промокли от пота. У меня – нет. Мой пристальный взгляд и сжатые челюсти не давали одноклассникам шутить надо мной, а учителям – придираться. Лишь один осмелился сделать замечание, но я тут же парировал:

– Эту историю я выучил именно так и сомневаюсь, что понял ее неправильно.

Когда последний ученик вышел с экзамена, мы отправились в тратторию на Сан-Джусто есть прошутто и хлебные ньокки. Пили красное вино кувшинами и граппу – рюмками. Одурманенные солнцем, закинув пиджаки на плечи и закатав рукава рубашек, мы сели на трамвай и доехали до Барколы. Мы плавали все вместе, свалив в кучу на берегу всю нашу одежду. Мы сидели в воде до заката, пока волны не потемнели и не стали слишком большими. Я отошел в сторону и, одеваясь, смотрел, как ребята складывают хворост для костра. Я знал, что больше не увижу их.

С Эрнесто мы тоже расстались у моря. Одним обычным весенним днем. Он рассказывал мне свой сон, когда мы услышали крики. Они доносились со стороны моря, внезапно ставшего неспокойным. Мужчина барахтался в волнах, и Эрнесто хотел броситься ему на помощь.

– Я не пойду, – сказал я.

– Ты плаваешь лучше меня, давай! – крикнул он, видя, что я не двигаюсь.

– Он сам доберется до скал.

– Трус! – сплюнул он на камни.

Я посмотрел на него с ненавистью, потом стянул футболку и нырнул раньше него в пенящуюся воду. Мы вытащили того человека и уложили на берегу. Это был старик. Я вглядывался в его вытаращенные глаза, в его все еще напряженные под дряблой кожей мышцы. Мы с другом обнялись, наши сердца бешено колотились. Мы не могли говорить. Я помню это объятие: наши животы касались друг друга в такт каждому глубокому вдоху. Помню, как я ушел, в мокрых штанах, с футболкой в руке. Он остался ждать, пока кто-нибудь придет.

С этого дня мы отдалились. Или, может, дело не в этом дне, и не в войне, и даже не в окончании школы. Правда в том, что ему, как и другим, нравились люди, а мне было на них плевать. Таким я был с детства, таким и остался. Бродячей собакой.

После войны Австро-Венгрия перестала существовать – кто бы мог подумать. Триест стал итальянским, а Карст[5], превратившийся в сплошной окоп, кишел мародерами, которые к вечеру спускались с плоскогорья с холщовыми мешками, набитыми металлоломом.

Я уже забыл своих школьных товарищей и, если встречал их, здоровался издалека. Мне хотелось примкнуть к чернорубашечникам[6] – их было полно на улицах, и они казались хозяевами города. Я сразу им позавидовал: эти даже не знают, как выглядит одиночество и скука, думал я, глядя, как они снуют по городу. Но в чернорубашечники я не годился – стоило мне оказаться рядом с кем-то из них, как я терялся, и они меня даже не замечали. Эрнесто, когда мы все-таки пересекались, пытался растормошить меня. Он хотел помочь мне найти мать, но я видел, что он не верит в эту затею: по его мнению, без фотографии или хотя бы имени было невозможно выйти на ее след. Так что я отмахивался и уходил бродить один, угрюмый, с сигаретой в зубах. Казалось, единственное место, где мне было хорошо, – это улицы, площади и закутки этого города, который вступил в войну под одним флагом, а закончил – под другим. Который верил, как я, что был сыном Теллы, а выяснилось, что родила неизвестная женщина.

Я забирался в самые дальние кварталы, лип, как паук, к дверям мастерских, карабкался на подоконники, чтобы заглянуть в окна. Иногда оставался ночевать на улице, спал в сараях, а на рассвете забирался в телегу какого-нибудь крестьянина, возвращавшегося с полей. Те, кто заговаривал со мной, не могли определить мой возраст: одни говорили, что зеленые глаза и гладкая кожа выдают во мне подростка, другие не могли выдержать моего взгляда – будто детские черты моего лица были признаком безумия.

Бывало, я одалживал велосипед и крутил педали по полдня, останавливаясь под деревом перекусить фруктами, завернутыми в салфетку. Я заезжал в словенские деревни – в Поверио, Козину – и спрашивал, не помнит ли кто женщину, бросившую младенца в начале века, или хотя бы похожую на меня лицом. Я откидывал со лба волосы, чтобы лучше было видно мои черты. Крестьянки опирались на лопаты и восклицали, что у меня лицо ангела, или смущенно склоняли голову и улыбались, удивленные, что я говорю на их языке. У них были кривые рты и морщинистые лица, молодые, но уже изможденные трудом. Они говорили: «Твою мать, наверное, уволокла какая-нибудь фашистская свинья!» – или просто пожимали плечами. Часто мне дарили виноград, и я, сплевывая косточки, покорно возвращался домой.

Я все больше убеждался, что моя мать была словенка, не знаю почему. Может, мне хотелось, чтобы она была такая же изящная, как Ксения, может, мне просто легче было представить ее за чертой города.

По дороге домой я воображал, что тогда между нами произошло. Однажды ранним летним утром она берет меня на руки и выходит из дома. Всю ночь она не смыкала глаз. Перед выходом она ничего не съела, не выпила ни глотка воды. Мои крошечные ручки цепляются за ее блузку – я хочу грудь, но она отрывает мои пальцы от своей одежды, она торопится. Жестокие поступки нужно совершать быстро. До сих пор не могу перестать думать об этом моменте: она оставила меня на лестничной площадке или у дверей часовой мастерской? Я, наверное, завороженно смотрел на латунную ручку, до тех пор, пока Телла, запах которой мне сразу не понравился, не подхватила меня и не занесла внутрь. Или, может, я следил широко открытыми глазами за качанием маятника в витрине, пока отец наконец не услышал мой плач. Поднимая меня с земли, он понял, что потерял ее навсегда.

Мне кажется, они познакомились в мастерской. Она гораздо моложе его (ему тогда едва за тридцать), ищет новый ремешок для часов. Входит, и этот трудолюбивый муравей – мой отец – вызывает ее интерес. Через несколько дней под предлогом мелкого ремонта она возвращается. Нанни (так его все звали) ждет ее, повернув голову в сторону двери, – впервые оторвавшись от работы. Да, конечно, это она делает первый шаг, это она начинает все сильнее привязываться к вежливому и молчаливому мастеру. Ей нравится юношеский жест, которым он все время отбрасывает со лба упрямые светлые пряди, когда склоняется, чтобы «починить время», как он говорит. Потом однажды он набирается смелости и, наплевав на жену и сплетни триестцев, приводит ее в «Кафе дельи Спекки»[7]. Рояли, со всеми своими сложными механизмами, напоминали Нанни часы и потому успокаивали его. Под музыку, в окружении матовых стекол и чугунных столиков, ему становится проще рассказать пару слов о себе. Они пьют шоколад – стоит зима, бора[8] дует так, что приходится держаться за веревки, натянутые вдоль улиц, – а потом, в подсобке, пропахшей кожей, он нежно овладевает ею, обхватив тонкие бедра своими жилистыми, беспокойными руками. Так, стоя – ее гладкие локти опираются на верстак рядом с пинцетами и ножницами, похожими на хирургические, – они занимаются любовью. До тех пор, пока неожиданно не начинаю существовать я.

– Снимай ботинки и иди вперед.

Под ногами больше не асфальт, а травинки и острые камни.

– Шагай! – повторяют они, толкая меня в спину.

– Пошевеливайся.

– Сейчас вся жизнь промелькнет у тебя перед глазами, – раздается голос, который я узнаю.

Три

Мой отец учил быть аккуратнее с людьми на улицах. Триест наполнился народом, от которого добра не жди: охотники за удачей, растерянные демобилизованные солдаты, все злые и голодные.

В те дни я стал шататься по центру с Пьеро Тонетти, самым опасным парнем в нашей гимназии: он голыми руками чуть не задушил своего соседа по парте из-за обычной насмешки. В младшей школе я держался сам по себе, и ему, к счастью, никогда не приходило в голову приставать к изгою вроде меня. В то же время Тонетти был из тех, на кого можно положиться.

– Они чернорубашечники, как и я, – сказал он однажды вечером, представляя меня своим друзьям и угощая всю компанию выпивкой.

Отец уже давно брал его с собой на собрания ветеранов ардити[9] и националистов, которые с жаром обсуждали Фиуме[10], Д'Аннунцио[11], родину и точили зуб на рабочих, профсоюзы, хорватов и словенцев, которых в городе становилось все больше и которые перестали довольствоваться ролью рыбаков и крестьян. «Славяшки, которых надо выпереть из страны или поставить на место дубинками!» Он был не единственным, кто так думал, – их было много. Порой подобные речи можно было услышать даже от стариков, выросших при Габсбургах, но никто не проявлял такой ненависти, как фашисты. Славяне иногда слышали оскорбления на улицах, но обычно не поддавались на провокации. Выражение их лиц говорило: Триест принадлежит и нам тоже.

Однажды вечером Тонетти взял меня с собой на одно из таких собраний, в закоулочек Старого города. В том дымном подвале все орали и стучали кулаками по столу. Я сидел и молча пил красное. На фоне моего отца эти люди казались неотесанными и грубыми. Когда один спросил, пришел ли я, чтобы присоединиться к ним, я кивнул. Тогда он придвинул стул и начал объяснять, что отряды Венеции-Джулии – самые многочисленные в Италии и готовы к героическим свершениям, которые впечатлят самого Муссолини.

– Мы устроим такое, что город это запомнит навсегда! – заключил он, опрокидывая очередную рюмку граппы, будто принимая лекарство.

Я поправил воротник рубашки:

– Я, конечно, с вами, но и вы должны мне помочь.

– Мы никому ничего не должны, – резко вставил старик.

– Я ищу свою мать. Я никогда ее не знал, даже не уверен, итальянка ли она.

– По твоей роже не скажешь, что она итальянка, – усмехнулся старик.

– Поможешь нам – и мы поможем тебе, – оборвал первый.

– Вы ее найдете? – вырвалось у меня с детским энтузиазмом, прежде чем я успел прикусить язык.

– Конечно! Мы же не социалисты!

И все заржали.

Мы продолжили разговор на улице – внизу было нечем дышать. В воздухе пахло дождем, и я жадно вдыхал его. Я подыгрывал их ненависти к большевизму, профсоюзам, крестьянам Эмилии и, конечно, славяшкам, которые должны вернуться в норы, откуда они выползли. С тех пор как я вбил себе в голову, что она словенка, я больше не мог выговорить это слово.

Тонетти потрепал меня по плечу, будто пытаясь стряхнуть с меня все тревоги.

– Ты нашел своих братьев, ты должен радоваться.

Внезапно поднялся ветер, который сдувал даже луну, высоко стоявшую над морем. Я остановился, глядя на застывший над волнами город. Как величествен Триест, широко распахнутый перед Адриатикой.

Выкурив пару сигарет, я отправился домой. Я представлял, как сижу с ней за столиком в кафе, а она не может оторвать от меня глаз, и кофе стынет.

– Я закажу тебе еще, мама.

Без Теллы в доме стояла тоскливая тишина. Пока она была жива, комнаты наполнялись звуками ее шагов и напевов вполголоса. Я помню, как она облокачивалась на подоконник и выглядывала из окна, болтая с прохожими, или как возилась с канарейкой в клетке.

– Ты что, разговариваешь сама с собой?

– Проще обменяться парой слов с этой зверушкой, чем с часовщиком, – отвечала она, сдерживая смех.

И в доме всегда стоял приятный запах еды, а пол она натирала до блеска, стоя на коленях. Она была неутомима: рано утром вывешивала одеяла и подушки у окна, чистила стаканы уксусом, чтобы они блестели, натирала витрину с часами и рамки для фотографий. К завтраку все вокруг уже сверкало, и аромат кофе с молоком смешивался с холодным воздухом, врывавшимся с улицы. Работа избавляла Теллу от тоски.

Уже через пару дней после похорон отец превратил дом в мастерскую. В воздухе стоял затхлый запах, и казалось, будто мы живем в музее. Трогать было ничего нельзя. В чемоданчике он приносил часы, которые нужно починить, и до поздней ночи работал на столешнице швейной машинки, положив наполовину скуренную сигару в мраморную пепельницу. Рядом – стакан красного, разбавленного сельтерской, и тусклая лампа, дававшая больше тени, чем света.

– Ты ослепнешь, если будешь продолжать в таком духе, – сказал я, бросая куртку на стул.

– Где ты был? – спросил он в ответ, продолжая прикреплять браслет к хронометру.

– Гулял.

– Иногда люди заходят в мастерскую, даже если не собираются ничего покупать.

– Что ты имеешь в виду?

Он поморщился, не отвлекаясь от работы.

– Ты уже поужинал, папа?

– Хлеб с сыром, больше ничего не хотелось.

Я встал рядом с ним. Он называл инструменты, а я подавал их. Он проговаривал вслух, как починить ту или иную деталь, а я слушал, стараясь запомнить. Он вынул фотографию из крышки карманных часов: двое молодых людей в военной форме. Я представил, что они погибли в боях на Карсте, и эти часы принадлежали убитому горем отцу.

– Полночь, – вдруг сказал он, убирая все вещи в ящик. – Лучше пойдем спать.

Рано или поздно я наберусь смелости. Его молчание и упрямство перестанут меня пугать. Я спрошу его о матери, заставлю все выложить и отвести меня к ней.

Я последовал за ним в спальню. Он лег на сторону жены, рядом с фаянсовым тазом для умывания. Я рухнул рядом, даже не сняв грязной одежды. Мы спали в одной кровати, чего раньше никогда не случалось. Когда за окном забрезжил рассвет, я услышал, как он разговаривает во сне.

Все лето я провел с Тонетти и чернорубашечниками, шатаясь по городу и за его пределами. Нашими мишенями были рабочие и их союзы. План всегда один и тот же: провокация и избиение. В Пулу мы приехали на трех грузовиках – целый взвод. Встали перед дверями Рабочей палаты и в конце концов выломали их. В те годы профсоюзные лидеры только и делали, что объявляли забастовки и собирали народ на площадях. «Мы научим вас родину любить!» – кричали мы им. В мгновение ока начиналась драка. Мы почти всегда были лучше вооружены. Владельцы фабрик и страховых компаний раскошеливались, лишь бы мы взяли на себя грязную работу и навели порядок. Никакой больше красной угрозы, никаких славяшек – только итальянцы. Именно этого они и хотели и как бывалые люди понимали – за подобные услуги надо платить щедро. Но это было не так просто. Рабочие тоже умели защищаться, и не раз мы рисковали быть избитыми до полусмерти. В Монфальконе нам чуть не выкололи глаза досками с гвоздями – на икре у меня до сих пор остался длиннющий шрам. В тот день их было куда больше, чем мы ожидали. Они окружили нас, и трое прижали меня к стене, избивая, пока я не потерял сознание. Только после нескольких выстрелов в воздух товарищи смогли затащить меня в грузовик, и мы сбежали – иначе бы нам не выжить. Но обычно мы нападали первыми, оставляя противника истекать кровью и в самых стойких вливая касторку[12].

С чернорубашечниками я с каждым днем становился все в большей степени фашистом и начинал верить по-настоящему. Один эпизод запомнился мне лучше всего. Мы бездельничали в баре после обеда, пили пиво, сидя плечом к плечу и почти не разговаривая. Вдруг Тонетти кивнул мне, чтобы я следовал за ним. Он сел на мотоцикл, я – сзади. Я даже не знал, что нужно будет делать, просто повиновался. Мы затаились на виа делла Мадоннина, возле Сан-Джакомо, рабочего квартала, где жили только те, кто нас ненавидел. Тут всегда надо было смотреть в оба.

– Пошли, проследим за теми детьми, – сказал он, опуская подножку мотоцикла.

– Зачем? – спросил я, не понимая.

Дети возвращались с экскурсии – рабочие кооперативы часто их устраивали. Их была толпа, они шумели и смеялись. Шли по четыре человека в ряд, перекрывая улицы. Родители ждали их у фонтана в сквере, окруженном лавровыми кустами. Мы обошли детей и направились к ним. Мы начали оскорблять их, ускоряя шаг и не сводя с них глаз. Они даже не успели понять, что происходит. Воспитательницы резко схватили малышей, пытаясь прикрыть им глаза руками. Мы безжалостно избили нескольких отцов на глазах у их плачущих детей. Приехали карабинеры: встретились с нами взглядами и не сказали ни слова. Они стояли неподвижно, пока мы не ушли.

Пока я не надел черную рубашку, моя жизнь была полна лени и спячки, когда я только и делал, что убивал время и мучил голубей: я ловил их в городских парках и тряс за лапы вверх тормашками, а потом отрывал им головы. Они еще долго били крыльями, а я смотрел на их тельца, будто это были измученные души. Фашисты же никогда не уставали: тренировали мальчишек, спорили в подвале, пили, говорили о женщинах. Для них быть частью группы было естественно, и я с тех пор, как присоединился к ним, больше не проводил дни в одиночестве. Один из них постоянно твердил, что нужно заботиться о своем теле, тренировать его, делать сильнее, и я начал заниматься вместе с ним гимнастикой и тягать гири целыми днями. «Скоро рубашка обтянет твою накачанную грудь, фашизм сделает тебя настоящим мужчиной», – говорил он.

Дома, чтобы успокоить отца, я говорил, что ходил искать работу. Все вакансии, которые находил он, я отвергал, даже не рассматривая. Я жил за его счет и полагался на чувство товарищества своих новых братьев, особенно когда наступало время обеда.

– В Сплите убили итальянских моряков. Завтра будь на виа Кардуччи! – приказал мне однажды в июле Тонетти, прибежав, запыхавшись к порогу моего дома. – Идешь со мной и моим отцом.

Секретарь фашистской ячейки Триеста, Франческо Джунта, орал в мегафон, что город устал, что эти несчастные моряки требуют мести и что расизм по отношению к славянам – закон природы.

– Итальянец по определению – антиславянин; а тот, кто им не является, значит, заодно с этой расой! – вопил он.

Чернорубашечники аплодировали, площадь Единства все больше заполнялась народом. Нас были сотни, и я чувствовал себя в безопасности среди чернорубашечников.

Он еще даже не закончил речь, как началась первая потасовка: итальянцы и славяне били друг друга голыми руками, дубинками, палками. Некоторые в страхе пытались убежать, прохожие прятались в переулках и подъездах. Узнав, что во время митинга убили итальянского повара, Джунта начал подстрекать толпу двинуться на Народный дом[13]. Как только слух разнесся, со всех сторон – с виа Рома, виа Данте, виа Сан-Спиридоне – хлынули новые отряды чернорубашечников.

Тонетти сунул мне в руку камни:

– Давай бросай!

Я кивнул, но не мог пошевелиться. Уставившись на него, я стоял как вкопанный. Тогда он холодно и уверенно достал пистолет, приставил к моему животу и приказал бросать. И я начал. Словенцы – бросок. Хорваты – бросок. Итальянцы – бросок. Австрийцы – еще бросок… Каждый брошенный камень выгонял из меня страх, что моя мать могла быть там внутри.

Полиция и карабинеры, стоявшие по периметру площади, даже не пошевелили пальцем: они все были либо за нас, либо боялись. Вдруг из окна отеля «Балкан» кто-то швырнул бомбу, которая взорвалась в толпе. Тогда мы собрались с духом и быстро выломали двери. Канистры с бензином доделали остальное. Мы облили им все: мебель, ковры, лестницы. Пламя мгновенно охватило фасад. Все горело. Я чувствовал, как лоб раскаляется, глаза наливаются кровью, я выкрикивал слова, которые не помню. Так громко, что надорвал голос.

Раньше я никогда не замечал Народный дом, хотя он был огромен. Никогда не обращал внимания на библиотеку, ресторан, отель внутри, на словенцев, которые ежедневно входили и выходили. Есть вещи и люди, с которыми ты живешь рядом всю жизнь, но по-настоящему видишь их только тогда, когда они уже горят.

С боковых улиц участились выстрелы, и с верхних этажей, держась за руки, выпрыгнула пара. Лучше разбиться о мостовую, чем сгореть заживо. Я часто вспоминаю этот полет вниз: мне не раз снилось, что я умираю так же – с любимой женщиной.

Воздух с каждой секундой становился все более удушливым. Я обвязал рот платком, чтобы продолжать драться. Руки и плечи болели от напряжения. Языки пламени поднимались все выше. Вдвадцатером мы перекрыли дорогу пожарным, перерезали их шланги. Безумное возбуждение заглушалось только при мысли, что горит часть моего города. Я снова слышал голос отца: «Триест принадлежит всем». Чувствовал его руку, крепко сжимающую мою.

Поздно вечером в небо все еще поднимались столбы дыма, как от костра. Пожар в библиотеке разгорался все сильнее.

– Вместе с этими книгами горят их надежды, – сказал на диалекте старик, пересекавший площадь.

Ветер носил по воздуху искры, и после его порывов ничто больше не могло сохранить форму. Я наблюдал за этим нескончаемым спектаклем, и когда пламя начало угасать, почувствовал, что готов на все, лишь бы не отпустить это чувство неограниченной власти, охватившее меня до кончиков пальцев.

Четыре

Эрнесто уехал во Флоренцию утром 13 июля, в день пожара в Народном доме. Перед тем как отправиться на вокзал, он зашел ко мне домой.

Я вернулся, пропахший дымом и потом, и нашел его письмо. Он добавил постскриптум: «Ты водишься с чернорубашечниками, сам таким стал. Мне за тебя стыдно».

Я застыл в дверях, перечитывая эти строки. Когда я скомкал письмо и сунул его в карман, в дверях появился Нанни. Он смотрел на меня из полумрака комнаты. Прислонившись к косяку, он казался еще выше и нескладнее.

– Твой друг называет тебя преступником.

– Ты читаешь мои письма?

– Да! – бросил он с вызовом. – У меня мастерская, мы не можем связываться с кем попало, это скажется на клиентуре, а времена и так несчастливые.

Потом добавил:

– Сделай одолжение, сын мой. Триест и так превращается в пороховую бочку.

– Я действительно твой сын?

На этот вопрос он не ответил, а когда я повторил его, он уже пошел собираться. Я слышал, как он умывается, брызгает водой на грудь, прежде чем надеть жилет и пиджак.

– Скажи мне, кто моя мать, – потребовал я. – Мне уже за двадцать, я имею право знать правду.

– Твоя мать – женщина, которая умерла в той комнате.

– Лжец! – закричал я, ударив по комоду.

Он отвесил мне пощечину.

– Что она тебе сказала?

– Что я не ее сын.

– Она бредила, бедная Телла.

– Ты предатель. Лжец и предатель!

– Хватит так со мной разговаривать!

– Тогда скажи мне правду.

– Я уже сказал. Ты сын Джованни Грегори и Донателлы Джакобелли. И мы больше не будем обсуждать эту историю, потому что тут нечего добавить.

Я хлопнул дверью так сильно, что задрожали стекла.

– Лжец! – крикнул я ему еще раз с улицы.

Я был готов избить его, лишь бы иметь возможность посмотреть ей в глаза и взять ее за руку.

Через несколько дней отец Тонетти приехал за мной на мотоцикле.

– На «Балкане» ты был настоящим бойцом, далеко пойдешь, если всегда будешь так себя вести! – сказал он, пока мы ехали вдоль здания.

То, что осталось от дворца словенцев, напоминало обугленный скелет. Только внезапно появившееся перед нами море смогло стереть этот образ смерти.

– Я тоже хочу мотоцикл! – закричал я, чтобы он расслышал меня сквозь шум движения и рев выхлопной трубы.

Он рассмеялся, и до меня против ветра донесся тяжелый перегар у него изо рта.

– Мы возьмем этот город, вернем его итальянцам, – ответил он. – Если хочешь мотоцикл, фашизм даст его тебе, потому что ты отдаешь себя фашизму! – и он усмехнулся, указывая на пару славян, идущих под руку. – Дни этих тараканов сочтены, – прокричал он, едва не задев их колесом.

Мы остановились у таверны. Джорджо Тонетти провел меня в бильярдную. Из граммофона лились звуки Гимна Риму[14]. Праздник был в разгаре: грубые тосты, бокалы, осушаемые залпом. И среди звона стаканов и стука приборов – разговоры о социалистической чуме, о расе, о землях Истрии[15], которые нужно очистить, о славяшках, говорящих на мерзких языках, которые надо запретить как можно скорее не только в школах, но и в церквях, и в спальнях.

Я разглядывал их одного за другим: что я здесь делаю? Огляделся в поисках выхода, мне было трудно дышать. У двери, выпрямившись в полный рост и уперев руки в бока, стоял Джунта: непрерывно разглагольствовал и разжигал. Я думал об отце, о молчаливом презрении, с которым он меня осуждал. О моем брате Адриано, пропавшем за океаном, о его лице, которое я уже не смог бы узнать. Об Эрнесто, о том человеке в море, которого мы спасли два года назад, и о постскриптуме его последнего письма. И в конце этих мыслей я почувствовал, как увязаю в зыбучих песках, потому что, в сущности, у меня не было других друзей, и только эти чужаки в черных рубашках могли помочь мне найти мать.

– Очищать и колонизировать! – провозгласил секретарь, стоящий в центре зала рядом с одним из главарей. – Этого хочет Муссолини!

Все замерли, перестали чокаться, пить, разговаривать. Кто-то поспешил выключить граммофон.

– Наши действия патриотичны, поэтому полиция и суды на нашей стороне. Так что веселитесь, но будьте готовы! Нужно отобрать земли и отдать их итальянским крестьянам, закрыть словенские школы, итальянизировать имена и сделать многое другое, что скоро потребуется. Будьте готовы!

На следующий день я присоединился к своему отряду. Мы всегда собирались после заката. Мне не терпелось устроить новые поджоги: возможно, среди чернорубашечников найдется тот, кто действительно поможет мне найти ее. В любом случае я бы и сам обыскал районы, где жили славяне. Я не мог выбросить из головы, что моя мать могла быть крестьянкой с Карста или, может, молочницей, одной из немногих, чьи лица не изуродованы тяжелым трудом. С гладкой кожей и белыми зубами.

В тот вечер наш отряд собирался чистить крестьянские союзы словенцев. Нужно было схватить лидеров и отбить у них охоту объединять батраков. Ничего особо отличного от того, что мы делали с рабочими в городе.

Амедео Роберти по кличке Борода был нашим начальником. Он хотел, чтобы во время операций я следил за тем, чтобы эти люди понимали приказы, требования и запреты:

– Держи уши востро, лови любой ропот. Ненавижу ропот.

– Кто тебе сказал, что я говорю по-словенски?

– Тут написано, – ответил он, доставая из кармана листок. – И еще написано, что ты хочешь мотоцикл.

– Да.

– Мы его достали. Он поможет тебе действовать лучше и быстрее.

Прежде чем вручить мне ключи, он попросил у меня закурить и пристально осмотрел мое лицо. Молча сделал несколько затяжек, затем подошел так близко, что я почувствовал его дыхание.

– У такого, как ты, наверняка много женщин. Приведи кого-нибудь сюда выпить.

Я попытался улыбнуться, но, когда поднял голову, его взгляд все еще сверлил меня.

– Тебе же нравятся женщины, да?

– Как и всем, – тихо ответил я.

Он продолжил изучать мое лицо, затем, задерживая дым во рту, сказал:

– У тебя даже щетина не растет. Интересно, почему…

Мы все еще смотрели друг на друга. Он медленно провел тыльной стороной пальцев по моей щеке, прежде чем объявить:

– Мы будем звать тебя Малыш.

Пять

Сначала меня мало кто боялся – моя худоба и безбородое лицо ничем не выдавали той ярости, что обрушивалась на человека, стоило мне вцепиться ему в глотку. Я знал, куда бить: коленом в живот, локтем в шею, кусался как пес, калечил костяшками кулаков. Моя жестокость пугала не только жертв, но и самих чернорубашечников. Наедине они осторожно подбирали слова, а в группе смотрели на меня свысока, держа на расстоянии.

Я научился быстро забирать из домов самое ценное – так я сводил концы с концами, и неплохо устроился. А когда начал сбывать награбленное – и вовсе зажил припеваючи.

– Почему твой отец нам не помогает? – как-то вечером спросил Борода.

– А что он должен делать? – огрызнулся я.

– Каждый может найти способ.

– Единственное, чему служит мой отец, – это часы.

Он развернулся и ушел. Те, кто слышал перепалку, перешептывались, кто-то хихикал. Я догнал его, схватил за ворот рубашки, развернул к себе и занес кулак:

– Не смей даже упоминать моего отца! – прорычал я.

Вмешался Берарди – коренастый, с тупым взглядом. Толкнул меня на землю, прижал грудь ботинком и сверху приказал:

– Прояви уважение, Малыш, это твой начальник.

Я никогда не водил мотоцикл, но пришлось делать вид, будто умею. Я балансировал на «бьянки», стараясь не отставать от отряда. Скалы Карста обрывались в море, перистые облака неслись над головой.

Мы пересекли город и через час оказались в Сабличах. Куры еще копошились в тени домов. Собаки с лаем бросались на нас сквозь пыль, но, заслышав свист хозяев, тут же жались к земле. От ветра у меня слезились глаза, и я то и дело приглаживал растрепанные волосы.

Остановились у деревенского колодца. Едва нас узнали – по фескам, черным рубашкам и галифе, – женщины захлопнули ставни, закрыли двери. Двое детей выскочили из-за угла, перешептываясь между собой. Один из наших пнул мальчишку под колени:

– Говорите по-итальянски, скоты! – заорал он.

Дети метнулись прочь, осыпая нас бранью на языке, который из фашистов понимал только я.

Мы освещали себе путь фонарями. По стенам домов прыгали наши лиловые тени, женщины подглядывали за нами из-за ставен. Я представлял их испуганные лица и как, затаив дыхание, дрожат те двое детей, забившись под стол или в шкаф. Может быть, за одним из этих окон – моя мать? Мысль встретить ее захватила все мое существо: она направляла мои шаги, заглушала другие мысли и заставляла бить без жалости.

Борода выстрелил в воздух, затем направился к ближайшему дому. Высадил пинком дверь и приказал всем выйти. Через секунду на пороге возник парнишка. Он подошел и сунул Бороде бутылку вина. Тот растерялся и направился к следующему дому, велев нам разойтись по деревне и делать то же самое.

Когда собралось достаточно народу, мы спросили про Станко Малича – главу местного крестьянского союза. В ответ – молчание, будто никто такого не знал. Они согласились позвать его, только когда мы пристрелили пару собак.

Малич шел медленно – старый, костлявый. Борода шагнул ему навстречу, направил в лицо фонарь:

– Это ты натравливаешь на нас это быдло?

– Я тебя не знаю, – ответил крестьянин.

– Где, по-твоему, ты находишься? В России?

– У себя дома.

И тут я понял: если хочу продвинуться, сделать карьеру, раз и навсегда избавиться от клички Малыш – сейчас тот самый момент. Это принесет мне уважение и свободу действий. Обычно я предпочитал избивать в сторонке, без свидетелей: затаскивал жертву за угол или в кусты и жестоко расправлялся. Возвращался, когда дело было сделано – когда она лежала без сил, без сознания или со связанными ногами. Но в тот день я шагнул вперед.

– Ты должен отвечать, а не задавать вопросы! – крикнул я, ударив его по лицу.

На мне было массивное кольцо – безделушка, подаренная отцом. Скула Малича начала кровить, но он продолжал смотреть на меня. Я ударил его снова, рассекая другую щеку. Он рухнул. Рубашка в грязи, губы искусаны от унижения, кровь заливает рот и подбородок. Он с трудом поднялся, опираясь на локти, оглушенный, с потухшим взглядом.

Борода сделал мне знак успокоиться, кто-то достал пистолет. Я отстранил их – разберусь сам.

– Идите по домам, не на что тут смотреть! – крикнул я по-словенски женщинам, затем поднял старика за рваный воротник. – Подчиняться безопаснее, чем сопротивляться, согласен?

Он кивнул.

– Ты организуешь это быдло, да?

Еще кивок.

– Лучше брось, всем спокойнее будет, понял? – добавил я по-словенски.

– Понял, – выдохнул он.

Пока мы не завели моторы, остальные смотрели на меня, руки в боки. Потрясенные и растерянные.

За несколько поворотов отряд от меня оторвался, будто хотел от меня избавиться. Я развернулся и поехал обратно – бензина хватало. У дверей стояли мужчины – наверняка с пистолетами и ножами под куртками. Все молчали, только трещали сверчки. Увидев меня, они вскочили. Я поднял руки, поздоровался на их языке и остался на расстоянии.

– Позовите мою мать. Я уверен, она здесь! – крикнул я. – Ну же, позовите ее! Скажите, что ее ищет сын!

Крестьяне переглянулись, молча и недоверчиво. В те бесконечные мгновения я не понимал, почему никто не застрелил меня. Замерев, я ждал выстрела – или чуда: вот она переступит порог дома, сядет на «бьянки», обнимет меня, и мы умчимся в ночь к морю.

Но вместо этого появился тот самый мальчишка, что вручил вино Бороде. Теперь он поддерживал под руку Станко Малича. Наверняка отец и сын. Они поднесли мне флягу, и Малич велел пить. Рядом с ними я уже не боялся, что меня убьют.

– Я хочу увидеть мать, – голос мой дрогнул. – Она бросила меня после связи с триестинцем. Ты знал такую? Похожую на меня?

Я сжег три спички подряд, освещая лицо, но они, хотя и смотрели на меня, будто не видели. После гнетущей паузы Малич заговорил. Я ждал ее имени – но он пробормотал мне:

– Пей, пей еще, Малыш. Придет день, и мы будем пить за смерть таких, как ты.

Я покорно осушил полфляги и уронил ее на траву. Шатаясь, дошел до мотоцикла, меня вырвало. Я плакал. Когда завел мотор, фара светила слишком тускло для этой темной ночи.

Камни разодрали мне подошвы. Тропа идет вверх, я чувствую, как напрягаются икры.

Голос, обращающийся ко мне, будто доносится из другой жизни.

– Мы на месте, – говорит он, хватая меня за руку. – До вечера ты останешься здесь: с завязанными глазами и связанными запястьями. Ты и сам знаешь, что будет потом.

Шесть

Я вдыхал ночной туман. Дорога была насыщена запахами полей, смешанными с влагой и жужжанием насекомых. Лицо покрылось липким потом. Время от времени я сплевывал пыль и слюну, осторожно объезжая выбоины и собак, которые смотрели на меня из дворов своими желтыми глазами.

Триест тоже спал. Лишь несколько бродяг в лохмотьях ковыляли от набережной в глубь улиц, спасаясь от боры. Возможно, однажды фашисты прикажут мне отдубасить и их, и я, делая это снова и снова, начну их ненавидеть. Мне казалось, все только и ждут сказать, что я недостаточно усерден, поэтому я так яростно бил. Я чувствовал, что меня никто не любит, поэтому хотел, чтобы меня боялись – и в Доме Фашизма, и за его пределами.

«Бьянки» еле тащился. Глухая тишина и сырой мрак пробирали меня до костей. Город никогда не казался таким враждебным и полным опасностей. Я поставил мотоцикл во дворе – его бы не тронули. Соседи и знакомые держались подальше, проявляя типичную лицемерную почтительность, которую выказывают тем, кто может причинить вред. Сначала это раздражало, потом я научился получать удовольствие.

Отец часто дремал в кресле, уронив подбородок на грудь, очки висели на кончике носа. Часть клиентов перестала приходить в часовую мастерскую – он говорил, это из-за того, что я стал головорезом.

– Вчера дверь открылась всего два раза. Они ничего не покупают, только спрашивают, правда ли, что ты – тот самый Маттиа, – сказал он однажды вечером, глядя на очередной кусок хлеба с сыром и стакан вина, разбавленного сельтерской. Он не ел ничего другого – да и это только чтобы держаться на ногах.

– Тебе нужно есть, ты худеешь, – повторял я ему. – И туши ты хоть иногда эту сигару!

Он кивал, не слушая, потом с трудом поднимался и, хромая, шел спать. Беспокойство, которому я был причиной, прилипло к его лицу и сделало его еще более осунувшимся и изможденным, чем раньше.

В ту ночь я наощупь пробрался в спальню, скрипя сапогами по полу. Вино Станко Малича болталось у меня в желудке. Моих шагов оказалось недостаточно, чтобы разбудить отца. Он продолжал храпеть, неподвижно лежа на боку. Его дыхание заполняло комнату, и мне не верилось, что мы когда-то спали здесь вместе. Я бы хотел, чтобы этого никогда не было.

– Вставай, папа, нам нужно поговорить, – сказал я, грубо тряся его за плечо.

– Спи, – пробормотал он.

– Не заставляй меня стаскивать тебя с кровати.

– Оставь меня, ночь на дворе.

Он не спросил, не случилось ли чего или не чувствую ли я себя плохо. Он знал, о чем мы будем говорить.

– Ты сам напросился, – сказал я, зажигая свечу и сдергивая одеяло и простыню. – Вставай, или я распахну окна.

Полураздетый, лежа на боку, он выглядел как загнанный зверь. Он прижал лицо к подушке, чтобы вытереть дорожку слюны и собраться с силами. Я пошел ждать его на кухню. Мне тоже хотелось спать, голова отяжелела. На мне все еще была черная рубашка. Я поставил кофе и достал из шкафа чашки и сахар.

– Можно узнать, что тебе нужно? – спросил он, неся кофейник на стол и водружая его на мраморную подставку.

– Я хочу знать, кто моя мать.

– Донателла Джакобелли, – повторил он, раздраженно фыркая.

– Хорош, или все это плохо кончится.

– Я говорил тебе еще ребенком, что ты быстро учишься. Ты разговариваешь как настоящий чернорубашечник.

– Кто моя мать, как она выглядит, где ты с ней познакомился.

– Маттиа, забудь уже об этой истории! Скоро рассвет, не стоит начинать день пьяным, это делает тебя безумным! – указал он на дымящуюся чашку кофе. – Выпей и иди умываться!

– Послушай, папа, я спрашиваю тебя в последний раз, потом я разнесу дом.

– В последнее время твои глаза изменились.

– Почему у Адриано растет борода? Почему у тебя эспаньолка, а у меня нет ни волоска?

– И на этой чепухе ты выстроил все свои догадки? – сказал он, издав недоверчивый смешок.

– Не считай меня дураком! – ответил я, смахнув чашку тыльной стороной руки. Пол покрылся осколками, по стене расплылось коричневое пятно.

Он выпрямился и широко раскрыл глаза.

– Люди боятся тебя, ты знаешь?

– Мне плевать! – заорал я, опрокидывая стул.

– Не заставляй меня краснеть, пожалуйста. Ты разбудишь всех, сейчас четыре утра.

В спальне я распахнул его шкаф. Пахло камфорой. На полке, под пиджаками и брюками, стояла коробка, которую запрещалось трогать кому бы то ни было. Она была деревянной, с железными петлями, через которые были продеты два висячих замка.

Телла, когда нашла ее запечатанной, воскликнула:

– Даже на замке? Там, наверное, государственные тайны!

– Там старые фотографии, счета из магазина, чертежи моего отца… Можешь рыться сколько угодно, – ответил он, прячась за газетой.

На самом деле ключ от замка был его исключительной собственностью, и он брал его даже в постель.

– Открой этот замок, иначе мне придется разломать коробку.

– Ты не сможешь.

– Открой! – приказал я, как будто он был одним из тех, кого я обычно избивал.

– Ты не найдешь там ничего из того, что ищешь.

Я резко вонзил нож в фанерную крышку и начал ее взламывать.

– Открой! – прошипел я.

Он выпучил глаза, как будто увидел кощунство, и убежал, зажав уши.

– Боже мой, – повторял он. – Боже мой!

Как только лезвие проделало достаточно широкую щель, чтобы просунуть пальцы, я разломал коробку. Дерево раскалывалось на щепки, колющиеся, как сухое сено. На пол выпали кулоны и браслеты, лупа, коробочки от конфет, полные винтиков, пачки фотографий…

Я поднял стопку писем, перевязанных хлопковой лентой, и пачку открыток, стянутых бечевкой. Пнул коробку в угол и пошел за ним в гостиную.

– Давай иди сюда. Садись рядом, если не хочешь, чтобы я снова орал, – сказал я ледяным тоном.

– Неважно, чернорубашечник ты, фашист или кем еще ты там хочешь стать. Прежде всего ты – мой сын, – ответил он, бледнея. – Я тебя не боюсь.

– Садись, папа.

Я развернул стул, чтобы он мог опереться локтями о спинку. Сначала я передал ему открытки – они были отовсюду: Истрия и Далмация, некоторые из Каринтии и Баварии, много из Хорватии. По его словам, это были приветы от преданных клиентов. Потом очередь дошла до писем.

– Ты должен рассказать мне о каждой вещи, которую я тебе передаю, учти.

Угрожать уже не было нужды. Нервы сдали.

– Это письмо от моего отца, не видишь подпись?

– А это?

– От моего брата Тео.

– Кто такая Сесилия? – спросил я, вертя в руках открытку с изображением уличных часов под фонарем.

– Не помню. Множество поставщиков присылали такие безделушки.

– И женщины тоже?

– И женщины тоже.

На улице светало. Фотографий оставалось еще много. Я налил ему свежей воды и заставил медленно выпить. Он сжал кулаки, в нем было столько ярости, что я думал, он сейчас взбунтуется.

– Теперь отпусти меня, Маттиа, – сказал он, ставя пустой стакан рядом с кофейником.

– Что-то беспокоит тебя? Не вижу причин.

– Гадкий фашист! – вырвалось у него, и он попытался вырвать у меня фотографии. – Верни мне мои вещи и исчезни из этого дома!

Я громко рассмеялся ему в лицо.

– Еще рано открывать мастерскую, – сказал я, постукивая рукой по столу. – Но если ты так торопишься уйти, скажи мне, кто моя мать, и через минуту будешь свободен.

Он что-то бормотал и смотрел в потолок, чтобы не встречаться со мной взглядом. Он отдал бы все, лишь бы избавиться от меня. На тыльной стороне его сжатых кулаков виднелись синие вены – силы ему было не занимать в эти годы.

– Повтори мне, кто эта женщина, – сказал я, беря последнюю фотографию. – Она не твоя родственница, не Донателла и не поставщица для часовых мастерских, верно?

– Верно.

– Тогда кто она? – и прежде чем он успел ответить: – Подожди секунду, – добавил я, вглядываясь в другое изображение. – Это снова она. А это разве не полка в твоей мастерской, где ты держишь шкатулки?

– Многие из этих фотографий достались мне после смерти брата.

Я поднял голову и прищурился:

– Зачем твой брат оставил тебе фото этой женщины? И зачем ему было фотографировать ее в твоей мастерской? Давай говори правду, или, я клянусь, спалю дом.

Он взял фотографию, подошел к окну и остановился, разглядывая ее, как будто собирался заговорить. Не сказав ни слова, он открыл дверцу клетки, взял канарейку Теллы и выпустил ее; его грудь судорожно вздымалась. Когда птичка исчезла за деревом, я встал рядом с отцом и приказал ему признаться. Он покачал головой и вернул мне фотографию. Я замер, изучая его профиль. Его губы дрожали, хотя он пытался сдержать их.

Внезапно я резко прижал фотографию к его лицу, будто хотел задушить ею. Он ударился виском о стену. Вырвался, издал глухой звук, попытался схватить меня за шею.

– Я заставлю тебя съесть ее, если ты не ответишь! – закричал я, тоже хватая его за шею и прижимая спиной к стене.

Очки съехали вниз по его лицу, исчерченному слезами. На виске расплывался синяк. Я позволил ему вырваться.

– Кто эта девушка? – снова закричал я, закипая. – Это она моя мать, да?!

Он был неподвижен, глаза устремлены в пол, больная нога криво стоит на земле. Он больше не слышал моих слов. Он поправил треснувшие очки на носу и в последний раз взглянул на ту женщину. Разгладил фотографию, снова оказавшуюся в его руках, подавил еще один всхлип, потом бросил ее на стол, как игральную карту, повторил, что мои глаза стали злыми и что они больше не зеленые, а серые, как у крысы. В конце концов, твердо и уверенно, он сказал:

– Отойди, мне нужно на работу.

Семь

Едва дверь захлопнулась, я рухнул на пол. Вот почему до сего дня у меня не хватало смелости: я знал, что его молчание сломит меня. Желудок скрутило. Дождь из листков, открыток и фотографий покрыл мои ноги. Я сжимал в зубах снимок моей матери. Да, потому что эта девушка могла быть только ею.

Я снял ботинки, потом носки; лоб пылал, и вскоре я остался в трусах и майке, распластавшись на полу, чтобы впитать его прохладу. В окне виднелись деревья, колышущиеся на ветру. Я взял фотографию в руки и, закрыв глаза, стал водить по ней пальцами. По гладкой поверхности до зубчатых краев. Правый верхний угол, помятый, давал почувствовать фактуру плотной бумаги. Я открыл глаза. Как раз в этом месте, на обороте, обнаружилась выцветшая надпись, которую удалось разобрать: «Часовая мастерская Нанни». Под ней – нечитаемая дата. Как будто отпечаток пальца намеренно скрыл ее.

Я поискал лупу. Погрузился в догадки, от которых виски пульсировали только сильнее. Единственное, что можно было прочесть, – «1900», год моего рождения. Эта девушка действительно была моей матерью, ей должно было быть лет двадцать. Трудно сказать, итальянка, словенка или хорватка. Возможно, из Триеста, или хотя бы проезжала через него, ведь портрет сделан именно в мастерской. Нет, совсем нет, она не была ни крестьянкой, ни молочницей. У нее была другая осанка, грация. Может, учительница, а может, служащая. Кто знает, был ли я уже внутри нее, когда сделали этот снимок. Я смотрел на него так долго, что на черно-белом изображении начали проступать цвета.

Я разглядывал зеленые, как у меня, глаза, узкие плечи, светло-рыжие волосы. Распущенные, они доходили бы ей чуть ниже плеч. Я изучал нос и губы сквозь лупу. Казалось, она дышит. Я чувствовал ее дыхание, оно пахло водой и цветами. Она была младше моего отца. Разница больше десяти лет. Скулы слегка розовели, может, от смущения перед объективом, а может, потому, что она была веселой и раскованной девушкой и перед съемкой выпила пару глотков вина, которое слегка согрело ее лицо. Не могу сказать, что нашел ее красивой: она была выше слов. Под пальто трудно было разглядеть очертания ее тела, но она определенно была стройной, и когда я поставил рядом фото отца, подумал, что она могла захотеть его, чтобы прижаться головой к его груди и почувствовать, как ее обнимают эти большие, беспокойные руки. Должно быть, она была невысокой, не доставала ему до плеча. Нет, вряд ли она была словенкой. Или же, как Эрнесто, наполовину. Может, в ней была идеальная помесь кровей, которые в ней обрели наконец покой. Если бы я когда-нибудь влюбился, я бы заказал пару туфель, таких же, как у нее, – белых, на низком каблуке, с круглым носом. И если бы та, в кого я влюбился, захотела выйти за меня, я бы подарил их ей на свадьбу.

А до тех пор, спрятанная в бумажнике, эта фотография оставалась бы моей самой мучительной тайной.

Никогда еще меня так не тянуло к Эрнесто, как в то утро. Мне хотелось прибежать к нему домой, поздороваться с Ксенией, которая вытирает испачканные мукой руки о фартук, и ворваться в комнату к другу.

– Эрнесто, это моя мама! – воскликнул бы я, размахивая фото, схватив его за руку и утащив под тень олеандров у моря, где мы могли кричать сколько угодно. С тех пор как он уехал, мне не с кем было делиться всем, что со мной происходит.

Иногда я один приходил на пляж Педоцин, садился у воды, подпирал подбородок коленями и, глядя на волны, разговаривал с ним, будто он рядом. Я вспоминал день, когда мы спасли того старика и обнялись, еще мокрые и запыхавшиеся, как касались животами, вздымающимися от дыхания. В тот день он посчитал меня трусом.

Я написал ему письмо, обливаясь потом. Потом умылся и переоделся. Никакой черной рубашки, если идти к Ксении. Она бы не впустила меня или, может, заперлась бы, из-за ставней приказав убираться прочь.

Она была во дворе, развешивала белье. Кот резвился, ныряя между мокрыми простынями. Когда я поздоровался, она посмотрела на меня, будто не узнавала, а потом, не говоря ни слова, кивнула войти.

– Ты ходишь и угрожаешь словенцам? – спросила она, прислонившись к кухонной стене.

– Я делаю это, чтобы найти мать.

– Твой отец знает, чем ты занимаешься?

– Да, и презирает меня за это.

Она кивнула.

– Ты используешь против них язык, которому научился в детстве в этом доме? – продолжила она жестче.

Она наседала на меня, скривившись от отвращения.

– У меня есть письмо для Эрнесто, я хочу, чтобы ты передала его как можно скорее.

– У тебя хватит смелости самому распять нас или пришлешь кого-нибудь из головорезов, с которыми шляешься?

– Никто никогда вас не тронет, Ксения, – сказал я, пытаясь поймать ее руку, но она тут же ее отдернула. – Клянусь.

Мы замолчали. В ее глазах не осталось ничего материнского. Едва я положил письмо на стол, она приподняла подбородок, давая понять, чтобы я уходил.

Восемь

В двадцать пять лет я стал младшим офицером отряда Милиции. Теперь многие нуждались во мне: насилие чернорубашечников стало насилием государства. Те, кому нужно было с кем-то свести счеты, просили помощи, а взамен спешили сообщить о передвижениях антифашистов и указывали на подозрительных лиц.

Даже отец понемногу снова стал со мной разговаривать. Фашисты ему по-прежнему не нравились:

– В первую очередь из-за языка.

– А ты возьми партбилет молча.

– Одного в семье достаточно, – заключал он, наливая на два пальца красного. Он делал глоток, держал вино во рту несколько секунд, потом поджигал спичкой свою сигару, затягивался пару раз и продолжал: – Если я говорю об осторожности, то не только потому, что старею. Я понял две вещи, Маттиа: с ними ты в безопасности, но в Триесте никто не в безопасности.

Если я спрашивал его о матери, он менял тему и настаивал, что мне нужно работать с ним, осваивать ремесло, чтобы в свое время унаследовать часовую мастерскую. Но в это он уже и сам не верил. Подеста[16] лишил его заказа на обслуживание городских часов и муниципальных хронометров, передав их своему другу. «Ревностный фашист с первых дней. Куда более, чем вы, синьор Грегори», – написал он в письме на официальном бланке.

Я часто размышлял, как он может продолжать любить меня и делить со мной хлеб и вино, если я – часть его беды. И думал, что для него значит жизнь без часов: ни рыба ни мясо. Я завидовал его любви ко мне и одновременно испытывал странную жалость. Будто он был сыном, а я – отцом.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Примечания

1

Пер. А. Нестерова. – Здесь и далее примеч. пер., если не указано иное.

Вернуться

2

Fiat 1100.

Вернуться

3

Первая мировая война.

Вернуться

4

Bagno Marino La Lanterna Pedocin – единственный в Европе городской пляж, сохранивший раздельные зоны купания для мужчин и женщин, разделенные трехметровой стеной. Основан в XIX веке и функционирует до сих пор. Памятник культуры и социальной истории.

Вернуться

5

Карст – плоскогорье к северу и востоку от Триеста, расположенное между городом и словенской границей и заселенный итальянцами и словенцами. В XX веке был ареной напряженных этнических и политических конфликтов.

Вернуться

6

Добровольная милиция национальной безопасности, больше известная как чернорубашечники или сквадристы – вооруженные отряды Национальной фашистской партии в Италии после Первой мировой войны и до конца Второй мировой войны.

Вернуться

7

Это кафе – один из символов Триеста. Основано в 1839 году и расположено на главной площади города. Его посещали Джеймс Джойс, Итало Звево, Франц Кафка.

Вернуться

8

Бора – сильный, холодный, порывистый ветер, который возникает, когда холодный воздух обтекает горы и обрушивается на подветренную сторону.

Вернуться

9

Ветераны ардити – бывшие бойцы элитных итальянских штурмовых отрядов Первой мировой войны. Ардити (итал. arditi – «отважные, храбрецы») – штурмовые подразделения в итальянской армии, появившиеся во время Первой мировой войны. Были вооружены кинжалами с прямыми плоскими двухлезвийными сужающимися клинками.

Вернуться

10

Город Фиуме (ныне Риека в Хорватии) после Первой мировой войны стал предметом спора между Италией и Югославией. Многие итальянские националисты считали, что Фиуме должен войти в состав Италии, поскольку там много итальянцев и исторически город считался частью итальянской культуры.

Вернуться

11

В 1919 году итальянский поэт, писатель и националист Габриэле Д'Аннунцио возглавил так называемый поход на Фиуме – экспедицию добровольцев, которые захватили город и провозгласили его «Свободным городом Фиуме».

Вернуться

12

Одна из самых известных и унизительных форм насилия, применявшихся фашистами в Италии в эпоху Муссолини. Она стала своеобразным символом фашистской репрессии и публичного унижения. Фашистские боевики – чернорубашечники – заставляли своих политических противников (социалистов, коммунистов, профсоюзных активистов, антифашистов) насильно выпивать касторовое масло – обычно в больших дозах, часто до 1 литра. Это вызывало сильную диарею, боль, спазмы и обезвоживание. Часто жертвы должны были идти домой или по городу в этом состоянии, испражняясь на ходу, – все ради публичного позора.

Вернуться

13

Народный дом – культурный центр славянского (прежде всего, словенского) населения города Триеста, построенный в конце XIX – начале XX века. В нем располагались гостиница, кафе, библиотека, театральный зал, редакции славянских газет, культурные и просветительские общества.

Вернуться

14

Гимн Риму – торжественное произведение, призванное прославить Вечный город как символ величия, воинской доблести и национального единства Италии. Текст Габриэле Д'Аннунцио написан в духе возвышенного, почти имперского пафоса: Рим – наследник древнего могущества, которому суждено вновь возвыситься.

Вернуться

15

Истрия – крупный полуостров на северо-востоке Адриатического моря. Сегодня Истрия разделена между Хорватией (большая часть территории), Словенией и Италией (совсем маленький кусочек вокруг города Муджа). В конце XV века была присоединена к владениям Венецианской республики, после ее падения входила в состав Австро-Венгрии, в начале XX века принадлежала Италии. После Второй мировой войны большая часть отошла Югославии.

Вернуться

16

Подеста – с 1926 года высшая административная должность в городах фашистской Италии, которую занимали по назначению правительства.

Вернуться