Габино Иглесиас
Дом кости и дождя

Gabino Iglesias

HOUSE OF BONE AND RAIN

© Г. Крылов, перевод на русский язык, 2025

© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2026

* * *

Борикену посвящается

1. Гейб

—

Две пули в лицо

Поминки

A baquiné

Братство оружия

Церковь возмездия

Последний день занятий, наш последний день учебы в средней школе знаменовал для нас начало новой эры. Мы его ждали. Мы его боялись. Мы строили на него планы. Но тут мать Бимбо [1] упала на тротуар с двумя пулевыми ранами на лице, и эта кровь разрушила все наши планы.

Бимбо позвонил нам и сообщил об этом на следующий день после случившегося. Вообще-то его звали Андрес, но мы называли его Бимбо, потому что он был смуглый и толстый и вообще походил на мишку одного из брендов печенья. У людей принято сообщать о смерти родителя. От старости. От рака. От инфаркта. От чего угодно. Старики умирают, и это вполне ожидаемо, и мы даже принимаем это как должное. Это вполне нормально. Но убийство – другое дело. Убийство – это монстр, который пережевывает все ваши ожидания касательно смерти и выплевывает их вам в лицо. Убийство – это покушение на чью-то жизнь, да, но к тому же и нападение на тех, кто еще жив.

Когда Бимбо позвонил мне и сообщил об убийстве своей матери, Марии, я почувствовал себя так, словно напали и на меня.

– Они застрелили мою мать, чувак.

Пять слов о вчерашнем дне, слов такой тяжести, что они вполне могли сокрушить наше будущее.

Я ничего не сказал, потому что и говорить-то было нечего. Смерть пожирает слова, по крайней мере, показывает, насколько они бесполезны.

* * *

Мария вот уже несколько лет работала на входе клуба «Лазер». В ее обязанности входило только проверять документы и орать на обезьян внутри, если кто-то из них начинал сходить с ума. По крайней мере, так все думали. Большинство людей не знало – да и мы-то узнали только потому, что Бимбо был наш лучший друг, – что она подрабатывает на стороне. Но никакого осуждения: матери – это святое. Уж моя-то точно.

В многозначительной тишине, повисшей после слов Бимбо, я услышал хрипловатый смех Марии, услышал призрака, состоящего из звука. Я подумал, что произойдет в мире с пространствами, которые предположительно должны заполняться смехом, с ушами, которых он должен касаться, с разговорами, которые он призван украшать своим юмором. Я увидел Марию, залезающую в ее дышащий на ладан «Шеви Малибу», в котором она разъезжала повсюду, увидел Гектора Лаво, чьи гнусавые вопли разносят эти долбаные динамики, его голос проникал через окно, как идеальный саундтрек к улыбке, никогда не сходившей с лица Марии.

Когда умер мой отец, мне было десять лет и я просто не мог находиться дома. Его лицо смотрело на меня со всех фотографий на наших стенах. От кухонного стола пахло его бальзамом после бритья. Он красил мою комнату. Он был повсюду, а потому я много времени проводил у Бимбо, и Мария тогда приютила меня, угощала рисом с сардельками, спрашивала про мою мать, устраивая одновременно нахлобучку Бимбо за то, что он ударил сестру, мол, так поступают только кретины.

Я хотел рассказать Бимбо об этих воспоминаниях, дать ему понять, что я тоже любил его мать, но не мог произнести ни слова. Любой мой вопрос прозвучал бы глупо, и никакие мои слова не могли вернуть Марию, но я должен был что-то сказать, а потому пробормотал те же бездумные слова о соболезновании, какие сказал бы кому угодно. Бимбо произнес что-то типа «да, конечно», едва не подавившись своими словами.

Потом он откашлялся и обещал, что еще свяжется со мной. Мы уже почти собирались отключиться, когда он сказал:

– Она тебя любила, чувак.

Я сидел на своей незастеленной кровати и думал о том, что никогда больше не увижу Марию. Потом я представил мертвой свою мать на тротуаре у клуба в Старом городе Сан-Хуана, и мои внутренности наполнились чем-то таким тяжелым, что у меня сперло дыхание. Если бы кто-то убил мою мать, я бы весь мир сжег дотла.

* * *

Вскоре после звонка Бимбо мы (наша команда, включавшая Хавьера, Таво, Пола, Бимбо и меня) созвонились. Мы были как братья. Знаете, этакая сплоченная группа ребят из романа Стивена Кинга, только приключений на свою задницу искали три смуглых парня и два черных. Их голоса вызывали у меня ощущение того самого знакомого места, где я мог спрятаться от того, что чувствует Бимбо, и от того ужаса, который мы на себя примеривали. Простого разговора друг с другом было достаточно, чтобы мы пережили тот день. Мужчины бывают странными, когда речь заходит о любви, но иногда обычное «Ты в порядке, чувак?» по телефону равняется «Я тебя люблю, братишка».

После всех этих телефонных звонков я вышел из комнаты и сказал о случившемся моей матери, которая сидела за кухонным столом, наблюдая за тем, что стояло у нее на плите.

– Virgen Santísima [2], – сказала она и накрыла ладонями рот. Потом она перекрестилась, поцеловала кончики пальцев, встала и обняла меня. Я тоже обнял ее в ответ, обнял чуточку сильнее, чем обычно, чувствуя себя счастливчиком оттого, что она все еще со мной. Мне хотелось вскрыть себе грудь и спрятать туда свою мать, чтобы она всегда оставалась там, где с ней не могло случиться ничего такого, что случилось с Марией.

– Déjame saber si Bimbo necesita algo, Gabi [3], – сказала она. Она не задавала вопросов, только попросила меня дать ей знать, если Бимбо что-то понадобится. Она знала, что Мария ходит по краю пропасти, но никогда ничего не говорила ни об этом, ни о ней самой. А несколько раз она даже отвадила от нее копов своей широкой улыбкой и ложью. Они обе потеряли мужей и остались с детьми на руках, а потому между ними образовалась связь, которую могут понять только женщины вроде них.

Моя мать отпустила меня и села.

– Мария… – начала было она, но замолчала. Потом, глубоко вздохнув, продолжила: – Мария несколько раз приходила ко мне, когда умер твой отец. Спрашивала, не нужны ли мне деньги. Потом она сказала, что ее брат… решит все проблемы, если кто-то попытается воспользоваться моей слабостью. Она была хорошей женщиной. Что бы ты ни услышал про нее теперь, не забывай того, что я тебе сейчас сказала, понял?

Я кивнул, но в голове у меня все запуталось. Мария была добра по отношению ко мне, но теперь, когда я узнал, что она предлагала защиту моей матери, я преисполнился к ней еще большим уважением. Как и сочувствием к Бимбо.

Два дня спустя мы сидели в гостиной у Бимбо, а он нам рассказывал то, что знал: два чувака, мечтающих о лаврах Лица со шрамом, подошли к Марии в клубе и попросили ее продать их товар для них. Она отказалась. Тот, кому принадлежал «Лазер», платил ей за дежурство у двери, но единственным ее боссом был брат Педро, и ее это вполне устраивало. Но тех двоих, что подошли к ней, такой ответ не устроил, а потому они приехали на следующий день и обрушили град огня на Марию и трех других невезучих чуваков, которые стояли у двери. Трое этих других остались живы. А Мария оставила после себя зияющую пустоту. Конечно, как и со всем остальным в жизни, то, что нам стало известно, могло быть камушком у подножья горы всего того, о чем мы не ведали, а кроме того, не исключалось, что и половина нашего камушка чистое вранье.

* * *

Поминки были в четверг. Явилась вся наша компания. Хавьер зашел за мной. Он был хороший парень. Умный. Играл в теннис, немного в европейский футбол и получил приглашение из нескольких колледжей – бесплатное обучение с выплатой стипендий. Этот темнокожий красавчик был немного выше меня, но волосы у него были того цвета, что на острове называют «хороший», а потому его встречали как индейца, а не африканца. Ко всему прочему он был мыслителем и любил все систематизировать. Когда требовалось что-то просчитать, мы полагались на него. Если мы ходили на боевики и ужастики, то он – на документальные фильмы. Он хотел получить степень по электронной инженерии, как и его старшая сестра. И мы знали, что он своего добьется. У некоторых людей есть все, что требуется, чтобы добиться успехов в жизни, независимо от того, где они родились. Он с родителями жил в таком убогом районе, что у него и названия-то нормального не было, а располагался он за территорией стройки самого большого жилого комплекса в Штатах. Для внешнего мира это была tierra de nadie [4]. Пространство беззакония и насилия, которое нужно любой ценой обходить стороной. Но для Хавьера эта земля была родным домом.

С Таво мы встретились на парковке при похоронном бюро. Таво был серфером. И самым высоким из нас. Блондин с зелеными глазами, что выделяло его из нашей пятерки. Он был таким наивным, словно его сотворили из океана и небес, а не из того говна, из которого сделали всех остальных. Он ждал, когда появится кто-нибудь из нашей компании, потому что не хотел заходить внутрь один. Мы втроем вошли, как парни из какого-нибудь фильма Тарантино, но как только увидели Бимбо, слезы сами навернулись на глаза.

Но едва мы взяли себя в руки, Бимбо сказал, что ему нужно поговорить с другими людьми, и оставил нас. Мы чувствовали себя уязвленными, опечаленными и нескладными, а потому решили подойти к гробу, ведь это вроде как и полагалось сделать. Мы должны были отдать его матери дань уважения.

Мария лежала в закрытом гробу. Меня это вполне устраивало. Рядом с гробом на деревянной подставке стояла ее большая черно-белая фотография – Мария с Бимбо и его младшей сестренкой. Фотография запечатлела их на фоне замка в Диснейленде. Отец Бимбо никак не участвовал в его жизни, как и отец его сестренки, и я решил, что сфотографировал их какой-нибудь турист. Широкие улыбки на их лицах казались неуместными, как алмазы в склепе.

Мария была громкоголосой дородной женщиной, устраивавшей нам выволочки каждый раз, когда мы переворачивали вверх дном весь ее дом в поисках четвертака, чтобы пойти в бар на углу и поиграть в аркадные игры – в «Пакмана» и «Уличного бойца II». Я хотел запомнить ее такой, а потому попытался вообразить, как она смеется, а не пытался представить, как ее лицо может выглядеть в гробу. Мой мозг отказывался помогать мне в этом, он создал самый ужасный, мучительный образ из всех возможных. Две пулевых дыры на ее лице, кровь течет на тротуар, глаза открыты, но ничего не видят.

Мы отошли от гроба на несколько футов и молча наблюдали за приходящими и уходящими людьми.

Пол появился приблизительно через час после нашего прихода. У него, как и всегда, случилась очередная любовная драма. Если на его лбу появлялась морщина, это означало, что он опять не в настроении, и мы знали: в таком состоянии на него лучше не давить.

Некоторые приходили, чтобы поговорить с Бимбо, спрашивали, чем помочь ему и его сестре, которую тоже звали Мария, потому что такой у нас, латиносов, порядок. Они сказали ему, что церковь рядом со школой уже начала просить прихожан делать пожертвования для них. Мы чуть не рассмеялись. Все знали, что отдавать деньги этой церкви – все равно что пускать их на ветер. Бимбо кивнул, но я видел – он почти и не слушает.

Я с Полом, Хавьером и Таво отошел в дальний от входа угол комнаты, где мы погрузились в молчание. Над нашими головами гудел кондиционер, тщетно пытаясь поддерживать здесь приемлемую температуру, что было невозможно, потому что обжигающие лучи карибского солнца побеждали слабенький прибор.

Я вспомнил «El Velorio» Франциско Оллеры [5] – картину, которую знали все, потому что ее копии висели даже в самой захудалой школе страны. «Прощание», по мнению многих, было самой важной картиной в истории пуэрториканской живописи. Рано или поздно каждого школьника страны забрасывали в автобус без кондиционера и везли в Университет Пуэрто-Рико в Рио-Пьедрас посмотреть на это внушительное произведение искусства.

На картине изображены baquiné – вид поминок по-пуэрторикански, или празднества после смерти ребенка, – традиция этого обряда, как и многие другие вещи на Карибах, имеет глубокие африканские корни. По существу, на этом празднестве радуются тому, что дети невинны, а потому после смерти становятся ангелами. Эта картина, как только я ее увидел, прочно застряла в моей голове. На ней изображены смеющиеся, танцующие люди, несколько собак и других животных замерли в запоминающихся позах, бегает кругами малыш, несколько сельчан выпивает, музыкант наигрывает что-то, а посредине перед столом с мертвым ребенком стоит старик, опираясь на трость. Он в одиночестве, и по тому, как он смотрит на мертвого ребенка, ясно, что он и сам чувствует, как смерть ползет по его костям, поет ему из-под земли, зовет домой.

Здесь ничего такого не было – здесь проходили поминки, а не baquiné. Гудел кондиционер, пахло дезинфектантом, а искусственное освещение поглощало все пространство и, казалось, извещало о победе Смерти. Мне это ужасно не нравилось. Мне хотелось вернуться назад во времени и возобновить праздничную природу, которая была частью моей культуры много лет назад. Мне хотелось оплакать Марию, но еще и отпраздновать тот факт, что мы, пережившие ее, все еще здесь и готовы еще немного понаслаждаться жизнью.

Приблизительно через полчаса помещение опустело, все вернулись в свои маленькие миры и, наверно, уже начали забывать о Марии.

* * *

Таво, Хавьер, Пол и я по-прежнему сидели в углу, в основном молчали, но если что и говорили, то шепотом, потому что в одном мы были твердо уверены – это было вбито в наши тупые головы нашими родителями, бабками и дедами: – мертвые заслуживают уважения.

Как только два последних посетителя вышли, Бимбо закрыл за ними дверь. После этого он подошел к гробу и, не говоря ни слова, открыл его. Крышка состояла из двух частей, но и они казались тяжелыми, и Бимбо пришлось приложить немало сил, чтобы их поднять. Гроб был изготовлен из темно-коричневого дерева, а внутри был белым. Украшение для мертвой женщины. Неужели его выбирал сам Бимбо, подумал я. Когда умер мой отец, я был еще слишком мал, чтобы задумываться о таких вещах, и не мог вообразить себе, что выбираю какой-то большой короб для тела матери.

Потеря отца надломила меня и вызвала к жизни того странного парнишку, каким я стал. Я сильнее привязался к матери – чтобы сохранить эту связь, я готов на многое, – но мне пришлось научиться жить призраком. Бимбо не на кого было опереться в семье, кроме его дяди, а тот был вечно занят, и я задумывался над тем, насколько это объясняется той чудовищной болью, которая наверняка пожирала его.

Сняв половину крышки, Бимбо посмотрел на нас и попросил всех подойти поближе.

Лицо Марии было похоже на дешевую версию того, каким оно было при жизни. Она была темнокожей женщиной, куда темнее, чем Бимбо и его сестра, но теперь ее кожа стала на несколько оттенков светлее, словно какой-то вампир высосал из нее всю кровь. Было видно, что похоронных дел мастер замазал какой-то штукатуркой две пробоины на ее лице – одну под левым глазом, а другую чуть ниже линии волос в правой части лица. Материал, заполнивший отверстия, по текстуре отличался от остальной кожи, и уже немного осел. Она напоминала дешевую куклу, и я знал, что эта версия ее лица скоро начнет являться мне в моих ночных кошмарах.

– Смотрите на нее, – сказал Бимбо. Мы уже и без того смотрели на нее. Не смотреть было невозможно: смерть и любопытство – два хороших партнера в танце. Да, конечно, Бимбо призывал нас смотреть на нее, но еще он просил нас присутствовать, стать свидетелями.

– Смотрите на нее, блядь! – вскрикнул Бимбо, отчего мы все подскочили на месте. Он начал рыдать.

Хавьер сделал шаг к Бимбо, вероятно, хотел его обнять, но Бимбо оттолкнул его левой рукой, а правой вытащил пистолет. Если от его крика мы отшатнулись всего на шаг, то пистолет – увесистая черная хрень – удвоил то расстояние, которое мы только что образовали между Бимбо, гробом и нами.

– Ты что это за хуйню творишь, чувак? – спросил Таво голосом на октаву выше обычного. Таво всегда был среди нас голосом разума. Он словно обладал шестым чувством. Мы все знали, что любое изменение громкости его голоса означает, что он озабочен, опечален, рассержен или испуган, а если Таво пугался, то дела действительно обстояли худо.

– Это дело здесь не закончится, – сказал Бимбо. – Мы все исправим.

Я хотел было успокоить Бимбо, сказать ему, что со всем разберутся копы, но все мы знали, что копы никогда ни в чем не разбираются, потому что еще одна убитая женщина – мелкий дилер – на крохотном острове, на котором ежегодно случаются сотни убийств, никого не интересует, а потому я придержал язык, как и все остальные. Нам пришлось позволить ему владеть этой минутой, позволить его праведному гневу поглотить то, что Бимбо требовалось поглотить.

Прошло не меньше минуты, прежде чем Пол нарушил молчание.

– Ты это о чем, чувак? Что ты имеешь в виду, когда говоришь «мы все исправим»?

Бимбо посмотрел на пистолет в его руке.

– Мы убьем ебаных ублюдков, которые ее убили.

* * *

Идея эта была охуительно плоха, но не лишена смысла. Око за око и зуб за зуб. Это было частью того, как смотрела на мир наша гребаная страна. Мы все знали это, но еще мы знали, что кража, или избиение кого-то, или уничтожение чьей-то машины – все это мы проделывали не раз – сильно отличались от убийства. Мы должны были сразу же отказаться, но Бимбо внезапно стал проповедником в церкви возмездия, призывающим нас принять участие в некоем священном ритуале праведного насилия.

– Я с тобой, – сказал Пол. – Они заслужили смерть.

Гребаный Пол. Его ярость была подобна пиявке – все время искала, к чему бы или кому бы присосаться. Он всегда первым наносил удар, первым швырял в лицо кому-нибудь оскорбление, первым спрашивал у кого-нибудь, не хочет ли тот выйти на улицу, чтобы там выяснить отношения. Может быть, таким его сделало то, что он вырос в безотцовщине, его постоянная борьба за то, чтобы выглядеть мачо в той мере, в какой это требовалось для его выживания. Однако я сам знал, что значит расти без отца, хотя и не был похож на Пола, так что, возможно, все сводилось к тому, что за наследство досталось ему от отсутствующего отца.

Бимбо кивнул Полу, потом повернулся к остальным. Наше неловкое молчание, казалось, громко кричало ему о нашем согласии, и потому он положил пистолет на грудь своей мертвой матери. Потом он снова окинул нас взглядом, его глаза налились кровью, темнокожее лицо залили слезы. Он обеими руками вытер щеки, потом положил одну руку на пистолет, лежащий на груди матери. Мы все смотрели на него, пытаясь понять, на каком странном ритуале присутствуем, становясь его частью. Бимбо не отрывал глаз от матери, но голову повернул к нам. Он хотел, чтобы мы положили руки поверх его. Если ты проводишь с кем-то так много времени, то худо-бедно учишься читать его мысли. Мы все приблизились к темно-коричневому гробу Марии, протянули руки в его ажурно-белое чрево, положили наши руки на его, накрывшую ладонью пистолет на груди его матери. Потом мы тесно встали там перед телом Марии плечом к плечу, как братья, какими мы и были.

Никто из нас не знал в точности, что имел в виду Бимбо, заставляя нас накрывать пистолет руками, какие слова застряли у него в горле, но я знаю, мы все думали, что он вынудил нас дать ему обещание. Нам было все равно. Мы любили его.

2. Гейб

—

Плохое настроение в шторм

Смерть отца

Парковочные голуби

Наталия

La casa grande[6]

Марию похоронили, и ее убийство перекочевало из разряда горячих новостей в темы, которые упоминаются в качестве предупреждения или грустной истории о состоянии нашей страны. А потом люди начисто забыли о ней. Я знал, как это происходит. Мы все выросли в окружении смерти.

Когда мне было десять лет, мы как-то раз заперлись в доме и слушали, как завывает ветер за окнами. Во время ураганов моя abuela [7] всегда оставалась с нами. Она была убеждена, что с каждым штормом приходят злые духи, что сердитые ветра рождают демонов и поднимают всякие темные вещи со дна океана. Мы сидели за столом на кухне, и она, заламывая руки, сказала:

– Оно там, я не знаю, где оно остается, когда ураган прекращается, но я знаю, оно всегда… где-то там.

Я типа подшутил над ней:

– Ты так думаешь?

– Тут и думать не о чем, Гейб, – сказал мой отец, легонько пнув меня ногой под столом. Я вскрикнул и встал, чтобы подойти к окну. Уважай стариков – в нашем доме к этим словам относились серьезно, но это не означало, что я должен был соглашаться с каждой историей про призраков. Вода быстро прибывала, заливала нашу улицу, грозила проникнуть в машины.

Наша улица вроде как просела немного, и дренаж на ней был говенный, а потому во время ливней ее затапливало. Это было в порядке вещей. И тут раздался крик, каких я никогда не слышал. Прямо перед машиной отца я увидел какую-то темную фигуру, казавшуюся невосприимчивой к ветру.

– Отойди от окна и сядь со мной, – сказал мне отец. Я посмотрел на него. Его глаза были широко раскрыты.

– Пап, там какой-то чувак. Кажется, он вроде как собирается угнать твою машину.

Отец встал. Мать ухватила его за рукав, но он сбросил ее руку. Моя бабушка принялась читать молитву, а я пожалел, что не могу ухватить в воздухе сказанные мной слова и проглотить их целиком, но еще мне хотелось знать, как выглядит мир во время урагана, а потому я последовал за отцом к двери. Отец поднял на меня свои налитые кровью глаза и ухватил за грудки.

– Я же тебе сказал: оставайся в доме, Гейб.

Это заставило меня отступить, но мы все остались у двери, которую не закрыли до конца, а оставили щелочку шириной в дюйм, чтобы видеть хаос, который творится на улице.

Я смотрел на отца, который шел внаклонку против ветра, словно что-то могло похитить его из этого мира, но до машины он все же дошел. Тот человек, казалось, исчез, но отец не повернул назад – он достал ключи из заднего кармана и сел в машину. Ему удалось перегнать ее на незатопляемую часть улицы. Он припарковался под большим деревом, на которое мы с друзьями иногда забирались от скуки. Стоп-сигналы машины мигнули несколько раз под завывание ветра.

Деревья устроили безумный танец, который не позволял понять, откуда задувает ветер. Я смотрел, как отец с трудом открывает дверь, преодолевая давление ветра. Потом раздался оглушительный треск, и дерево, под которым припарковался отец, сотряслось, как великан в агонии, а потом с громким металлическим хрустом обрушилось на крышу машины.

Я выбежал из дома без плаща и обуви, а когда оказался на дороге, ветер сбил меня с ног.

Сзади до меня донесся крик матери.

Видеть я мог только заднюю часть машины.

Потом из листвы появился отец. По его лицу стекала кровь, и он держался за машину, словно от слабости или головокружения, но он был жив и шел ко мне, и я никогда еще не испытывал такого облегчения.

Но при падении дерево, вероятно, оборвало провода высоковольтной линии, потому что отец сделал шаг, все еще держась за машину, и его тело затряслось, словно в него вселился демон. Над ним поднимался какой-то шум, похожий на жужжание пчел. Взорвался трансформатор в конце улицы, отправив в воздух над упавшим деревом тысячи искр.

Моей матери пришлось затащить меня назад в дом, где абуэла набрала 911, а потом держала меня целых восемь часов, которые прошли между смертью моего отца – она вышла, чтобы своими глазами увидеть, как он умирает, – и той минутой, когда моя мать вышла встречать наконец подъехавших парамедиков. Из этих восьми часов я запомнил только руки абуэлы, ее сильные искривленные пальцы, крепко впившиеся в мои запястья, чтобы я не мог убежать и увидеть отца.

Последовавшие за этим недели были жаркими и темными, как и полагается после урагана. Несколько дней у нас не было ни воды, ни электричества. Я никак не мог уснуть. Я понятия не имел, как себя вести, что говорить, как повернуть время вспять. Повсюду на острове было столько смертей, что судьба моего отца никого не беспокоила. Большая тайна, известная только мне и ему, тяжким грузом висела на душе, преследовала меня в ночных кошмарах и даже отвадила меня от бейсбола – моей любимой спортивной игры. Когда отец ушел, груз этой тайны стал настолько велик, что грозил раздавить меня. Месяц спустя или около того после его смерти снова начались занятия в школе. Я стал ввязываться в драки. Успеваемость у меня ухудшилась. Меня отстранили от занятий и оставили на второй год.

В это время я и подружился с Бимбо, Полом, Таво и Хавьером. У всех нас в наших жизнях были свои, более или менее похожие друг на друга истории. Мы подходили друг другу. Мы держались вместе, готовы были защищать друг друга. Когда они были рядом, я не так остро ощущал свое одиночество. Может быть, поэтому-то я всегда соглашался со всем, что они предлагали.

* * *

Теперь, когда средняя школа осталась позади, меня охватило какое-то странное отчаяние. Конец лета знаменовал конец целой эры. Хавьер, Таво, Пол и я попытались утопить это отчаяние в хороших временах. Устроили вечеринку в доме Пола, где все напились и обкурились. Мы разговаривали о том, через что прошли и что нас изменило, старались максимально сдабривать свои истории юмором. Два раза мы отправлялись на рыбалку, на целую неделю разбивали лагерь у нашего любимого побережья в Гванике. По ночам мы покуривали травку и глазели на звезды, разговаривали о вероятности жизни на других планетах, строили планы, как перебраться туда, если апокалипсис все же настанет.

Бимбо ни разу не присоединился к нам, ни разу не ответил на наши звонки, не отправил ни одной эсэмэски, и теперь каждый раз, когда мы собирались, в центре наших душ образовывался осколок льда.

Мы всегда были группой, командой, семьей. Мы были вместе долгие годы. Бимбо переехал из Пуэрто-Рико во Флориду, а потом, год назад, вернулся на остров так как в предыдущей его школе застукали за продажей травки. Таво в начале того года приехал из Нью-Йорка с родителями, чтобы жить на острове, и только-только записался в школу. Мать Пола была слишком занята, и его драки и отстранения от занятий не очень ее волновали, а Хавьер почти по всем предметам получил неуды. И потому все мы поступили в четвертый класс по второму разу и были там старше других. Вначале у Бимбо, Таво, Пола, Хавьера и меня было мало общего, но мы все были потерянными и сердитыми парнями, поэтому нас тянуло друг к другу, и вскоре мы стали неразлучными. Мы стали братьями.

* * *

Некоторое время спустя, когда июль уже скакал к концу, как перепуганная лошадь, которая утащила за собой остатки наших детских воспоминаний, мы несколько вечеров провели в Старом городе, играли в домино и слушали музыку, которая что-то для нас значила – Хоакин Сабина, Фито Паес, Сильвио Родригес, – а раскаленные карибские вечера за окнами вовсю старались разогреть наше чрево. И то, что с нами не было Бимбо, мы воспринимали как нечто необычное.

Мы с Хавьером несколько раз подъезжали к его дому. Стучали в его дверь, нажимали кнопку звонка, но никто не отзывался, а машины Бимбо, «Доджа Неона» цвета говна, никогда не было на месте. Мы гадали, не уехал ли он на «Шевроле Малибу» Марии, и говорили себе и друг другу, что он все еще переваривает случившееся, что ему нужно время, чтобы залечить эту рану, после чего он вернется к нам. Четыре недели превратились в пять, потом в шесть, семь, а о нем по-прежнему не было ни слуху ни духу, мы уже стали опасаться худшего, но ничего об этом друг другу не говорили. Может быть, одна из самых мучительных проблем взросления состоит в том, что вещи, о которых ты не хочешь говорить, не исчезают, а скрываются в темноте и только растут.

* * *

Закончился август, и Хавьер уехал на противоположный берег острова, чтобы начать занятия в колледже в Маягуэсе. Жизнь стала представляться мне угнанным поездом, который ускоряется каждый раз, когда ты думаешь, что хорошо бы ему притормозить. Я знал, что у Хавьера все получится, что он будет потом работать где-нибудь в офисе и навсегда оставит квартал его родителей, как это сделала его сестра. Я, правда, надеялся, что он останется и не уедет во Флориду или Нью-Йорк, как это сделали все, кто получил хорошую степень.

Таво подавал документы в несколько местных колледжей, но все они отказали ему, а потому он стал рассылать выдуманные резюме, надеясь получить работу, но повсюду его письма либо выбрасывали, либо отвечали отказом быстрее, чем любой колледж. Таво был единственным известным мне человеком, который любил океан сильнее, чем любил его я, а потому работа в офисе привела бы к тому, что душа его сжалась бы и умерла медленной мучительной смертью. А пока он просыпался каждое утро, брал свою доску и направлялся на берег. Он преуспевал в любом спорте, каким занимался, но серфинг любил больше всего. Для этого у него была своя собственная команда, потому что, хотя сердце любого островного мальчишки принадлежит океану, никто из нас не занимался серфингом.

Пол переехал жить к Синтии, девчонке, с которой он встречался уже три года. Они постоянно ссорились и расходились, но в конечном счете неизбежно сходились снова. Иногда это происходило всего через несколько часов после жуткой, отвратительной ссоры. Мы типа их понимали. Пол был человеком настроения, а потому его тянуло к тем, кто был похож на него. Мы сомневались, что с ним может ужиться какая-нибудь сторонница стабильных отношений. Некоторые ребята вроде Пола принимали в школе лекарства, чтобы понизить градус вспыльчивости, но Пол взрывался, стоило его матери или Синтии начать разговор о лекарствах. Обычно такие разговоры начинались после какой-нибудь особо жуткой ссоры. Как бы то ни было, Пол тем августом тоже начал учиться в колледже, но его колледж был частным заведением, и туда принимали любого, чьи родители могли себе позволить платить за обучение.

Он звонил мне каждый день, вспоминал всякие школьные истории, мы говорили о прошлом так, будто это были воспоминания многолетней давности, говорили, как о волшебных временах, которые нужно ценить. Забавно, что иногда ты ждешь не дождешься, когда уже уберешься к чертям из какого-нибудь места, а когда убираешься, сразу же начинаешь, как псих, тосковать по прошлому. Он был самым злым из всех нас, но еще и самым уязвимым. Его мать работала в американской компании, снабжавшей чем-то все Карибы, а потому платить за его учебу ей не составляло труда, но она почти не бывала дома. Полу мы были нужны, но он относился к нам на свой особый манер.

Я поступил в колледж в своем родном городе в Университете Пуэрто-Рико в Каролине, это было маленькое учебное заведение. Баллов для поступления на отделение «администрирование бизнеса» мне не хватило, но в УПР в Каролине имелась программа, по которой тебя принимали в качестве студента общего направления, так что ты мог начать с легкого материала, а потом по отметкам на первом курсе перейти на программу, дающую степень. Моя подружка Наталия училась на третьем курсе в том же самом университете, и она воспользовалась этой программой, чтобы перейти на отделение медицинских сестер. Она записалась на столько курсов, что, вероятно, могла закончить не за четыре, а за три года, а потом надеялась получить степень в Штатах. Мы часто мечтали переехать туда вместе.

Когда мы в последний раз говорили с ней об этом, я сказал какую-то глупость о том, что некоторые люди рождаются павлинами, а вот мои друзья и я родились, чтобы быть парковочными голубями, на что она отчеканила мне целую тираду. «У тебя может быть дом в хорошем районе, и ты можешь жить, ни о чем не беспокоясь – у тебя хватит денег и на медицинскую страховку, и на каждый день. Тебе не нужно всю оставшуюся жизнь беспокоиться о работе. Ты не обязан оставаться в таком месте, где коррупция и преступления и… и даже погода, кажется, настроены… en contra de ti [8]. Ты не обязан оставаться там, где родился. Люди не деревья. Мы можем перемещаться с места на место».

Наталия всегда говорила, что патриархальные устои – это раковая опухоль, что из-за этих устоев ее мать и тетушки не поступили в колледж. Она рассказала мне о тех ролях, которые навязывались женщинам на протяжении истории человечества, и одна из этих ролей состояла в том, чтобы быть прислугой для всех. Я тогда вдруг осознал, что уже некоторое время назад начал думать о Наталии как о своем утешителе, и понял, что ошибался.

Она значила для меня гораздо больше, чем просто человек, рядом с которым я чувствовал себя в безопасности. Чувствовал себя защищенным. Я знал – потому что рос, глубоко погруженным в нашу сраную мачо-культуру, – что если кто-нибудь скажет ей что-то или потрогает какой-нибудь из ее локонов, то я дам ему в морду, что в нашей паре я играю роль защитника, сильного, но при этом я всегда ощущал, что дела обстоят иначе. И потому я проводил ночи в маленькой квартире, которую она арендовала на пару с подругой в доме, примыкавшем к бензоколонке в Исла-Верде, и согласно кивал, когда она рассказывала мне о сути вещей, составляла планы на жизнь, предавалась несбыточным мечтам. А я тем временем работал на стройке, и мне казалось, что я слишком быстро расту – быстрее, чем мне хотелось прежде.

Но особенность Пуэрто-Рико состоит в том, что если ты беден, то вокруг тебя много чего происходит – смерти, наркотики, банды, насилие, – а потому ты либо должен быстро расти, либо ты вообще не вырастешь. Когда ты живешь на острове длиной в сто миль и шириной в тридцать пять, то от хороших вещей тебя отделяют только посты охраны. Для Пола это, впрочем, не было проблемой, потому что его мать, несмотря на отсутствие мужа, вполне прилично зарабатывала. Он жил в мире, где люди спали спокойно, а детям нужно было только выбрать университет, в котором они хотят учиться, не беспокоясь о том, сколько это будет стоить. У меня и Таво дела обстояли не так благоприятно, но терпимо. Что же касается Хавьера и Бимбо, то им жилось трудновато. Но мы были братьями, несмотря на наше разное социальное положение, и неожиданно тот факт, что мы не видимся каждый день, начал на нас сказываться.

Вот почему, услышав гудок машины у дома моей матери, я начал волноваться, хотя и знал, что приехали за кем-то другим. Всего две недели прошли с начала занятий, и я подумал, может, это Хавьер вернулся или Пол по какой-то причине взял себе выходной и решил заглянуть. Это никак не мог быть Таво, потому что, прежде чем заехать, он обязательно позвонил бы узнать, не помешает ли. Эта формальность была в его крови гринго.

Я встал, подошел к окошку в моей комнате в фасадной части дома, посмотрел на улицу. Я увидел Бимбо за рулем его «Додж Неона» цвета говна. Он кивал головой в ритме реггетона. Звуки контрабаса сотрясали дверь его маленького автомобиля. Мне никогда не приходило в голову, что я могу так обрадоваться при виде его лица. Я выбежал на улицу.

– Где ты был, хер моржовый? – спросил я, направляясь к водительской двери.

Бимбо распахнул дверь, вышел из машины. Мы обнялись. Я почему-то чуть не расплакался. Но тут же почувствовал себя идиотом и сдержался.

– Меня заперли, – сказал он.

Секунду-другую я не мог осмыслить эти слова. Потом что-то щелкнуло у меня в мозгу.

– Что, ты говоришь, с тобой сделали?

– Encerra’o, cabrón. En la casa grande, papi[9]. В тюрьме. Пойдем перекусим, и я тебе все выложу. Где Хавьер, Таво и Пол? Я сейчас работаю над тем, чтобы снова обзавестись телефоном…

Бимбо первые годы своей жизни провел между разными городами во Флориде и Барио-Обреро, последний мало чем отличался от нынешнего района, в котором жил Хавьер, разве что тем, что Обреро не считался «жилым». Говорил Хавьер на странной смеси английского с испанским. Да и Бимбо, казалось, предпочитал смесь любому из этих языков в отдельности.

– Хавьер до пятницы в Маягуэсе, а Таво и Пол здесь. Сейчас отправлю им эсэмэски. Мы куда едем?

– «Эль Параисо Азия», и ты, мудила, знаешь это.

3. Гейб

—

«Эль Параисо Азия»

Альтаграсия

Месть

Если кто-нибудь попытается напасть на одного из нас…

Мучительное молчание

– Значит, тебя заперли? Неудивительно, что у тебя такой херовый видок, – сказал Пол.

– Лучше мне сразу сказать, – проговорил Бимбо. – Не хочу, чтобы люди думали, что я связан с вами.

Команда вновь в сборе, а вместе с ней и стеб.

Мы сидели под какими-то лампами с абажурами из красной бумаги и кондиционером, который не чистили лет десять.

«Эль Параисо Азия» был любимым рестораном Бимбо. Китайская забегаловка, которая каким-то образом стала лучшим местом китайской кухни, а еще лучшим местом, если тебе вдруг взбрело в голову отведать что-нибудь пуэрториканское, например, tostones al ajillo [10]. В забегаловке этой сменилось уже несколько поколений владельцев, и кухня у них всегда была превосходная. Я уминал жареную курицу с жареным рисом, а к ним тосты с чесноком (тоже жареные), когда Пол, наконец, спросил Бимбо, как тот оказался взаперти.

– Мамаша ребеночка закатила целую драму папочке, – сказал Бимбо, губы его блестели от масла тостов.

– Это что еще за херня? – спросил Пол.

– Помните Джессику? – спросил Бимбо.

– Женщину, которая родила от тебя ребенка, а потом сказала, что ты больше никогда его не увидишь и подала на тебя в суд, а ты хотел убить всех, пока это продолжалось, и мы даже говорить с тобой не могли? Не, я про нее давно позабыл, – сказал Пол.

– Ты несешь такую срань, что вполне можешь назвать свой рот жопой, – сказал Бимбо без всякой злобы в голосе. – Когда убили мою мать, я почти забыл о Джессике, о ребенке и обо всех выплатах, что с меня причитаются. Я неделю или около того проработал на стройке, куда меня сосватал Гейб, но потом перестал туда ходить. Там стояла такая охеренная жара плюс высокая влажность, а мне хотелось одного – оставаться дома и балдеть до такого состояния, когда лицо матери перестанет являться мне, понимаете?

Мы все молчали.

Бимбо глубоко вздохнул и продолжил:

– В общем, я перестал ей платить, и эта сука достала меня через El Departamento de la Familia, вместо того чтобы просто прислать мне эсэмэску. Какую-нибудь обычную сра…

– Тебя заперли за невыплату алиментов? – спросил Таво. – У моего родственника Рубена с полдюжины детишек от разных женщин, и этот сукин сын ни одной из них не платит. Сажать в тюрьму за такое преступление в этой стране невозможно, чувак.

– Не совсем так, – признался Бимбо. – Тебя не арестовывают и не сажают в тюрьму. Они присылали мне письма. Я пошел в суд. Пытался все объяснить. Думал, что судья сделает для меня послабление – у меня ведь мать убили, но… я так сильно скорбел и нервничал, хотел как-то успокоить нервы и потому… в общем, явился в суд под кайфом и пьяный. Не помню, что там случилось, но я наверняка послал Джессику в жопу, а потом и судью туда же. Меня схватил охранник, хотел выставить пинком под зад, а я набросился на него. Вот так я и оказался в тюрьме. Oso Blanco[11]. За такую херню могут полгода продержать, но когда моя сеструха узнала, что меня заперли, она… каким-то образом убедила дядюшку Педро выплатить за меня залог, и меня выпустили. И вот я здесь.

– Значит, ты на свободе? – спросил я.

– Выпустили неделю назад, но…

– И ты только теперь дал нам знать о себе, жирный ублюдок? – спросил Пол.

– Нет… ну да… но послушай, – сказал Бимбо. – Мне сначала нужно было кое-что уладить. К тому же у меня не было телефона. Меня отрубили, когда заперли в тюрьме, откуда я не мог платить за него. Дело в том, что в тюрьме я познакомился с одним чуваком – Хосе Луис его зовут. Доминиканец. Хороший парень. Мы сидели в одной камере и много разговаривали. Его поймали на том, что он выписывал фальшивые чеки на несуществующих рабочих в несуществующей компании, но у него много всяких задумок. Одна из них такая: они знакомят доминиканских женщин с одинокими пуэрториканцами, ясно? Те сходятся, живут некоторое время вместе, чтобы получше узнать друг друга, потом заключают брак, и женщина получает гражданство [12]. А потом быстрый развод. За одну такую сделку двадцать штук, чувак.

Мы переглянулись.

– Ты и в самом деле собираешься этим заниматься? – спросил Таво.

На лице Бимбо появилась слабая улыбка. Я и не подозревал, что гражданство можно получить так легко, в особенности если ты, получив его, сразу же разводишься. Но я ничего не сказал.

– ¿Te vas a casar con una dominicana? [13] – спросил Пол. Пол всегда переходил на испанский, если был пьян, рассержен, удивлен или чем-то испуган. Иными словами, часто.

Поскольку семья Таво переехала в Пуэрто-Рико, когда ему уже исполнилось десять лет, испанский он так толком и не освоил, и мы ради него по большей части говорили по-английски. Мы все понемногу так или иначе понахватались знания английского, и нам нравилось, что мы можем в школе разговаривать между собой на языке, непонятном остальным, но при этом все время переходили с одного языка на другой. Пол делал это чаще, чем остальные. К счастью, Таво привык к этому и почти всегда понимал суть, когда мы говорили по-испански.

– Я уже живу с ней, – сказал Бимбо. – И это лишь часть тех дел, которые мне предстоит уладить.

– И где ты живешь теперь? – спросил я.

– Да все там же, – сказал Бимбо. – Моя сеструха переехала к своему новому парню. Так что дом целиком в моем распоря…

– Как ее зовут? – спросил Таво.

– Альтаграсия.

Мы снова переглянулись. Альтаграсией звали доминиканскую уборщицу, которая фигурировала в комедийном шоу на местном телевидении, когда мы были детьми. В каждой миниатюре она была мишенью для насмешек.

Пуэрториканцы всегда посмеивались над доминиканцами, а это глупо, потому что мы все в одной лодке темнокожих, но некоторые пуэрториканцы чувствуют свое превосходство над доминиканцами, хотя мы и являемся второразрядными гражданами из колонии и не имеем права голосовать на американских выборах. По крайней мере, наши колонизаторы выдавали нам при рождении голубые паспорта. А это дает нам шанс уехать с нашего гребаного острова, что оставляет большее пространство для маневра доминиканцам, которые приплывают к нашим берегам на своих лодочках в поисках лучшей жизни, какую мы ищем в Штатах. «Las gallinas de arriba se cagan en las de abajo, pero todas son gallinas», – говорила моя абуэла. «Куры, которые наверху, гадят на кур, которые внизу, но и те, и другие – куры».

– ¿En serio, cabrón? – спросил Пол.

– Совершенно серьезно. К тому же она красотка, – сказал Бимбо. – Понимаете, нам нужно много говорить друг с другом. Чтобы у нас была история, которую мы сможем рассказать, когда нас спросят, потому что, если они решат, что это не история, а выдумка, то ей не выдадут документы, а отправят назад в эту жопу под названием Доминиканская Республика, а меня, возможно, бросят в тюрьму за то, что пытался обдурить Дядю Сэма. И вот мы заучиваем нашу историю. Ну, типа, где мы познакомились, что собой представляем и вся такая херня. Кажется, я ей даже нравлюсь. Посмотрим, как оно дальше пойдет.

– Tú estás loco pa’l carajo, Bimbo [14], – сказал Пол. Таво рассмеялся, рис вылетал из его рта. Даже ему были понятны эти слова. Бимбо только кивнул.

– Ты всегда знал, что я чокнутый, papi, – сказал Бимбо, улыбаясь. – Tú sabes cómo nosotros lo hacemos [15]. Ну, а теперь, если вы, свиньи долбаные, нажрались и исчерпали ваши вопросы о моей личной жизни, как насчет того, чтобы перейти к делу?

– Так что тебе надо, чувак? – спросил Таво.

– Не здесь, – сказал Бимбо. – Давайте переберемся в машину Гейба.

Мы взяли тарелки, выкинули остатки и позвали женщину, которая работала кассиром и переводчиком в «Эль Параисо Азия», хотя она обычно общалась жестами, и мы не слышали от нее ни слова на мандаринском или кантонском, впрочем, мы и не отличали один от другого.

Мы прошли по парковке и сели в мою машину. Бимбо устроился на пассажирском сиденье рядом со мной, Таво и Пол сели сзади. Я завел движок и включил кондиционер, потому что поздним летом на Карибах у тебя есть два варианта: либо кондиционер, работающий на полную мощь, либо смерть.

– Ну, так что это за серьезное дело, о котором ты хотел рассказать?

Красные неоновые буквы, висевшие над «Эль Параисо Азия», отражались в его глазах, отчего он казался одновременно и больным, и сильным. Ответил Бимбо не сразу, сначала он принялся разглядывать нас, переводил глаза с одного на другого. У него была какая-то мысль на уме, мысль, как я был уверен, связанная с его матерью, но еще я был абсолютно уверен, что ни один из нас не хочет знать его мысли. Можно обманывать себя, думая, что плохое обойдет тебя стороной, если ты не будешь говорить о нем, и в этом все мы были крутыми специалистами. Hablar del diablo lo hace venir porque decir las cosas las hace nacer. «Разговор о Дьяволе ведет к его появлению, потому что, говоря о нем, ты вызываешь его к жизни».

Наконец Бимбо прочистил горло.

– Меня выпустили из тюрьмы, и на следующий день я поехал в «Лазер». В дверях дежурил какой-то тощий засранец. Он стоял ровно на том месте, где прежде стояла моя мать. Это было как-то… ненормально. Как бы то ни было, я видел этого чувака впервые в жизни, и мне было ясно, что он новенький. Мне хочется поговорить с ним.

– Тебе хочется поговорить с ним, потому что ты думаешь, он знает что-то о твоей… о том, что случилось? – спросил Пол.

– О моей матери, – сказал Бимбо, и в его голосе послышалась злость. – О тех тварях, которые убили мою мать. Да. И вы можете говорить о ней, называть ее имя. Мария. Я произношу его по миллиону раз каждый гребаный день. Мария. Мария. Мария. Она будет со мной до дня моей смерти. Молчание о ее убийстве никак ее не вернет.

– Что у тебя на уме, чувак? – спросил я у Бимбо.

– Не спеши, – сказал он. – Мы приедем туда попозже и дождемся, когда «Лазер» закроют. А потом мы пойдем за этим чуваком до его машины, или его дома, или бог знает чего, и я с ним поговорю.

– Этот разговор будет включать в себя насилие? – спросил Таво. – Ты ведь знаешь, что я не люблю насилие. Оно… оно карму портит, старик.

– Я ни хера не знаю, чувак, – сказал Бимбо. – Все зависит от того, что он скажет.

– Я не думаю, что мы должны терять время, преследуя какого-то мудака, только потому что ты…

– Мне насрать, что ты думаешь, Пол, – прервал его Бимбо. – Насрать, что думаете вы все. Вы либо идете со мной, либо нет. Все просто.

Черт бы драл Пола с его сменой настроений – 0он первым сказал на поминках Марии, что он в деле, а потом, когда дошло до дела, первым же дал заднюю.

– Tranquilízate, cabrón, – сказал Пол. – En este carro, tú no tienes enemigos [16]. Я знаю, ты зол, как черт. Я тоже зол. Мы все злы. Ты пойми: если остановить этого хера и задавать ему вопросы, то у тебя… у нас… может возникнуть куча проблем. Мы не знаем, кто он. Синтия говорит, что я должен остановиться…

– Ну, теперь-то все понятно, – сказал Бимбо. – Синтия говорит. Я тебе уже сказал, мне насрать, что там говорит Синтия, и мне насрать, какие у меня будут проблемы из-за того, что я задаю вопросы. Проблема – это когда я просыпаюсь, а моей матери нет со мной. Проблема – это беспокойство о сестре днем и ночью, потому что никто, кроме моей матери, не мог ее урезонивать и делать счастливой. Какие бы «проблемы» ни попытается создать мне этот сукин сын, меня это ничуть не пугает: он либо ничего не знает, либо знает то, что мне нужно.

– Иди ты в жопу.

– Не, это ты туда иди, П.

– Месть имеет свои правила, – сказал Таво, встревая в разговор. – Нам только нужно побольше инфы, Бимбо.

– Я сидел взаперти, так что не порите херни, не делайте вид, что вы думали об этом больше меня. Если бы вы пришли ко мне и сказали, что чью-то мать убили выстрелом в лицо, то я бы сделал все, о чем вы меня попросили бы. Я не собираюсь сидеть здесь и умолять вас подать мне руку помощи, – сказал Бимбо. – Вы это уже сделали, вы не забыли? И повторять ни к чему. Что бы ни случилось, мы держимся вместе. Каждый раз, когда кто-то набрасывался на тебя, как я поступал, Таво?

Тишина, которая наступила после вопроса Бимбо, повисла в салоне, как нечто такое, такое, что не нравилось никому из нас, к чему никто не хотел прикасаться. Наконец Таво заговорил:

– Ты надирал им жопы.

– Мы надирали им жопы, – эхом отозвался Бимбо. – А ты, Пол, не знаешь, почему мы – включая и тебя – надирали им жопы?

– Потому что Таво – один из нас, а если кто задирает одного из нас…

– …то он задирает всех нас, – закончили в унисон Таво и я, словно церковные певчие молитву.

– Именно, – сказал Бимбо. – А что мы сделали, когда тот чувак с кольцом в носу стал приставать к моей сеструхе?

– Мы его так поколотили, что он потом два дня пролежал в больнице, – сказал я, вспоминая, как выглядело его лицо, когда мы закончили. Я запомнил, как этот тип отворачивается в сторону, потому что его рвет, а вместе с рвотой он выплюнул и кучу зубов в крови.

– И почему мы сделали это, Гейб? – спросил Бимбо. – Почему мы едва не прикончили этого говнюка?

– Мы это сделали, потому что, если кто-то задирает одного из нас…

– …то он задирает нас всех, – закончил Бимбо.

Он был прав. Я подумал над его словами и понял, что не смогу отпустить его одного. Я помогу ему оставаться сосредоточенным. Смогу удержать его от чего-нибудь безрассудно глупого. Я смогу быть голосом разума, в особенности если Таво откажется.

– Я понял твою мысль, чувак, но это…

– Помолчи, чуток, Т, – сказал Бимбо. – Я еще не закончил. Я только начал. Мы же никогда не искали неприятностей на свою задницу, и ты это знаешь. Мы не выходили на улицы с целью просто отколошматить кого-нибудь. Такие дела сами нас находили. Они кого-нибудь всегда находят. И мы никогда не давали заднюю. Так мы всегда поступаем, верно? Ты подумай об этом. Что мы сделали, когда эти громилы наставили пистолет на Гейба у берега, когда он продавал ювелирку? Что мы сделали, когда были в том баре, похожем на корабль из далеких стран, и те шесть чуваков вошли туда и набросились на Пола? Что мы сделали в тот раз, когда меня взяли за кражу в магазине и два охранника хотели меня проучить? Что мы сделали, когда праздновали в «Вавилоне», а четыре чувака с какого-то круиза пригрозили тебе ножом?

Я мог бы три часа задавать вам такие вопросы, а вам бы приходилось отвечать одно и то же снова и снова, потому что, как вам, мудакам, не знать, что мы сделали. Вы знаете: мы делали то, что делает семья. И сейчас один из таких же случаев. Вы, суки, либо пойдете со мной, либо нет, но два раза я не буду просить.

– Я иду, чувак, – сказал я. Я сказал это не потому, что мне так уж хотелось идти, а потому, что я знал: именно так и нужно ответить, после всего, что сейчас сказал Бимбо, ответить иначе было нельзя. Ведь он правду сказал. Я ответил так, как ответил, потому что знал: то же самое Бимбо сделал бы и для меня, а еще потому, что Мария приютила меня, когда я искал место, чтобы спрятаться от призрака отца, она подавала мне тарелки с едой, даже когда я не просил. Я ответил так, как ответил, потому что все остальные молчали, и их молчание начало отдаваться болью.

– Я с тобой, братишка, – сказал Таво. Пол молча посмотрел на Бимбо и кивнул. Ничего другого от него и не требовалось.

4. Гейб

—

Встреча

Куча вопросов

Дерьмовый план

Маятник настроения

Нечто ужасное, живущее внутри

В тот пятничный вечер мы встретились в доме Бимбо. Хавьер вернулся из колледжа домой, и его даже убеждать ни в чем не потребовалось, я просто сказал ему, что Бимбо попросил нас пойти с ним, а он тут же ответил: «Я тоже иду». Это заставило меня задуматься о странности их дружбы, потому что они любили друг друга как братья, хотя и были так непохожи друг на друга.

В школе генератором хаоса был Бимбо, а Хавьер – пай-мальчиком, настроенным на то, чтобы перегнать всех, кто учился до него. Бимбо никогда не говорил о намерении покинуть Барио-Обреро, а Хавьер все время настаивал на том, чтобы работать не покладая рук и купить дом в каком-нибудь приличном месте. Бимбо был толстячком, он любил травку и жирную еду. Хавьер поступил в колледж, потому что был талантливым спортсменом. Бимбо время от времени продавал наркоту и, казалось, ничуть не возражал против того, чтобы пойти по стопам матери и дядюшки, а Хавьер был настроен на то, чтобы подняться по социальной лестнице и получить честную работу.

Но все же они были аутсайдерами, и этого оказалось достаточно, чтобы они стали братьями. Случись что, Хавьер потерял бы больше, чем все мы, потому что нам и терять-то особо было нечего, а Хавьер делал со своей жизнью именно то, что хотел. И при этом он первый, не колеблясь, согласился идти с Бимбо.

Мы припарковались на узкой улочке – в Баррио-Обреро все улочки узкие, – и как только поднялись по разбитым железобетонным ступенькам в дом Бимбо, я вспомнил запах кофе и еды, который окутывал меня каждый раз, когда я сюда приходил. Это был знак того, что Мария трудится на кухне.

Вспомнив Марию, я подумал о том, что некоторые люди существуют на периферии твоей вселенной, не занимая в ней центрального места. Такой была для меня Мария, мать одного из моих лучших друзей, женщина, которую я видел регулярно и которая фактически приняла меня в свою семью на какое-то время, но она никогда не была в центре моей жизни, хотя занимала центральное место в жизни своего сына. Смерть превратила ее во что-то иное, в клей, удерживающий нас вместе.

Как только Бимбо открыл мне дверь, я вспомнил, что он теперь живет не один.

Альтаграсия была стройной темной женщиной с прилизанными волосами. На ней были лосины и одна из черных футболок Бимбо, судя по тому, что подол футболки доходил ей чуть не до колен. Шея футболки была такой широкой, что из нее торчало одно плечо с черной штрипкой бюстгальтера, врезающейся в ее кожу и образующей тоненький мостик ткани между плечом и ключицей. Она являла собой целый набор углов под большими карими глазами.

Она стояла в кухонной двери и помахивала нам, когда Бимбо совершал обряд представления. Ее тонкие руки соответствовали ее изящной фигуре. Потом она пробормотала что-то Бимбо, пожелала нам хорошо отдохнуть и, безмолвно удалившись в комнату Бимбо, закрыла за собой дверь.

– Так, значит, она носит твои футболки и спит в твоей комнате? – заметил Таво с улыбкой на лице.

– Дела идут нормально, папочка, – сказал Бимбо. – Нужно ненавидеть не игрока, а игру.

Мы расселись в крохотной общей комнате и стали ждать, когда у Бимбо иссякнут вопросы к Хавьеру об учебе и жизни на другом конце острова, словно Хавьер переехал в другую страну, а не в городок в двух часах езды от нашего. Наконец он понял, что мы ждем его.

– Черт, вы ждете от меня каких-нибудь инструкций или еще чего? – спросил Бимбо и рассмеялся. Мы все выдавили улыбки на лицах. Казалось, его устраивают пустые разговоры, а не дело, и я понял, что могу сказать то же и про себя. Ничего похожего на встречу друзей, собравшихся хорошо провести время, наша собрание не напоминало. Скорее, оно было похоже на деловую встречу, на которой мы обсуждали будущее фирмы, находящейся на грани банкротства.

– Не инструкций, толстожопый, просто несколько слов, описывающих ситуацию, ясно? – сказал Пол. И никакого юмора в его голосе не слышалось. – Aquí nadie sabe qué carajo vamos a hacer con este tipo…o qué se supone que vamos a hacer si de casualidad te dice lo que quieres saber[17]. Дело выглядит так, будто ты ждешь, что мы тебе поможем захватить в плен какого-то случайного чувака, про которого ты знаешь, что он устроился на работу в клубе, а потом стоять у тебя за спиной и что – смотреть, как ты метелишь этого уебка?

Бимбо посмотрел на Таво, словно извиняясь за испанский Пола.

– Я не сказал вам, что мы будем с ним делать, потому что понятия не имею, как оно пойдет, Пол, – сказал он. Не «чувак», не «П» – просто Пол. В этом был какой-то смысл. – Сначала мы понаблюдаем за ним, но если он работает там, то, вероятно, что-то знает, в особенности если и сам торгует наркотой. Мы дождемся, когда он выйдет, пойдем за ним следом и спросим, на кого он работает и знает ли что-нибудь о том, что случилось с моей матерью. Так мы хоть что-то узнаем обо всем этом деле. Или не узнаем. Я ни хера не знаю о том, как оно все повернется.

– А что мы будем делать, если он не захочет говорить? – спросил я. Я хотел взять разговор в свои руки, потому что лицо Пола сморщилось, а по его голосу я понял, что он впал в одно из своих дурных настроений. Маятник качнулся, и теперь Пол считал этот план опасным и глупым. Я не хотел, чтобы это переросло в ссору. Я не хотел, чтобы Таво слишком разволновался. Я хотел думать, что мы на верном пути к… к чему-то, и планировал немного успокоить всем нервы.

– Вот почему я беру вас со мной, ублюдки-красавчики, – теперь улыбка Бимбо каким-то образом превратилась в улыбку ангела и демона одновременно, а его ответ был очевидным предостережением о том, что события могут развиваться и по плохому сценарию.

– Значит, если этот чувак назовет тебе имена… то мы отправимся на поиски других парней? – спросил я, исполненный желания понять, как дела могут развиваться дальше. Я хотел знать, может ли плохое стать еще хуже, а потом вообще обернуться полным кошмаром. И тут я понял, почему нервничаю, почему мне как-то неловко. Я опасаюсь, как бы разозленный Бимбо не прибил парня, который ни в чем не виноват.

– Ну.

– Поиски каких-то других? – спросил Пол. – И что это значит? Сегодня же? Завтра? Почему только меня беспокоит незнание того, во что мы ввязываемся, черт побери? Это не…

– Послушай меня, hermano [18], – оборвал его Хавьер. – Похоже, это только начало, – сказал он. Хотя он и был умнее нас всех, он всегда на все соглашался. Такой уж у него был характер. Он считал, что за каждую нашу помощь ему в чем-то, за каждый маленький акт доброты между друзьями, он должен платить жизнью, и мы любили его за это. – Цель сейчас в том, чтобы получить инфу. По крайней мере, так говорит Бимбо. А мы там нужны просто на всякий случай – вдруг этот чувак начнет дурить. Мелочь. Сейчас нет нужды в каких-то инструкциях. Инструкции нужны будут потом, если этот чувак назовет Бимбо имена.

– Ну хорошо, поговорим мы с ним. Отлично. И что мы будем делать, если он назовет имена? Что это за «потом», о котором говорит Хавьер? – спросил Пол. Голос его теперь звучал спокойнее. Уступчивее.

– Мы уже говорили об этом, Эйнштейн: мы узнаем имена, мы отправляемся на поиски этих ребят, – сказал Бимбо. – И нет, это не обязательно делать сегодня, так что расслабься.

– А что будет, когда мы их найдем? – спросил Таво.

– Мы их убьем, – сказал Бимбо.

Вот оно.

Молчание, наступившее после этих слов Бимбо, было таким темным и глубоким, что я проникся убеждением: внутри него обитает что-то ужасное.

5. Альтаграсия

—

Темнота наступает

Нож мелькает в темноте

Бегство из Харабакоа

Призраки на дне океана

Кошмары внутри луны

«Мы их убьем».

Голос Бимбо донесся до Альтаграсии, которая сидела у окна и пускала в темноту сигаретный дым. Она понятия не имела, о чем говорит Бимбо, но ее это и не интересовало. Мужчины убивают. Мужчины лгут. Мужчины беспричинно дерутся. Она родилась в этой среде, жила в ней и благодаря своему брату вовремя бежала оттуда. Теперь она опять оказалась в таких же условиях и не хотела становиться их рабыней. Как это ни прискорбно, ее брат был уверен, что это их большой шанс, а отказать ему она не могла.

Бимбо был милашкой, и, потеряв мать, он явно пустился во все тяжкие, но Альтаграсия знала, что он – не убийца. Она всегда умела заглядывать в души людей. Ей этот дар передала ее бабушка Ана. В плохих людях было что-то особое, внутри них жила темнота, и она видела эту темноту. Внутри Бимбо ничего такого не было.

О плохих людях Альтаграсия узнала рано. Она родилась на окраине Харабакоа, где в отеле работали ее родители. Ее мать проводила дни рядом с бассейном, подавая выпивку и разнося еду туристам со всего света, в основном европейцам. Она всегда жаловалась на реплики, отпускаемые туристами-мужчинами, и ненавидела, когда кто-то из них после нескольких бокалов начинал распускать руки.

Ее отец выходил на работу во второй половине дня и работал допоздна, веселил клиентов со сцены или пьяных туристов в дискотеке. Он ни дня не ходил в школу, но мог поддерживать простой разговор на английском, немецком, итальянском и французском. Он рано научил ее азам английского, но потом жизнь изменилась. Ее отец начал пить, а когда потерял работу в отеле, стал исчезать из дома на несколько дней подряд, возвращался он, испуская жуткое зловоние и с темными мешками под глазами.

А еще он начал поколачивать их, словно они в первую очередь и были виноваты в том, что он начал пить. Альтаграсия и ее мать принимали побои, когда не успевали прятаться. Иногда, если отец исчезал надолго, она чувствовала приближение насилия, и тогда часами не появлялась дома, прячась у бабушки.

Донья Ана, бабушка Альтаграсии, всегда принимала у себя девочку, и у бабушки та чувствовала себя защищенной. Иногда приходила ее мать, но донья Ана неизменно затевала разговор о разводе дочери, так что та все реже появлялась в доме бабушки.

Брат Альтаграсии никогда не уходил вместе с ней. Он всегда был смелее ее, сильнее. Если отец приходил пьяным, брату иногда удавалось брать верх над ним. Но тогда в следующий раз отец становился еще злее. Альтаграсию преследовали ночные кошмары, в которых отец заявлялся домой ночью с мачете и кромсал их на кусочки, начиная с ее брата.

Альтаграсии было четырнадцать, когда все зашло слишком далеко. В полутьме комнаты Альтаграсия увидела брата, стоящего у кровати. Его рука поднялась, и в ней она увидела нож, который отразил лучик лунного света, проникшего в комнату через окно, а луна была такая полная, что Альтаграсия ни секунды не сомневалась – эта луна беременна ее кошмарами.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Примечания

1

Это прозвище было дано персонажу по сходству с героем мультфильмов студии «Флейшер»: толстым псом черно-белой масти.

Вернуться

2

Пресвятая Богородица. (Исп.)

Вернуться

3

Дай мне знать, если Бимбо что-нибудь понадобится, Гейб. (Исп.)

Вернуться

4

Ничейная земля. (Исп.)

Вернуться

5

«Поминки» или «обряд прощания по пуэрториканской традиции», картина пуэрториканского художника-импрессиониста Франциско Мануэля Оллера (1833–1917). Это огромное полотно имеет размеры 2,5х4 м.

Вернуться

6

Большой дом. (Исп.)

Вернуться

7

Бабушка. (Исп.)

Вернуться

8

Против тебя. (Исп.)

Вернуться

9

Меня заперли, мудила. В одном большом доме, папочка. (Исп.)

Вернуться

10

Тосты с чесноком. (Исп.)

Вернуться

11

Белый медведь. (Исп.)

Вернуться

12

Пуэрто-Рико – неинкорпорированная территория США, и граждане острова являются гражданами США и могут беспрепятственно приезжать в Штаты.

Вернуться

13

Ты собираешься выйти замуж за доминиканца? (Исп.)

Вернуться

14

Ты совсем трахнутый на голову, Бимбо. (Исп.)

Вернуться

15

Ты знаешь, как мы это делаем. (Исп.)

Вернуться

16

Успокойся, ублюдок. В этой машине у тебя нет врагов. (Исп.)

Вернуться

17

Мы понятия не имеем, что, черт тебя возьми, мы должны сделать с этим парнем… или что мы должны будем делать, если он вдруг скажет тебе то, что ты хочешь знать. (Исп.)

Вернуться

18

Братишка. (Исп.)

Вернуться