РуПОС

Содержание Рупоса:

ЧАСТЬ I (бытие)

он.

Шёпот общажных стен.

Пеньки и Лексус.

Мишутка!

ОНИ.

Я-мыть.

как Фёдор открыл глаза в бане

обычный мужик

Мечтает о чём-то

первый сорт

большая бессознательность

Организм.

Память и мир Гоши.

плоть.

а смерть всё-таки есть

тёмная сеть

ЧАСТЬ II (небытие)

Пролог.

Глава I

Глава II

Глава III

Глава IV

Глава V

Глава VI

Глава VII

ЧАСТЬ III (в и вне)

В

Бездна.

ЧАСТЬ

I

бытие.

…

«Бухто, крипты, барахты, великое множество цифирных тон, непонятной иллюзии в сознании вакханально валялось в подлеске мировой области, в масштабах сравнимых с густым и тягучим морем утопий от ЗДЕСЯ!… Тяжесть отсутствующих дней влачилась за никогда не значимым телом, имеющим из особенностей лишь спорную уникальность на внутренних сторонах век.

И вот, он закрывает глаза, что бы подглядеть за тайным сумасбродом, заключенным в фантазиях таких же тел. Ему казалось если соединить все оцепенения простоты и обыденность волочении, выдуманную тяжесть существования, он яркой вспышкой вырвется в вечность… яркая вспышка… чувство будто душа вышла из застойного тела… Энкопрез вновь возвращает к реальности, пробуждает ум, делает его настоящим, поясняет данность ситуации…

А бога в Рупосе еще не придумали и святых писаний не написали и не знал никто о Содоме с Гоморрой и эту пустоту ничто не заполнило и первого этапа не было, его пропустили.»

он.

На экране смартфона двое людей с наигранным косоглазием совершали нелогичные и ничем не мотивированные поступки.

– Это и я не понимаю до конца…

…то есть я очень даже понимаю, это всё как-то заурядно.

– Что для тебя в твоём мироощущении не "заурядно"?

– знаешь что? Иди ты на хуй!

Он встал на подоконник лестничной клетки восьмого этажа ударил ногой в раму окна. Окно распахнулось. Он почти сделал шаг, но в последний момент передумал, развернулся и медленно, словно боясь упасть, сел на подоконник.

– Я только что подумал, что это не самые подходящие слова. Ты не поймёшь… у меня был другой вариант слов, но завидя там дно внутри окна, я их забыл совсем. Не скажу теперь их тебе. Правда, то слияние слов сильнее было и такое… Ясное и… не больше не меньше, я бы шагнул после них не думая… сильные были очень слова… иди ты на хуй, – заглянув в глаза собеседнику и увидя в них что-то при что-то он осознал очень важную для себя вещь. После, он будто разочаровавшись в себе, сказал последние слова, которые кого-то отсылали, и кувыркнулся назад, в самое дно.

Упав без внимания и фанфар, абсолютно бесформенным месивом, неказисто, будто кто-то выбросил мусорный пакет из окна, он впитался в асфальт.

– ну и разница. А я вот и так вот – пританцовывая, стукнув каблуками красных туфель и разведя руки в стороны, смотря прямо перед собой, сказал другой.

Шёпот общажных стен

.

– Люк…

– Я, блять, лизал колючую проволоку, сука.

– Одеколон. щас мне в горло и заебись так, главное, чтоб грелось, наполненное искушением, вожделеющее синей броской весны брюхо и ААААХХ…

Ветви дерева, голубое небо, чистое, как стерильные самородные мысли о конкретном ощущении любви.

Свобода когда не имеешь вещей и ощущения времени, какая же благодать, сидеть на чужой, как и всякое, что состоит из атомов, скамейке, вдыхая своим посиневшим телом плесень живого воздуха.

«Прости меня, дочка, я слишком тщательно и часто умолял эту жизнь растекшись на коленях.

Я очень болен, болен болезнью души. Моё тело истерзали зубы системы, мою душу взбудоражил одеколон, взбудоражил и истощил, вызывав её болезнь– похмелье.»

От полуразрушенного здания

общежития смердело перегаром, мочой и человечьей старостью.

«…мне очень тяжело дочка…»

Обшарпав гнилые стены, возвращаясь в свою комнату в общежитие обессиленный Прохор упал на спрессованный чёрной грязью матрас. Его трясло и тошнило, глаза заплывали созвездиями на фоне бесконечного космоса. Он пытался сосредоточиться на одной точке, но его разжижённый мозг распылялся в вопросы и оседал где-то внутри Прохора.

– мужик, ты есть? – эхом прогремело внутри.

Ответом на это Прохор посчитал общий шум общежития: крики, застолья, пьяное песнопения и еле слышный шёпот стен.

Сбитые и выцветшие, когда-то

оранжевые, а ныне коричневые и просто голые бетонные стены запомнили всю немытую ауру, всех пытающихся излучить из себя потуги веселья, людей.

– они есть… – мудро шептали стены тем, кто их слушал. – они до сих пор есть…

Прохор начал блевать под себя…

Когда Прохор был подростком, они с друзьями любили захаживать в комнаты, в которых проводилось мероприятие застолья: там им обязательно перепадало выпить, чаще всего это была палёная водка или шкалики со спиртом, которые разводили водой один к одному. Если везло, к выпивке шла закуска, обычная классика: килька в томатном соусе, чёрный хлеб, свежие и солёные огурцы, реже – докторская колбаса.

В один из таких визитов, уже под самый конец пьянки, когда бухающие начинали отрубаться, парням повезло больше чем обычно.

Зайдя внутрь комнаты, парни увидели следующее: раскладной стол у дивана с пьяным вусмерть мужиком, лет сорока, расположившимся по классике "мордой в салате", диван с белокурой барышней в махровом халате, примерно того же возраста (по факту она была гораздо моложе, но следы регулярного пьянства на её лице не позволяли дать ей меньше) и лежащим под диваном в одних трусах, мужика. Слева от стола, у батареи, ещё одно тело деда в спортивных штанах.

Заняв места за столом, Прохор и остальные начали лупить угощение щедро недоеденные гостями коммунальной комнаты. Шпроты, солёные огурцы, помидоры, и хлеб. Всё запивалось водкой и закуривалось папиросами, найденными в карманах деда, спящего у батареи.

– да, неплохо зашли! – сказал рыжий парень Андрюха, упав на диван, затягиваясь попироской.

– Дрюня, ты даму не потревожь, а то проснётся, накинется, придётся ебать! – сказал Андрею, смуглый юноша по имени Анвар.

– надо будет – выебем! – ответил Андрей, немного пододвинувшись к ней. – блять, эта шлюха вроде как обассалась! Сыро тут, возле неё! – с гримасой отвращения сказал Андрей.

– азпхахахах во блядина, потекла уже, приближение твоё почувствовала. – проржал Прохор и трое друзей продолжили пить. Выпив всю водку (её было чуть меньше бутылки) и пару разбодяженных шкаликов парни начали вести светские разговоры:

– че Проха, как там у тебя с твоей мелкой дела? Уже распечатал её? – язвительно спросил Андрей

– бля Андрюха, её Лиза зовут, нахуй ты такое пренебрежение ко мне проявляешь?., да эта малолетняя блядь оказалась не целкой нихуя! – покуривая папироску, сидя на табуретке, сказал Прохор.

– хахаха, да ну нахуй, ей же лет… ну мало совсем, вот баба! – выразился, выпучив глаза Андрей.

– зато, ебётся заебись, жадно, с отдачей. – смотря в потолок, задумываясь, прикрывая глаза, сказал Прохор.

В комнате повисла тишина, парни курили и смотрели кто куда, каждый думая о чём-то своём.

Белокурая женщина на диване не просыпаясь поменяла позу, оказавшись на спине и согнув ногу в колене оголив свою промежность перед взором Андрея, который сидел полу боком в её сторону.

Ещё немного помолчав Анвар, с улыбкой на лице выкрикнул:

– ээ, Андрюха, у тебя чё стоит? Ты на разговоры о малолетних возбудился или баба рядом феромоны выделяет?

– блять, а ты посмотри, вёсла закинула, ещё и без трусов ёпта.

Через мгновение, в око влагалища с жадностью заглядывало трое молодых лиц.

Андрей, не смущаясь эрегированного пениса в штанах, приподнялся и развязал женщине халат. Перед парнями открылся взор на появившееся лицо, в котором немного обвисшие и большие сиськи были пьяными глазами, разбежавшиеся в разные стороны. Складка на животе – непонятная тягучая улыбка, а дырка женщины – голодная душа. Анвар молча снял штаны, оголив толстый и смуглый член. Устроившись между ног женщины начал судорожно колотиться в ней, в это время штаны слетели с Андрея и Прохора тоже. Андрей начал водить пенисом по её губам, а Прохор начал подрачивать себе, Анвар кончил спустя мгновение, издав протяжённый стон. Его место занял Прохор, немного обняв за плечи, Прохор потянул тело женщины на себя, так, чтобы она оказалось на нём сверху, засунув пенис в истекающее спермой влагалища женщины, начал брыкаться под ней, в это время Андрей, взяв её за грязные кудрявые и когда-то светлые волосы сзади, смочив пенис слюной начал засовывать его ей в анус.

Прохор чувствовал твёрдый член товарища, он чувствовал, что между телами их троих, происходила особенная связь, как будто абсолют открывал для них ещё одну новую грань в сознании, преодолев которую, они будут ближе к пути по безграничной дороге сакральной жизни. Он бы разобрался по кусочкам, чтобы начать говорить и говорить яростно, громко с максимальной отдачей, но он очень боялся, что его не поймут, поэтому Прохор молчал.

Кончив, почти одновременно, друзья заметили странную вещь – женщина, которую они сношали несколько минут, женщина, что почти стала небольшим толчком к пробитию сознания молодого юноши – не дышит.

– Ёпта, померла, вроде. – пытаясь прощупать пульс, заключил Андрей.

– ну, тогда по домам, чёт я заебался! – вставая с дивана пожаловался Прохор.

Спустя мгновение пацаны услышали пьяный вой из-под дивана, мужик, лежащий там проснулся и попытался подняться, изучая обстановку.

Увидев свою голую знакомую и трех неизвестных малолетних парней,

мужик неуклюже встал, начал рычать. Недолго думая, он, схватив нож со стола кинулся на Прохора. Прохор, отскочив в сторону от удара, ударил мужчину, попавшейся под руку бутылкой со стола. Мужчина упал.

– ну пиздец, эта рыготина нас видела, это пизда, придётся его в расход, ну на хуй, лучше перестраховаться. – часто затягиваясь воздухом, сказал Прохор.

– береженого Рупос бережёт – разведя руки, сказал Анвар и разжав пальцы мужика вытащил нож из его руки.

Отрезав ему голову и ноги, предварительно сломав суставы, Анвар, с папироской в зубах, закинул их в пакет, найденный друзьями в комнате.

– А с этой что? – спросил Андрей

– Хочешь, забери её домой, будешь вечно удовлетворён, – улыбаясь косой улыбкой ответил Анвар. После чего, взяв

женщину, начал закатывать её в ковёр, на котором предварительно резал мужика. – Вот тебе и чистенько и безжизненько, хыы.

Трупы скинули в промышленную

помойку размером в целый район, недалеко от общаги.

Парни разошлись по домам.

Тихий и серый двор, забитые деревянными досками окна, ржавые качели, мёртвые деревья, уличная, помойная вонь и постоянно моросящий дождь. Это был внутренний мир этого города, всё новое в нём было по-старому. Этот город был предназначен для смерти в один момент неполноценной жизни.

На ржавой качели скрипящей эхом на весь двор, сидел Прохор. К нему, вынырнув из арки дома, приближалась маленькая, на вид лет двенадцати, девочка в красной олимпийке.

Сев на соседнюю качель, и подкурив папиросу, девочка, повернувшись к Прохору сказала:

– пиздец, у меня родичи уже третий день где-то бухают, комнату закрыли, суки, и съебались. Дед ещё ебанулся в край, бегает по общаге кричит родная дочь ковёр на герыч разменяла.

– Что за дед? – повернувшись к Лизе, заинтересовался в ситуации Прохор.

– ну, мой дед, они первый день у него пили, на утро проснулся: ни их, ни ковра дедовского, он его с квартиры перевёз, ещё когда на заводе работал, красивый такой, красный, с узорами.

Прохор испытал эрекцию, вспомнив ночное откровение, когда картина в его голове начала складываться.

– А где это ты была всё это время? Если у тебя комната закрыта, —подозревающей интонации спросил Прохор.

– да у семьи одной новой, с девкой их познакомилась, чуть старше меня, батю её чуть не посадили там, за чё-то, он мусором работал, квартиру забрали, пришлось в общагу переехать. Лохи они припизднутые, ни пьют, ни дебоширят. Косо на них смотрят, наши то.

– Значит не задержатся, пойдём на чердак. – заключил Прохор, после чего, они на пару двинулись в общагу.

Усевшись на рваных ватниках, Прохор достал клей:

– Будешь?

– Это хуйня милый, у меня смотри чё. – Лиза достала из кармана целлофановый пакет, в котором находилось немного порошка, ложка, жидкость и зажигалка.

– Нихуя, белый, вмажь меня а. – трясущими руками потянулся к пакету Прохор.

– Не так быстро дорогой, сначала… – отведя пакет от Прохора, Лиза легла на спину и раздвинула ноги. Прохор снял с Лизы капроновые коричневые колготки, кеды и немного отстранился от неё. – не, сначала маза.

Плавные нервностью потуги погугугу. Ускользающая вглубь связь с миром. Миром мир, постукивающая, апатичная слабость, затенённое облаком меж пространство временного бытия скотина говна!

Прохор входил в узкое межпространствие, делящее мир на до и после, алгоритм кайфа развивался по его венам и тёк в пение.

– Они есть… они начались. – шептали Прохору стены.

Отходя от немалой дозы героина, на вторые сутки прибывания на чердаке, молодая влюблённая парочка, как один организм, сутки мочившийся и срущий под себя попытался вернуться в реальность.

– Прох, я знаю, что у этой семьи новой… которые недавно тут… ну лохи эти… сбережения есть… в двери почти… ну там… сбоку… пока наши не добрались, давай, а? И парочка, опустошив орально желудки, начала спускаться с чердака на верхний этаж.

Метрах в двухсот до цели, среди общего балагана общаги, послышались крики, свойственные крикам при применении насилия пьяных по отношению к трезвым.

Дойдя до комнаты, в которую заехал бывший мент с семьёй, перед Прохором и Лизой открылась следующая картина: выломанная дверь, труп, лежащий на животе в луже крови (по всей видимости главы семейства), визжащую в истерике женщину на заднице, удерживаемую за волосы мужиком в кожаной кепке и майке матроске, рядом с трупом мужа, её лежащую дочь, которую насиловал бывший зек Фетисов и ещё одного среднего возраста мужика, в кожаной куртке на голое тело, который перерывал комнату.

– Где деньги шлюха? – крикнул мужик, разрезая подушку. – я щас от твоей дочери малолетней, куски отрезать буду, уёбище.

Фетисов уверенными толчками входил в лежащую и воющую на полу девушку, его член был в крови, когда девушка начинала ориентироваться в пространстве ей по лицу следовал мощный удар кулака Фетиса.

Осознав происходящее, ещё не отошедшая от героина Лиза, забежав в комнату, сразу развернувшись лицом к дверному проёму достала из бетонной стены, прикрытой косяком, чёрный пакет и крикнув Прохору, рванула вдоль коридора. Прохор последовал её примеру, ватными ногами, они бежали от местных жителей, гонящихся за чёрным пакетом.

– Лиза, выкинь его, к хуям! – кричал в спину Лизы, Прохор.

Но Лиза, вцепившись в пакет, прижатый к груди, бежала сломя голову чисто по мышечной памяти.

Они оторвались уже на улице, забежав за угол, Прохор, забрав пакет у Лизы сказал:

– поедем к деду моему в деревню, отсидимся там, это же Фетис, он рецидивист, отчалился недавно, они людей на органы продавали. Ну его на хуй, он на башку отбитый! Мне в общагу надо, из комнаты забрать кое чё. Тут меня жди!

Прохор двинулся на вокзал.

Приехав к деду в деревню, на месте его дома, Прохор обнаружил лишь сажу и пепел.

– Не лупи туда! Из пепла памятью не веет, —сказал из-за спины Прохора мужик в резиновых сапогах, на велосипеде, на руль которого была повешена авоська с тремя бутылками водки.

Мужик оказался односельчанином и хорошим знакомым деда. Он отвёл Прохора в свой дом и сев за небольшим и грязным столом, разлив водку в стаканы рассказал историю деда.

– связался он… приехали тут… а я видел, понимаешь… жизнь у меня дерьмо… да и у тебя, судя по виду тоже… хотя, разве что поинтереснее может… – выдохнув, выпил целый гранёный стакан, мужик.

Из комнаты, прервав наслаждения мужика горечью водки, послышался стон. Мужик встал и пошёл в комнату, Прохор аккуратно последовал за ним.

– Заходи, хули ты встал там? неудобную ситуацию создаёшь.

Прохор зашёл.

На диване лежала укрытая покрывалом женщина того же возраста, что и мужик.

– Жена моя, инвалидка. Твоего возраста парни у гастронома в сумерках, бутылку о голову разбили, избили, ограбили и ещё пока не придуманный бог знает чё, щас мычит тока, и с дивана не встаёт. Было же нормально всё когда-то…

Глаза мужчины, направленные на жену, наливались слезами, он сидел рядом и держал её руку.

– С дедом моим чё? – безэмоционально спросил Прохор.

– приехали тут… браконьеры штоль, чёрт бы их… зверье отстреливали направо и налево… да депутатские это, областные, а дед твой… егерь же… договориться не получилось вот и сожгли, будь они… вместе с дедом твоим внутри…

– Жену бы лучше встречал свою по ночам, чем водку тут пить. – сказал Прохор и, забрав бутылку водки, выбежал из дома.

Бежал в лес, на его глаза наворачивались слезы, останавливаясь каждые двести метров делал большие глотки из бутылки, падая, всхлипывал, будто от боли падения. Пряча свои слёзы в лесу, Прохор, обняв березу рыдал навзрыд, бился об неё головой и по дикому кричал.

Выбежав в чистое поле, покрытое вечерним закатом, упал, добежав до середины, допил водку и уснул.

Прохор проснулся одновременно в двух местах, первое – то самое поле, объятое горящим лесом. Огонь был очень плотным и протиснуться через него

было невозможно, огонь распространялся на высокую траву поле. Вторым местом был подвал, узнаваем Прохором, это был подвал его родной общаги. Общаги с шепчущими стенами. Он сидел в углу прикованный чем-то металлическим к трубе идущую в стену, посредине помещения был огромный казан на костре с кипящей внутри водой. Около казана лежал на спине его друг Андрей, у Андрея были отрублены конечности, а на его груди, паяльником были нарисованы непонятные узоры.

Слева от Прохора на порванном и грязном матрасе лежала голая и судя по состоянию – вмазанная Лиза, она лежала головой на коленях той самой дочери убитого мента. Она сидела в луже собственной крови, её лицо было изуродовано побоями.

Прохор забился в объятиях пламени, его кожа начала плавится, но он абсолютно не чувствовал боль…

Поле заполонил огонь, оно не переставало гореть, как и не переставал гореть лес вокруг поле.

В подвал зашёл Фетис, в его руке была голова Анвара. Фетис кинул голову в котёл, подошёл к Прохору.

Огромный золотой крест на фоне куполов и звёзд украшал его грудь.

Улыбнувшись и осветив комнату золотыми зубами Фетис взял Прохора за короткие волосы и, наклонившись шепнул ему на ухо:

– они есть… Всё ещё есть…

Прохор понял, что Фетис и есть голос этих стен. Стен, которые давили на него с самого рождения, которых он боялся и которые он ненавидел.

Прохор искренне захотел умереть, но его самым страшным наказанием была жизнь. Миссионерская жизнь на дьявола, который жил тут… всегда… в стенах.

Сильно зажмурив глаза, как в детстве, Прохор ёбнулся с лестницы в надежде сломать себе шею. Его, с пола подняла Лиза. Она была уже на седьмом месяце.

Рецидивист Фетис, почти месяц держал её в подвале общаге, регулярно насилуя и избивая вместе с друзьями, мол заставляя отрабатывать деньги, украденные Прохором, иногда, при хорошем настроении Фетиса и примерном поведении Лизы её кололи, так она прожила самое безмятежное время в своей жизни.

Прохор никогда не задумывался его ли это ребёнок, возможно он не хотел думать, потому что знал ответ.

Он вернулся почти через два месяца, с тех пор как уехал в деревню. Его просто потянуло туда… он не мог жить без шёпота стен.

Лиза приняла его, сделав вид, что ничего не было. Она родила, почти сразу же умерев. Ребёнок, вылезший из неё, был синим… пьяный дед, принимающий роды сказал, что это нормально.

После этого Прохор ненадолго исчез.

– и я не могу больше дочка… мне не чего тебе писать, от того, что не больно мне, но над…

На этом письмо Прохора прерывалась. Его никогда не нашли вместе с телом Прохора, которое расщепилось и стало…

…

«А данность ситуации такова, что это уже четкий прокол в реальности, за которую обещался ручаться мой брат – устав – связь меня с миром в Рупосе а я вроде и не устал, валяюсь себе в своем говне на полустанке очередных жизненных позиций, крепко сжимая свой бронзовый медальон, расплавленный высокой температурой, (когда-то это было бронзовое свечение, да! Бронзовое свечение, а теперь он не похож…) из-за которого у меня появляются лишние трагедии и разного рода ситуации, которые не дают мне право на спокойную жизнь , но я храню его на своей шее, верно сжимаю до боли, получая по почкам ногами, ведь это символ верности моим родным, моей родине и самому святому принципу в жизни, если бы не он как проста бы была моя жизнь как легки бы были ее намерения…

Это не накопления, это мгновенная молния, ударяющая в недра тела, и я уже толкаю свою родную страну через пластмассовый пол, пытаясь показаться артистичным, манерным джентльменом по отношению к ее обитателям. Пусть они увидят это лихую актерскую игру, пусть сделают меня значимым в своем мнении»

Пеньки и Лексус.

Напротив обветшалого, квартирного барака из дерева, как не пришей к пизде рукав, влекло свое существование туша прошлогоднего лексуса, в прямом смысле слова, без своего содержания. Буквально месяц назад из автомобиля, грубо и бесцеремонно было похищено содержимое салона.

Примерно в это же время, посёлок, где был расположен барак навещали арабы из Дубай, их внешний вид отличался от их национальных прикидов, они были одеты в модную одежду из прошлого – в разноцветные олимпийки, трико и белые кеды.

В посёлке арабы громко шумели, распивая синею жидкость из прозрачных бутылок, споря с местными жителями на арабском, но язык был не столь важен для данной ситуации, местные жители общались с арабами интонационно, по-пьяному.

Комната, где они разместились была спроектирована героем труда советского союза, как его по-простому называли – Гаврюшой.

Обо всем по порядку.

После загадочной смерти одной жительницы барака, которая имела сразу две соседние комнаты в нем, Гаврюша снёс стены в её комнаты так, чтобы они образовали аппендикс коридора.

– ну вот и славно, это теперь общее, будет тут теперь гармонь играть и водка с пивом литься ручьём. – отряхнув руки о порванную рубаху выкрикнул Гаврюша, наслаждаясь плодом своей работы.

Проблема возникла только тогда, когда в данном "зале" начали собираться люди и заключалась она в том, что им попросту не на чем сидеть. С этой проблемой они начали обращаться к Гарюше, хотя у каждого в комнате были табуретки, кресла и прочие предметы мебели, о наличии которых никто из жителей барака не говорил.

Долго Гаврюша ходил по лесу, ломал голову: «что бы такого придумать», пока спустя время не наткнулся на целую поляну пеньков

–ух нихуя себе дела, делишки. – вскрикнул Гаврюша. и снёс за три дня и три ночи все пеньки с поляны в общую комнату барака.

Не успев начать наслаждаться новыми апартаментами своей лачуги её жители столкнулись с очередной проблемой – в посёлок заявилась дама лет тридцати на свежем внедорожнике марки Лексус, она бегала, стуча каблуками туфель о деревянный разрушенный пол, прикрытый в некоторых местах линолеумом, и требовала объяснения кто и зачем разрушил стены в комнате её усопшей бабки, на что из ответной реакции получая только мутные взгляды пропитых обывателей и недоумение Гаврюши, который искренне не понимал суть её претензий.

Состыковав факты, женщина, под именем Нона из желания попортить жизнь жителям лачуги заявилась в местное отделение полиции с требованием начать расследование убийства её бабки, как ни странно, её направили в кабинет к максимально привлекательному и адекватному следователю. Его кабинет был помещением из другой цивилизации или как минимум помещением другой страны, будто Нона переступила порог, но в своём сознании она не могла объяснить это "случившееся" с ней и вокруг неё.

Молодой, опрятный следователь Григорий дал понять Ноне, что состава преступления в гибели её родственнице нет и быть не может, она умерла от сердечной недостаточности у себя в кровати и другого варианта быть не может.

Нона, всегда добивавшаяся своего потухла под чарами адекватности и нормы вещей витавшей в воздухе, что не смогла изменить ситуацию в выгодное для себя положение, поэтому из отдела полиции она ушла ни с чем.

Выход из, как ей казалось, несправедливой ситуации был один: продать часть дома, доставшуюся ей по наследству застройщику и разогнать скопившуюся там шлёп-ёбань, тем самым наказав их деяние по покушению на частную собственность… её собственность.

Проведя ночь в ближайшем отеле, ближайшего адекватного города, она начала собирать документы, искать застройщика, и организовывать походы во все возможные органы управления, подключая при этом все свои связи из столицы. Это заняло у неё чуть больше двух недель, в назначенном, нетипичном месте она встретилась с застройщиком, Нону попросили называть его, например Егошей, потому что имени, как и документов у него никогда не было. Ей не дали советов по поводу него, потому что о нем просто ничего не знали, но при всем при этом он мог сделать невозможное, и это единственное, о чем её уведомили влиятельные люди, которым она очень доверяла.

Их встреча была назначена в лесу близь того самого посёлка, оказавшегося в центре событий.

Блуждая по нему пол дня Ноне удалось найти что-то похожее на лисью берлогу, о которой шла речь и, как было оговорено, она попыталась в неё залезть. Имея маленькую комплекцию – плечи и талию она залезла наполовину и застряла в районе бёдер. Вход в берлогу хоть и был узок, но внутри было неописуемо просторно и абсолютно темно, Нона могла, свободно растопырив руки не нащупать стен и крыши берлоги.

Лишь странные ритмичные постукивания слышались в глубине берлоги. По натуре своей Нона была женщиной не из пугливых, и из-за имеющегося опыта – не эмоциональной, поэтому все происходящее с ней в эту минуту не произвело на неё впечатления, она крикнула вглубь берлоги, но крикнула не из страха, а из оповестительных мотивов. Ритмичный стук прекратился и буквально в течении двадцати секунд перед её лицом зажглась некая сфера, осветившая всё, в руке неопределённого возраста человека, он был по-человечески грязный и обросший, от него воняло лесной дичью.

Немного попялившись друг на друга, Нона неожиданно для себя сказала:

–чё лупишь? Думаешь весь такой дохуя необычный? Типо «едрить я метафизически преисполненная личность, творю не умещающуюся в голове хуйню» я таких ослов в своей жизни навидалась и в компаниях с вашим братом водки попила, напьётесь и лезете преисполненную хуйню творить, а в глубине души лишь бы под юбку бабе залезть и яйца опустошить – ваш мотив, хватит пялиться еблом не чищенным высовывай меня давай!

– бля, да я хотел, чтоб… – глаза жителя берлоги начали забегать вглубь себя и нос, и рот начали неловко меняться местами

– ну, ну, а ты хуль думал, а? Ни на ту напал – уже чувствуя власть сказала Нона

Сфера в руке начала безвозвратно тухнуть…

– я с лясой ябучей три дня ябашился за пещеру, пещерку да пня тут на поляне неподалёку рассодил да ябеней матери, тока съябались они куда та… – расскаялся метафизик вытаскивая Нону из берлоги

– как это понять съебались? -отряхиваясь от земли, спросила Нона,

– да хуй яво знаят всё рассодил, тябя ждал, удявить хотел, а они взять и съябались – разведя руки в сторону и выпучив глаза сказал Егоша.

– не съебались они, оборегенушка ты чудоковатый, спиздили пни твои с поляны.

–как спиздили?!?! – не меняя удивлённого выражения лица и позы выкрикнул Егоша

– в халупе неподалеку пни твои, жители этой халупы и спиздили пни твои, явно тебе поднасрать хотели, но ты же не лох, такого прикола над собой безнаказанно не оставишь, давай накажем их а?

Нона объяснила лесному жителю свой план, наказания жителей барака и, он будто по её сценарию согласился применить своё непонятное для Ноны влияние, в сфере жилищных и строительных услуг…

Ещё спустя полторы недели Нона в потугах страсти к происходящему кемарила в околостоящем у барака лексусе, наблюдая за происходящей внутри барака вакханалии, ожидая колонну машин из бетономешалок экскаваторов и таранов, но её полудрём прервал ропат толпы, одетых как бомжи, арабов, громко обсуждающих что-то на своём. Нона начала внимательно следить за происходящим.

Арабы, будто уже бывавшие здесь, вошли в барак, в ту самую общую комнату и уселись на пеньки, выгоняя местных если они занимали их, к слову, арабов было ровное количество, столько же сколько и пеньков – восемь, не больше, не меньше.

Нона затаив дыхание наблюдала за происходящим из окна лексуса, обстановка была спокойной, арабы усмирили пьяное буйство местных, начав интонационный диалог…

В пассажирское окно лексуса, неожиданно для Ноны очень настойчиво и сильно постучались, так что Нона от элемента неожиданности вздрогнула и немного разочаровалась в себе «подруга, потеряла ты бдительность»– мысленно она сделала себе замечание.

Это был следователь Георгий.

–выйди из машины! – приказной интонации вынудил её.

Покорно выйдя из машины и разглядев Георгия, Нона снова впала в транс: широкие плечи, подчеркнутые голубыми погонами с четырьмя звёздочками, русые зачесанные вправо волосы средней длинны, голубые глаза, блестящие под светом лампочки из салона лексуса, развитая мускулатура, подчеркнутая строгой идеально подогнанной по фигуре формой.

– чего ты хочешь? – просто и спокойно спросил он.

– яяаа… – выпучив глаза заглянув внутрь себя и на него одновременно выдавила Нона.

– идём – сказал Георгий и повёл Нону к багажнику лексуса

– открывай! – указал пальцем на багажник.

Нона, которой эта ситуация успела надоесть, после того как Георгий открыл рот, резко и просто дёрнула за ручку багажника.

Содержимое в нём заставило её издать что-то вроде сдавленного писка закрыть себе рот и нос ладонью.

В багажнике её лексуса лежала её мёртвая бабка с пробитой головой и по всей видимости орудие преступление – металлическая кочерга.

– ты гнида… мне же сказал… – немного отойдя со сдерживающей истерикой вырвалось из Ноны.

– я повторю вопрос, что ты хочешь? – гордо встав перед Ноной спросил капитан следственного отдела Георгий.

– это… моё… как они бичи последние посмели, твари… это мне… сука… красножопые уроды…

– её убили мы! Пеньки, которые находятся внутри барака, тоже мы, ты дружишь с нами, но против нас, они лишь пользователи НАШЕГО! и они посмели трогать твоё… твоё нотариально! И это твоё стало только благодаря нам! Ещё раз, с более открытым кругозором скажи, чего ты хочешь? – уже сквозь идеально белые зубы злобно выпрашивать ответ пропечатал Георгий

– я этих сук… они моё… суки… моё…

На этих словах Георгий взял Нону за шею и ебнул её об бампер лексуса головой.

– ебанутая баба – услышала, теряя сознания Нона.

Она проснулась спустя какое-то время, лёжа на чем-то мягком в чем-то тёмном, она слышала арабские разговоры, она слышала, что там за препятствием что-то ломают, что-то отрывают эти самые арабы, она узнала их по голосам.

Придя в себя она сделала вывод что она находится в багажнике собственного лексуса, на собственной бабке с которой почти не была знакома, восемь арабов вытаскивают всё содержимое её прошлогоднего лексуса, а её будущее несёт в себе лишь тёмный коридор деревянного барака, и моральные потуги скребут её душу, но из-за окостенелости её души не дают ей хотя бы маломальский свет в коридоре барака, хотя бы фонарик для того что бы сделать вывод о правильности своего выбора… окостенелая прямота и правомерн…

Прервав размышления, дверь багажника резко открыл тот Егоша в разгрузочном жилете с пятью магазинами на пять сорок пять и тремя гранатами ф1 на голое тело с ак 74м в руках протянул Ноне руку и крикнув – давай заебашим запущенную систему!!!! Наебнём механизм

– яяаа не могууу!!! – пытаясь, превозмогая, Нона протягивает руку лесному жителю, но выходит это нелепо, со стороны выглядит как младенец пытавшийся выбраться раньше времени из утробы матери.

– пхахпзхахахахаха – издалось из недр лесного жителя, после последовал звук захлопывающего багажника и ровно восемь выстрелов…

Вся эта история закончилась утром. Нона, уже отдавшая несуществующему богу душу, проснулась приняв все воспоминания минувшей ночи за сон, отпрянув вырвалась из лап происходящего, выбила багажник, оттолкнувшись от собственной бабки выскочила из багажника и нырнула в лес…

Жадно глотая воздух и картину вокруг неё Нона увидела следующее: смирно стоящий барак с черными окнами как людское неизвестное нутро, бытие, внедорожник фирмы Лексус идеально вписавшийся в просторы России и фон барака: что то очень тягучее, тянущее, родной зов не прощающий предательства, но самое главное и не ищущий его, чувствительный и тёплый, ласкающий глубину души своим умиротворением.

В её душе сложилось ощущение что она поняла всё, она рыдала, жалела упущенную возможность, она была всем и ничем одновременно, распадаясь на цифры, ещё не придуманные людьми душой, которые проникали в каждую частичку воздуха, в барак, в лексус: в композицию.

Нона умерла своей тяжестью проникнув в очень тяжёлую землю родной непонятой родины, а на месте её гниения выросли густы кусты земляники, которым очень радовались местные жители.

Гаврюша соорудил ограду и назвал это место "поле поражения капитализма".

Арабы из Дубай пропали из их жизни так же, как и появились – бесследно, местный следователь остался неотразимым, как и прежде, а о лесном жителе никто и никогда не слышал…

…

«Стою на уроке физкультуры с огромным фонарем под глазом и застенчиво смотрю в пол не зная, что ответить этой ошалелой ёмкости, вечно требующей выполнения нормы. Синтетический электризуемый костюм стал очень близким по отношению к моим скудно расположенным органом и так предательски не принимающее мою единственную кожуру, самое близкое что у меня есть в этом мире, в этой стране, в этой семье… единственная наклейка из того долгожданного журнала который мне было скучно читать попутно разочаровываясь в самых ярких моментах детства, как будто их и не было.

Им так редко видеть нормальных людей по меркам моих любимых нарисованных журналов. Водителям автобусов в самом скомканном в объятиях бесконечной Сибири, что мне следует просто подойти и связать одно предложение для того, чтобы беспрепятственно пройти строгий контроль отбора, но и это у меня приучается не всегда, “по-своему талантлив”, с ярко выраженными эмоции пиздабольства, заявляли моральные помощники рядом стоящих людей.

Ладони бьют друг о друга, резанирующие глотки выражают эмоции сердца, а после осуществляют пропускной контроль протухшей спермы в чахлую душу.

Бога до сих пор нет.»

Мишутка!

– Ненавижу тварь! – нанеся кулаком удар в висок инвалида, выплеснул из себя Мишутка.

Безногий мужчина лет пятидесяти, как оловянный солдатик, начал падать, не сгибая тела.

Он стоял здесь, у входа в дрочильный салон, каждое утро. Оперившись на трость, он оглядывал прохожих мутно – голубыми глазами, с вытянутой рукой, в которой находился глубокий каменный стакан. Одет он был в зеленого оттенка, грязный китель песчаного цвета, увешанный пластмассовыми орденами, под которым пульсировало жизнью: выцветшая тельняшка, спортивные штаны и порванные синие кеды, которые он снял со своего врага двадцать один год назад. У него были длинные седые волосы и борода, кожа лица была неровной от старости, шрамов и алкоголизма.

Он любил опускать грязные комментарии в спины мимо проходящим, соблазнительно одетых, девушек и “присесть на ухо” армейскими историями молодым парням.

Один из таких парней, метрах в пяти от него, долго стоял напротив и изучающим взглядом пожирал его “лишность”. В его наушниках давящим напором на «образ» и эго рвались гитарные струны и пьяный голос вокалиста кричащий, что-то о военной романтике и космической войне вынуждал дать в висок этому деду. Что и сделал, недолго думая, Мишутка.

Дед нейтрально лежал, смотря в ноги своему обидчику, по какой-то причине, он не мог пошевелить головой и телом, складывалось ощущение, что тело деда “окостенело” и лишь глаза, то поднимались до глаз парня, то опускались, снова упираясь в ноги.

Мишутка с обидой сам на себя двинулся в сторону дома. Дома Мишутку ждал горячий, только что приготовленный матерью суп с речными головастиками. У Мишутки совсем не было аппетита, он просто пялился в тарелку ковыряя ложкой нежившихся в кипятке головастиков, они сбивались в небольшие группы, и казалось, излучали тепло, когда были вместе, которое доходило до щек Мишутки. Это тепло отталкивало его, он не хотел его понимать.

– всё мам, я уезжаю! – начал, сотый раз, этот незнакомый и непонятный его матери диалог.

–кушай сыночка, кушай, а то остынет же. – погладив его сальные волосы, опустив брови от умиления на глаза, пропела мать.

–мне нужно, мать! Там без меня никак, понимаешь?

–кушай сыночка, кушай, а то остынет же. – погладив его сальные волосы, опустив брови от умиления на глаза, пропела мать.

–Я нужен родиньке, я пацанам там, в космосе нужен, я хочу, я видел это!

–кушай сыночка, кушай, а то остынет же.

Мишутка встал из-за стола и пошел в свою комнату.

Комната Мишутки изобиловала пропаганд плакатами, на тему защиты удобного для всех строя местного пространства, которые скрывали собой дыры в стене и рваные обои. Слева стоял старый деревянный шкаф с ростовым зеркалом на дверце, посередине окно, перед которым находился стол, справа в углу комнаты на солнечной стороне стояла кровать. За всю жизнь, он больше всего ненавидел солнце, что будило его по утрам, щекоча своими лучами какой-то участок в мозге, отвечающий за раздражительность. На полу комнаты лежал красный ковёр с белыми и черными узорами, оставшийся, как и все остальное в этой конуре от покойной старухи.

Мишутка открыл шкаф и вынул из него форму космического рейнджера, переодевшись в которую он бегал по комнате представляя, как учувствует в космических баталиях, как пели в песнях под гитару пьяным голосом мужики, или как показывали по кассетам, или же как ему с детства рассказывали в школе. Это было очень романтично и красиво.

Волею судьбы, Мишутка смог достучаться чем-то сильно пульсирующим внутри, до космоса, который чувствует подобные сигналы, и за ним пришли люди, которые разглядели потенциал Мишутки и практически взывали к нему с просьбой о помощи. Не думая, Мишутка согласился, подписал бумаги, поцеловал, напоследок мать и гордой, важной походкой, важного человека последовал за двумя людьми, пришедшими за ним.

Выйдя на улицу Мишутке, сунули в ебало и заволокли его бессознательное тело в черный минивэн.

Открывая изредка глаза, мишутка видел, как внутри минивэна, казалось, сияют звезды, будто минивэн был космосом, невероятных масштабов, гораздо масштабнее чем если ночью посмотреть в небо.

Проснулся Мишутка дома в коматозном состоянии. В жопе зудело, в голове буйствовала анархия абстрактных мыслей.

Он попытался проверить целостность головы, но не мог её нащупать, рука будто проваливалась сквозь неё. Пролежав в своей постели неопределенное количество времени к Мишутке начало возвращаться сознание.

Сев на зудящий зад он протер глаза ничем… руки продолжали проваливаться везде!

–ёб твою! – приглядевшись Мишутка заметил их отсутствие. – Как же я теперь без рук совсем?

В комнату вошла мать

– что же ты долбоебушка рученьки свои продал? – ласково спросила она. – ну ладно горе ты мое луковое пойдем.

Мать показала Мишутке как он будет есть без рук, как бы лакая из тарелки, суп из пиявок, потом повела его в коридор, который был застелен мягкой пеленкой. Объяснив её предназначение, она накинула пальто и покинула квартиру.

Мать будто испарилась, она не вернулась ни через день, ни через два.

Мишутка ходил по квартире голый, смывая за собой в толчке ногой, после, выходя он садился на пеленку в коридоре и полз по ней отталкиваясь ногами назад, разомкнув ягодицы, пока не наблюдал перед собой начало чистой пелёнки.

После десяти дней, когда пелёнка была в дерьме почти полностью, Мишутка забил на это и перестал подтираться.

Кастрюля с пиявками закончилась, и Мишутка начал есть сам себя. Без рук это было тяжело…

Он придумал как это можно сделать: сев на пол напротив стены он уперся ногой в неё так, чтобы она была выше его головы и начал грызть её под коленом, добравшись до кости Мишутка встал и несложным движением в сторону сломал её. Зажав ступню другой ногой, Мишутка потянул корпус тела вверх, порвав остатки мяса и кожи.

Из-за его жадности он питался ей еще четыре дня стараясь сожрать как можно больше и быстрее. Следом была другая нога. Кость в этот раз Мишутка решил прокусить, так как держать ногу было не чем.

Спустя ещё дней восемь Мишутка услышал совсем забытый звук, звук ключа в замочной скважине.

На пороге стояла мать и застыв лупила на своего сына:

Он лежал в фекалиях.

–Урод, что же ты наделал! Как ты мог сожрать себя? этож сколько могли бы? столько денег? – била ногой, куда-то в район ребер, мать

Мишутку выбросил на мусорку мужик, который пришел с матерью. Перед тем как ему исчезнуть из поле зрения, Мишутка смотрел на его ботинки, он не мог поднять голову, он был словно окаменевший. Мишутка смог разглядеть, что новый мамин сожитель был в новом обмундировании уже следующей войны, которая началась буквально на днях и проходила на земле. В пространстве именуемым Рупосом…

…

«-Мы идеально подходим друг к другу! – кричит чье-то мнение эхом из матки леди свободы.

Ладони бьют друг о друга, превращая живо ощущающих насекомых в закуску к самогону на кедровых орешках, и с каждым ударом, с каждым промахом, заполняется внутри шкала до взрыва, неописуемого – эмоционального внешне взрыва.

Танго ядерной волны и трепыхания мотыльков в вечной безмятежности их существования.

Терпеть не долго, это всего лишь сознательный отрывок вечности, который я был готов подарить любой высоте и острым лезвиям, электричеству и полотну художника, плотно обвитым мою сальную, не мытую шею. Достойны ли эти вещи экспериментов с громко названой душой человеческой и личностью, что стыдливо звучит в рупорах цитируя модных, своим отсутствием героев? я не знаю, но что точно, что в преддверии праздника и всеобщего забытья мы все как насекомые полетим на свет. Свет так или иначе излучаемой из чьего-то кармана и головы.

Бога нет.»

ОНИ.

Шерсть её зелёного пальто легко просачивалась в новый осенний воздух. Ледяной сорокаградусный мороз выел всё живое население улиц, и теплота её ладоней провоцировала маленькие и колючие эмоции.

В её маленькую и уютную квартиру круглосуточно падает вечерний закат – последние лучи домашнего солнца, ещё немного и всё…

Он помыл посуду, посидел и посмотрел интересный сериал… ему было интересно.

Он работал… делал документы на своём домашнем пк… потом готовил еду… ел и листал ленту на своём смартфоне… день близился к концу… он прогулялся с горечью в душе… без интересно… он расправил кровать и уснул в ней. Проснувшись, он продолжает заниматься повседневной деятельностью, не обращая внимания на время. Времени было мало… горечь в душе мешала, что-то не давало ему спокойно существовать.

Она принимает ванну, растворяясь в жёлтом махровом халате наливает большую кружку какао, садиться на кухонный подоконник и чувство любви, пульсирующее в груди приобретая вселенские масштабы, заковывает в объятия весь земной шарик.

Она выглядывает сквозь узоры мороза на окне: тусклые огни вдоль парка, что находится у её дома, подсвечивали метель. В её окне было окошко… окошко в другое, небольшое пространство и которого в квартиру легко и непринуждённо заливался мягкий закат. Она ловила его ладонью, он – послушно нежился на её коже.

Она включила музыку на телефоне. Тёплые ноты фолка затекали в тело словно семя от непорочного зачатия и в где-то в глубине неё согревает плод любви и робости. Ей никто не мешал, она никого не знала…

Она сидела на подоконнике, укутавшись пледом, пила какао улыбаясь в окно. За окном буйствовал снежный пожар…

Допив какао в ход, пошло красное полусладкое вино.

Она открыла галерею на телефоне. Галерея была пуста… она закрыла галерею… убрала телефон…

Он писал письмо, ему было не кому писать, но он очень хотел написать письмо… "иногда ощущаю всё ясно так, больно даже. Зачастую смотрю, смотрю, куда-то… сегодня пока существую… поймёшь меня? Мне бы не помешало. Я люблю что-то… но так немного ведь… осталось. И что делать? Что нам всем делать?????"

Он аккуратно зачеркнул каждое слово, взял себя за волосы и, закрыв глаза, прижался лбом к столу.

Она лежала в кровати. Улыбалась, глядя в потолок. Водила ладонью по стене, одеялу, деревянной спинки кровати, своим шелковистым длинным волосам светло орехового цвета. Прижимая волосы к лицу, делала глубокий вдох и закрывала глаза впиваясь головой в подушку, целовала ладони, периодически поднимая голову, делая небольшие глотки вина из бокала.

Он сидел на лавке, укутанный в тулуп, валенки, болоньевые штаны и коричневую шапку ушанку. Пугливо оглядывал дома, представляя, что будет если он, например, сейчас примерзнет к лавке и не сможет двигаться, придётся звать на помощь, но это так неудобно, стыдно, просить кого-то о помощи, да и на улице уже давно никого нет… ночь…

Она танцевала, обнимая себя за плечи…

Она вынырнула из махрового халата и легла на кровать. Она включила групповое порно на телефоне и начала дрочить.

На экране маленькую белокожую девчонку в жёсткой форме имело, по очереди и одновременно пятеро темнокожих мужчин.

Она кончила…

Он постучал в дверь квартиры. Открыла она. Обнажённая, излучая солнечный свет сквозь бархатную кожу, она пригласила его войти. Он провёл глазами по её бёдрам, талии, груди, губам.

Не дойдя до её голубых глаз, он вынул из чёрного пакета обрез двуствольного ружья ТОЗ и направил его два ствола ей в лицо после, мгновенно нажал на оба спусковых крючка. Ведро картечи станцевала по стенам её квартиры. От, когда-то идеального лица осталась только нижняя часть подбородка и немного шелковистых светло-ореховых волос, которые ещё долго плавали в воздухе комнаты, идя ко дну.

В её квартиру перестали падать последние лучи заката, а на улице стало теплеть.

Он сел на колени возле неё. Отбросив обрез в сторону, он поднял и прижал к себе ещё тёплое тело, он ревел ей в плечо и целовал её в кусок подбородка.

Они сидели напротив окна, через мгновение в котором внимание у парка с тусклыми фонарями украл настоящий, грибообразный ядерный взрыв.

Этот взрыв… его энергия и чистота была для него самое красивое и сильное, что он видел. Это был лучший момент в его жизни…

Время начало течь иначе. Комната озарилась сказочным светом. Таким ярким, что видеть было тяжело. Он чувствовал, как слой за слоем здание в котором они находятся становилось тоньше он видел тяжёлую пыль в воздухе, впервые он чувствовал такое тепло… Тепло тела, тепло "взрыва".

Он чувствовал, как что-то, что вне нашего познания проникает в его плоть растворяя её изнутри, он чувствовал, что они вдвоём становятся частью вечного. Он нырял душой в это невидимое пламя заключая в объятиях её тело, её душа, еле умещающаяся на планете, уже была внутри всего.

От их самых близких душ остался пепел, затерянный в обломках здания, смешанный со строительной пылью.

Здесь первый раз наступило утро.

Утро свидетелем которого они бы

никогда не смогли стать…

Я-мыть.

Я встаю в 5:30 утра, нисколько не чувствуя апатии и усталости, сейчас я точно уверен, что четырёхчасовой сон не вредит здоровью, главным для меня тонусом служит то, что у меня всегда всё схвачено, всё имеет смысл…

Я бодр, свеж и энергичен. Задумайтесь, если вы чувствуйте себя плохо, отоспав менее 7 – 8 часов в сутки, возможно, в вашей жизни не хватает мотивации, перспективы нового дня не поднимают вас с кровати, зажигая огонь под набухшим левым соском.

*Надпись на кабинете:

«начальник отдела ПДН»

«подполковник Аляпшин Игорь Васильевич»

Мне 35 лет, живу один. Я очень талантливый человек. Я подхожу к своей работе творчески и уже долгое время провожу один эксперимент, итогом которого станет частное и вечное умиротворение каждого. Разгребая каждого. Горячий камушек, внутри мусорной облипки. У меня есть точный план работы и порядок действий, Я ежедневно повторяю про себя его пытаясь не заметить, что забыл его, ни шагу вправо, ни шагу влево.

Я получаю доклад о доставке очередного беспризорника. Прошедшую ночь он жил жизнью рок звезды: блудил по рамкам своего ощущения, топя тело в извращенной форме существования.

В моем кабинете сидел парнишка, лет четырнадцати, бойкого вида, он был полон жизненной энергии, ему нечего скрывать, но из принципа со служителями закона общался он неохотно.

–Макс, говорят, при тебе нашли гашиш? – я открыл ящик и достал уже готовый патрон, занюхал его вдоль, взял в зубы и подкурил. Сделал пару затяжек и передал пацану, сидящему напротив.

– нихуя, дядь, ты чё? – натянув губы и оголив сломанный верхний зуб, спросил Максим, принимая патрон.

–Давай рассказывай о тленности своего существования, я слушаю.

–хули ыаскасывать, накуылса. Видеы муытики. – улыбаясь, скромно, сгорбившись на стуле, медленно произнес Максим.

Я знаю наперед, что он согласится на все условия мордатого представителя закона с большими звездами на погонах и поэтому, с легкой ноткой игривости в голосе захожу издалека:

– представь, что ты остался один в этом мире, Макс, общества вокруг тебя не существует, ты беззвучно бушующее море, одиноко слоняющееся по затопленным материкам и все, что у тебя есть – это все то, что находиться вне зоны собственной досягаемости, так высоко как ты можешь увидеть, задрав голову, скажи мне, Макс, кто ты?

Макс плотно затянулся патроном, неподвижно смотрел как бы сквозь меня, в меня.

– я без0437учно, бушующее моые, дотягивающееся бызгами до неизведанных обваков, в котоых таится надежда и спасение, я – ожидающее невесомости выага, я – ожидающее огня вода, я хочу стать частью обвака – единственного, что существует помимо меня в этом мире.

Я смотрю на четырнадцатилетнего паренька играющего в новую плейстейшн.

Его намеренье так же прозрачны как эта вода, в которую он несется с ебанутой скоростью, об которую может разбиться и раздарить себя пустоте по кусочкам. Чистая вода. Чистые намеренья, даже несмотря на то, что буквально 2 дня назад по его девственным венам тёк панк – героин. необходимо чувствовать важные моменты

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.