Их пятеро. Пять грехов.

Гордыня – возьмёт тебя силой.

Гнев – сломает твою волю.

Зависть – украдёт твои секреты.

Жадность – не отпустит никогда.

Похоть – сожрёт тебя живьём.

Выбирай осторожно.

В Академии Корвинспайр никто не спасает.

ВНИМАНИЕ!

Данная книга содержит сцены крайней жестокости, которые могут вызвать тяжёлые психологические травмы и триггерные реакции у большинства читателей.

ТРИГГЕРЫ:

ПЫТКИ (подробные, многодневные):

– Электрический ток

– Битое стекло

– Ожоги раскалённой плитой

– Ожоги паяльником

– Ломание пальцев плоскогубцами

– Отрезание частей тела

– Удушение, избиение до потери сознания

СЕКСУАЛЬНОЕ НАСИЛИЕ:

– Многократные изнасилования (включая групповые)

– Принуждение к оральному сексу

– Изнасилование в анальной форме

– Сексуальное унижение

ФИЗИЧЕСКОЕ НАСИЛИЕ:

– Побои до крови, переломы

– Кровь, открытые раны, ожоги

– Детальные описания боли и телесных повреждений

ПСИХОЛОГИЧЕСКОЕ НАСИЛИЕ:

– Похищение, удержание против воли

– Угрозы смертью

– Психологическое унижение

– Газлайтинг, манипуляция

ТЕМЫ:

– Смерть близкого человека

– Травля, буллинг

– Контроль, власть, подчинение

– Токсичные отношения

– Месть (подробные сцены пыток в ответ)

ЭТА КНИГА НЕ ДЛЯ ВСЕХ.

Это – тёмный эротический хоррор с элементами пыточного порно (torture porn), группового насилия и жестокой мести.

Если ЛЮБАЯ из перечисленных тем вызывает у вас дискомфорт, является триггером или неприемлема для вас – ПОЖАЛУЙСТА, БЕРЕГИТЕ СЕБЯ и НЕ ЧИТАЙТЕ ЭТУ КНИГУ.

Вы предупреждены.

Если вы готовы – добро пожаловать в академию Корвинспайр.

Плейлист:

Cold Culture – Chemicals

Drag me out – Let me in

Drag Me Out – Crystal Arms

Wage War – Circle The Drain

Bad Omens – THE DEATH OF PEACE OF MIND

Bad Omens – Careful What You Wish For

Miia – Dynasty

Type O Negative – My Girlfriend's Girlfriend

Falling In Reverse, Marilyn Manson – God Is A Weapon

Посвящение:

Девочкам, которые не сломались.

Я вас вижу.

Держитесь.

Глава 1

Элли

Несколько дней назад

      Бумага пахла отцом.

Я сидела на полу в пустой квартире и держала это письмо уже несколько дней. Конверт был жёлтым, потрёпанным, с надорванным уголком – папа всегда надрывал уголки, когда торопился, когда писал что-то важное, когда боялся не успеть. Я сжимала его в руках и не могла открыть. Пальцы не слушались. Они были холодными, липкими от пота, и каждый раз, когда я подносила конверт к глазам, чтобы разорвать полоску, руки опускались.

Я закрывала глаза.

В темноте, под веками, мне казалось, что сейчас откроется дверь. Я слышала, как скрипит замок – старый, ржавый, папа всё обещал поменять, но так и не поменял. Я слышала его шаги – тяжёлые, чуть шаркающие, он всегда уставал к вечеру. Я чувствовала запах его свитера – шерстяного, серого, с вытянутыми рукавами, в котором он ходил дома последние десять лет.

Я открыла глаза.

Дверь была закрыта. В комнате было пусто. Только я. Только конверт в руках. Только запах бумаги, который с каждым днём становился слабее.

Я не плакала в первые дни. Не могла. Слёзы приходили ночью, когда я лежала на полу – кровать мы продали за месяц до его смерти, чтобы купить лекарства, которые не помогли. Я лежала на спине, смотрела в потолок и чувствовала, как слёзы текут по вискам в уши, потому что даже плакать нормально я разучилась.

Сегодня я решила открыть конверт.

Я поднесла его к лицу. Пальцы дрожали. Большой палец скользнул под клапан – бумага была тонкой, старой, она треснула, не разорвалась. Я провела пальцем вдоль края, медленно, чувствуя, как клей отделяется от бумаги с тихим, сухим звуком.

Внутри лежало два листка.

Первый был плотным, глянцевым, с гербом в левом верхнем углу. Герб – чёрный ворон на серебряном поле, расправленные крылья, пять звёзд над головой. Академия Корвинспайр. Я никогда не слышала этого названия. Никогда не видела этого герба.

Второй листок был простым. Тетрадным. С голубыми линиями, с вырванным из блока неровным краем. Почерк отца.

Я узнала его сразу.

Эти буквы, которые всегда клонились вправо, будто торопились догнать друг друга. Эти хвостики у «у» и «д», которые он рисовал с особым нажимом. Эти пятна – он вечно проливал кофе на бумагу, даже когда писал важные письма.

Я провела пальцем по первой строчке.

«Элли, моя девочка…»

Слёзы пришли сразу.

Я не пыталась их остановить. Не вытирала. Они капали на бумагу – крупные, тяжёлые. Я видела, как чернила расплываются под каплями, и испуганно прижала лист к груди, чтобы спасти то, что ещё можно спасти.

Я сидела на полу, прижимая письмо к сердцу, и ждала, пока пройдёт ком в горле.

Ком не проходил.

Я читала. Медленно. Перечитывала каждое слово по два, по три раза, потому что боялась пропустить что-то важное. Боялась, что между строчек спрятано то, что он не смог сказать при жизни.

«Много лет назад у меня был друг. Мы были молоды, мы думали, что можем изменить мир. Его зовут Уильям Синклер. Он руководит академией Корвинспайр – местом, о котором я тебе никогда не рассказывал. Я хотел, чтобы ты выросла далеко от этого мира. Но теперь… теперь я хочу, чтобы у тебя было будущее.

Я написал ему. Я попросил его принять тебя. Обещаю, он не откажет.»

Я остановилась.

Синклер.

Фамилия была чужой, но в ней было что-то тяжёлое, как камень. Что-то, что давило на грудь, даже когда я просто читала её на бумаге.

«Элли. Я должен был сказать тебе правду много лет назад. Но я был слаб. Теперь, когда времени почти не осталось, я не имею права нагружать тебя этим. Прости меня.

Знай одно: Синклеры – не враги. Но и не друзья. Они – должники. Имей это в виду, но никогда не напоминай им об этом.»

Должники.

Я перечитывала это слово снова и снова. Должники. Что это значит? Они должны отцу деньги? Должны жизнь? Должны что-то, о чём он не захотел писать в письме.

Я сжала письмо в руках. Нельзя. Это всё, что у меня есть. Это всё, что осталось от него – кроме фотографии, кроме маминого кольца, кроме старой кружки, из которой он пил кофе каждое утро.

Я дочитала до конца.

«Береги себя, моя девочка. Читай книги. Не бойся ошибаться. И помни: я всегда буду с тобой. В каждой строчке, которую я когда-либо написал. В каждом слове, которое ты прочитаешь.

Твой папа.»

Я перечитывала письмо четыре раза. Пять. Шесть.

С каждым разом почерк отца казался мне всё более чужим. Буквы расплывались перед глазами – не от слёз, от усталости. Я не спала нормально уже три месяца. С тех пор, как он закрыл глаза в больничной палате, а я держала его руку и чувствовала, как тепло уходит из его пальцев, как жизнь уходит из его тела, как мир сужается до размеров одной маленькой комнаты, где пахло смертью и дезинфекцией.

Я встала.

Колени затекли – я сидела на полу больше часа, поджав ноги под себя. Спина болела, шея затекла, в глазах темнело, когда я выпрямилась. Я постояла несколько секунд, держась за стену, чувствуя, как холодная штукатурка шершавит ладонь.

Потом подошла к окну.

За ним было серое небо. Низкое, тяжёлое, готовое разродиться снегом или дождём – я не знала. Ноябрь в Портленде всегда был серым. Крыши соседних домов – черепичные, кое-где с провалами, кое-где залатанные рубероидом. Дым из труб – белый, густой, он поднимался вверх и терялся в облаках. Где-то лаяла собака. Где-то кричал ребёнок. Где-то играла музыка – старая, далёкая, чужая.

Город, в котором я выросла.

Город, в котором я больше не остаюсь.

Я повернулась к коробкам.

Их было три. Маленьких, потрёпанных, подписанных папиным почерком – «Элли. Книги», «Элли. Вещи», «Элли. Важное». Я открыла первую. Книги. «Моби Дик», «Гордость и предубеждение», старый потрёпанный сборник стихов Ахматовой – папа читал мне его вслух, когда я болела, и я помнила его голос: низкий, чуть хрипловатый, с паузами между строфами, потому что он забывал слова.

Я взяла «Моби Дика». Провела пальцем по обложке – твёрдый картон, потёртый на углах, с пятнами от кофе на задней стороне. Папа читал её мне, когда я лежала с температурой под одеялом, а за окном шёл дождь. Я помнила его голос: «Зовите меня Измаил».

Я положила книгу в чемодан.

Вторую коробку я не открывала. Там были вещи. Джинсы, свитера, футболки – всё старое, потёртое, но чистое. Я сложила их в чемодан, не глядя, на ощупь. Ткань была мягкой, тёплой, пахла порошком – тем самым, которым папа стирал мои вещи, когда я была маленькой.

Третья коробка – «Важное».

Я открыла её медленно.

Внутри лежали фотографии. Папа и мама на свадьбе – она в белом платье, он в армейском кителе, оба молодые, смеющиеся. Папа с маленькой мной на руках – я в смешной шапке с помпоном, он смотрит на меня так, будто я – всё, что у него есть в этом мире. Мы втроём на пикнике – мама режет арбуз, папа жарит шашлык, я сижу на плече у папы и показываю язык фотографу.

Мамино кольцо.

Оно лежало в бархатном мешочке, который папа сшил сам – кривые стежки, нитки торчат, но он так старался. Я высыпала кольцо на ладонь. Серебро. Тонкое. С маленьким камнем – не бриллиантом, чем-то простым, голубым, как её глаза. Кольцо было слишком большим для моего пальца. Оно болталось на безымянном, съезжало на фалангу, норовило упасть.

Я не сняла его.

Керамическая кружка.

Папина. С трещиной на ручке, с отколотым краем, с надписью «Лучшему папе на свете», которую я нацарапала в художественной школе, когда мне было восемь. Буквы были кривыми, некоторые стёрлись, но я помнила каждую.

Я взяла кружку в руки. Она была тяжёлой. Слишком тяжёлой.

Я поставила её обратно в коробку.

Не взяла.

Я не могла взять её. Кружка была слишком большой для чемодана. Слишком хрупкой для дороги. Слишком тяжёлой для моего сердца.

Я взяла только фотографию. Ту, где мы втроём. Папа смотрит на маму. Мама улыбается. Я смотрю в камеру с серьёзным лицом, как будто уже тогда знала, что жизнь – это не шутка.

Я положила фотографию в карман куртки. Ближе к сердцу.

В последний раз я обвела взглядом пустую квартиру.

Голые стены – там, где висели картины, остались квадраты более светлых обоев. Грязный пол – там, где стояла мебель, остались тёмные прямоугольники. Солнечный луч пробивался сквозь занавеску, которую я не сняла – пусть останется, для следующего жильца. В этом луче танцевала пыль – миллионы маленьких частиц, которые я вдыхала всю свою жизнь.

– Прощай, – сказала я.

Не дому. Не городу. Не жизни, которая кончилась три месяца назад, когда папа закрыл глаза в больничной палате, а я держала его руку и чувствовала, как тепло уходит из его пальцев, как кожа становится восковой, как дыхание становится всё тише, тише, тише – и вот уже нет ничего, кроме тишины.

Я говорила «прощай» той девочке, которой была.

Той, кто верил, что папа будет жить вечно. Той, кто думала, что слёзы – это самое страшное, что может случиться. Той, кто не знала, что такое стоять на коленях перед тем, кто ненавидит тебя. Той, кто не знала, что такое просыпаться в собственной крови.

Завтра я сяду в автобус.

Я не знала, что меня ждёт. Я знала только одно: самое страшное уже случилось. Я похоронила отца. Я осталась одна.

Всё остальное – просто жизнь.

Я подошла к чемодану. Поставила его вертикально. Выдвинула ручку.

Колёса тихо стукнули о пол, когда я повернулась к двери.

Я не оглянулась.

Глава 2

Себастьян

Ночь перед её приездом. Академия Корвинспайр

В кабинете было темно.

Я не зажигал свет – только луна заливала комнату холодным серебром, выхватывая из темноты края стола, высокие спинки стульев, тяжёлые шторы, которые не открывали уже несколько недель. Воздух в кабинете пах пылью, старой кожей кресел и чем-то едва уловимым – горьковатой нотой табака, который здесь никогда не курили.

Только мой отец раньше.

Теперь запах остался. Как призрак. Как напоминание.

На моём столе лежала папка. В ней – всё, что я знал о ней. И ничего из того, что я хотел бы знать.

Я открыл её снова. Делал это уже несколько раз за последние дни – листал, перечитывал, вглядывался в сухие строчки официальных документов, – но не мог себе признаться, зачем. Зачем мне знать, какую школу она закончила? Какие книги любила? Какие оценки получала по литературе?

Фотография лежала на самом верху.

Чёрно-белое лицо. Длинные тёмные волосы, падающие на плечи – небрежно, как будто она только что тряхнула головой. Глаза, которые смотрели прямо в объектив. В них не было ни радости, ни горя. Только спокойствие. И вызов.

Она смотрела на меня, как будто уже знала, что однажды наши пути пересекутся.

Я провёл пальцем по краю снимка. Бумага была гладкой, холодной. Под пальцем остался едва заметный след тепла.

Я бросил фотографию на стол. Она упала лицом вверх – как будто специально. Глаза смотрели в потолок, в темноту, в никуда.

Я встал.

Кресло скрипнуло – жалобно, по-стариковски. Я подошёл к бару у окна. Стёкла были пыльными, сквозь них луна казалась размытой, расплывчатой, как воспоминание.

Налил себе виски. Золотистая жидкость плеснулась на дно тяжёлого стакана, пахнуло дымом, дубом, чем-то терпким.

Сделал глоток.

Жидкость обожгла горло – по-хорошему, глубоко, – но я не почувствовал вкуса. Только тепло, которое растеклось по груди и сразу погасло.

За окном – лес.

Чёрный, бесконечный, уходящий в темноту.

Я сделал ещё один глоток.

Где-то там, за сотни миль отсюда, она сидела в пустой квартире. Наверное, боялась. Наверное, плакала.

Или нет.

Судя по фотографии, она не из тех, кто боится. Она из тех, кто сжимает зубы и идёт вперёд, даже когда не видит дороги.

Как её отец.

Я сжал стакан так, что костяшки побелели.

Мой отец обещал её отцу – Томасу Блэку, – что после его смерти мы обеспечим ей всё. Учёбу. Жильё. Будущее. Он обещал это, когда Томас уходил из академии. Когда спасал нашу семью ценой своей карьеры.

Томас Блэк был лучшим другом моего отца. Лучшим преподавателем, который когда-либо работал в этих стенах. Студенты его обожали. Коллеги уважали. Даже враги – а у Томаса были враги, – даже они признавали его талант.

А потом случился инцидент.

Тот, о котором я не хочу вспоминать. Тот, который я не могу забыть.

Томас ушёл. В один день. Собрал вещи и уехал, никому ничего не объяснив. Начал жизнь заново. Женился. Вырастил дочь. Умер от рака, оставив её одну.

Он спас моего отца. Спас меня. Спас моих братьев. Если бы он не взял вину на себя – чужую вину, не свою, – всё, что мы строили, рухнуло бы. Академию закрыли бы. Нас разбросали бы по приютам, как котят из одного помёта.

А ещё он любил мою мать.

Я допил виски одним глотком. Поставил стакан на стол – тяжело, с глухим стуком.

Теперь она будет здесь. С нами.

Я сделал последний глоток – нет, стакан уже был пуст, я просто сжал его в руке, глядя на пустое дно, – поставил стакан на стол и вернулся в кресло.

В дверь постучали.

Резко, нетерпеливо, троекратно. Маркус никогда не умел ждать.

– Войдите, – сказал я.

Дверь распахнулась – даже не открылась, именно распахнулась, с грохотом, от которого задребезжали стёкла в книжном шкафу, – и мои братья ввалились в кабинет.

Маркус – первым, тяжёлый, как танк, его ботинки гулко стучали по паркету. Дориан скользнул следом – бесшумный, почти невидимый в полумраке, как тень, которая отделилась от стены и обрела форму. Люциан зашёл с идеально прямой спиной, не глядя по сторонам – его взгляд был устремлён прямо перед собой, в пустоту. Рафаэль закрыл дверь и прислонился к косяку, засунув руки в карманы, и улыбался своей вечной улыбкой – той, которая не касалась глаз.

– Ну что, ты готов к новому году? – спросил Рафаэль.

Он первым плюхнулся на диван – с размаху, откинувшись на спинку и закинув ноги на подлокотник.

Маркус сел в кресло у стены – кожа под его весом жалобно скрипнула. Дориан остался стоять, прислонившись плечом к книжному шкафу. Люциан сел на стул у двери – ровно, как солдат на построении.

Они все смотрели на меня.

С завтрашнего дня начинался первый год, когда мы станем главными в этой академии. Наш отец был слишком болен, чтобы править. Деменция съедала его мозг по кусочкам – медленно, неумолимо, как ржавчина, которая проедает металл изнутри. Иногда он узнавал меня. Иногда звал именем деда и спрашивал, когда вернётся мама.

Мама не вернётся.

На секунду мне показалось, что на стекле бара остался её след – тонкий, как паутина, отпечаток пальца на пыльной поверхности. Я моргнул.

Исчезло.

– Да, готов, – ответил я.

Голос прозвучал ровно, спокойно – как будто я говорил о погоде.

Маркус поднялся с кресла. Подошёл к моему столу. Увидел папку с именем Элеанор Блэк – она лежала открытая, фотография смотрела в потолок.

Он взял папку. Пролистал несколько страниц – я слышал, как шуршит бумага, как скрепки царапают картон. Я видел, как его челюсти сжались, как желваки заходили на скулах.

– Это она? – спросил он. – Дочка Томаса Блэка?

Я не торопился с ответом. Взял стакан – пустой, но рука привычно потянулась к нему. Налил ещё. Сделал глоток.

Виски на этот раз показался горьким.

– Да. Это она. – Я поставил стакан, посмотрел на Маркуса. – Она приедет завтра и будет здесь жить и учиться. Это было последнее желание Томаса.

– Не может быть.

Маркус перевернул страницу. Его глаза стали холоднее – я видел это даже в полумраке, даже на расстоянии. В них что-то зажглось. Не гнев. Что-то другое. Что-то тяжёлое и тёмное.

У меня дрогнул уголок губ.

Да. Она едет сюда.

Но она не задержится тут надолго.

Я встал. Кресло отодвинулось с тихим скрипом. Я прошёлся взглядом по братьям – медленно, каждого по очереди. Маркус – справа от стола, сжимает папку. Дориан – у шкафа, сложил руки на груди. Люциан – на стуле, неподвижный, как изваяние. Рафаэль – на диване, лениво крутит в пальцах зажигалку.

– Она не задержится тут надолго, – сказал я.

Все глаза устремились на меня.

– Она должна заплатить за своего отца.

Тишина. Тяжёлая, густая, как смола.

Потом на лицах моих братьев появились улыбки. Они знали, что это значит.

Маркус – предвкушение. Его губы растянулись в оскале, показались зубы – крупные, белые, хищные.

Дориан – холодное любопытство. Он слегка наклонил голову набок, как птица, которая разглядывает добычу.

Рафаэль – предвкушение игры. Он щёлкнул зажигалкой – раз, другой, третий, – и язычок пламени на секунду осветил его лицо из-под маски, которую он ещё не надел.

Люциан сидел неподвижно, как статуя. Его лицо не выражало ничего. Но я знал, что он слушает. Он всегда слушал.

Дориан встал.

Подошёл к шкафу у стены. Дверца была старой, дубовой, с потускневшей бронзовой ручкой. Он открыл её – медленно, с нажимом.

Внутри, на деревянных подставках, обтянутых чёрным бархатом, висели пять масок.

Чёрное дерево. Металл. Серебро. Каждая – своя.

Он достал первую. Мою.

Ворон.

Длинный клюв из чернёного серебра – холодный, острый, как лезвие. Перья, вырезанные в дереве – тонкая, кропотливая работа, от которой у мастера должны были слепнуть глаза. Прорези для глаз, скрытые тёмным стеклом – изнутри видно всё, снаружи ничего.

– Завтра ночь масок, – сказал Дориан.

Он протянул маску мне.

Я взял её в руки. Провёл пальцами по гладкой поверхности, по гравировке – тонкие линии, расходящиеся от клюва к вискам, – по холодному металлу, который вбирал тепло моих пальцев и не отдавал ничего взамен.

– Завтра мы покажем ей, кто здесь хозяева, – добавил Маркус. Он уже не смотрел в папку – он смотрел на маску в моих руках.

– Завтра начнётся игра, – тихо сказал Рафаэль.

В его голосе прозвучало предвкушение – сладкое, почти болезненное.

Я смотрел на маску.

В её тёмных прорезях мне почудился её взгляд. Тот самый – с фотографии. Спокойный. Прямой. Без страха.

– Игра, – повторил я.

Я поднял глаза на братьев.

– Пусть она думает, что у неё есть выбор. Пусть надеется, что сможет выстоять. А мы будем наблюдать. Ждать.

Я замолчал.

Маркус усмехнулся. Дориан склонил голову. Рафаэль щёлкнул зажигалкой.

– И когда она поверит, что справилась… – продолжил я.

Я медленно поднял маску к лицу.

Края маски коснулись кожи – холодные, гладкие, чужие. Я надел её.

Мир стал приглушённым, чужим.

Дыхание отдавалось от внутренней поверхности маски, возвращаясь к губам тёплым влажным эхом. Сквозь тёмное стекло глазниц братья стали тенями – размытыми фигурами без лиц, без эмоций, без имён.

– …мы заберём всё, – закончил я.

Луна светила в окно.

Лес шумел за стенами – ветер гулял по вершинам, ветви скрежетали, где-то вдалеке ухнула сова. Ночь была живой, тёмной, полной звуков, которые никто не слышал.

Где-то там, за сотни миль отсюда, она готовилась к дороге.

Она не знала, что её ждёт.

А я знал.

Я медленно снял маску. Провёл пальцем по холодному клюву. Убрал её обратно в шкаф – на подставку, к другим.

Я – Гордыня.

Я всегда знаю.

Глава 3

Элли

      Автобус трясло на каждой кочке. Я сидела у окна, прижимаясь лбом к холодному стеклу, и смотрела, как лес смыкается над крышей. Ветви царапали стёкла с противным скрежетом – как ногти по доске, – и мне казалось, что мы едем по тоннелю, у которого нет выхода.

Мы петляли по лесной дороге уже больше часа. Вокруг – ни души. Только тёмный, густой лес, который становился всё плотнее с каждым километром.

Листья давно облетели. Голые ветви тянулись к серому небу, как пальцы утопающих. Где-то между стволами мелькнула тень – то ли животное, то ли просто игра света. Я не была уверена. Я вообще перестала быть уверена хоть в чём-то с того момента, как села в этот автобус.

Автобус замедлился, свернул на гравийную дорогу. Колёса зашуршали по камням – звук был таким громким в мёртвой тишине леса, что мне захотелось заткнуть уши.

Мы остановились.

– Остановка – академия Корвинспайр, – объявил водитель.

Его голос звучал так, будто он произносил это в тысячный раз и давно перестал вкладывать смысл в слова.

Я встала с места. Ноги затекли от долгой дороги, и на секунду я покачнулась, схватившись за спинку впереди стоящего кресла. Выглянула в окно.

Ни здания. Ни людей. Ни фонарного столба.

Только тропа. Узкая, едва заметная, она уходила вверх, в лес, и терялась между стволами, как нитка, которая вот-вот оборвётся.

– Извините… – мой голос прозвучал тоньше, чем мне хотелось бы. – А где академия?

Водитель медленно повернул ко мне голову. Его глаза были пустыми – как у человека, который слишком много видел и слишком мало спал. Он не ответил. Только мотнул подбородком в сторону тропы.

– Я дальше не могу ехать, – сказал он, уже отворачиваясь к рулю. – Идите вверх по тропе, пока не упрётесь в ворота.

Моё сердце забилось быстрее. Я почувствовала, как оно колотится где-то в горле, как пульс отдаётся в висках.

Я вышла из автобуса. Чемодан тяжело стукнулся о подножку, потом о гравий. Дверь за мной закрылась с шипением пневматики – протяжным, почти живым, как выдох умирающего зверя.

Я огляделась.

И меня пробрала дрожь.

Лес стоял вокруг стеной. Высокий, чёрный, без единого просвета. Небо над головой было серым, тяжёлым, готовым разродиться дождём – но дождь не начинался, воздух только становился плотнее.

Я вдохнула.

Воздух пах сырой землёй, прелыми листьями и чем-то ещё. Чем-то старым, забытым – как запах вещей, которые слишком долго лежали в закрытом шкафу. Я почувствовала, как этот запах оседает на коже, на волосах, на языке. Горький. Чужой.

Автобус тронулся с места. Двигатель взревел, гравий захрустел под колёсами – и через несколько секунд он уже скрылся за поворотом, оставив меня одну посреди леса.

Я смотрела на дорогу, по которой мне предстояло идти. Там не было асфальта – только утоптанная тропа и глубокие колеи от машин, залитые дождевой водой. В лужах отражалось серое небо.

Я сделала глубокий вдох. Сжала ручку чемодана так, что костяшки побелели.

– Ты справишься, – сказала я себе. Голос прозвучал глухо, потерялся между стволов.

Я взяла чемодан. Сделала первый шаг.

Лес с каждым шагом темнел на глазах.

Вокруг не было даже птиц. Тишина стояла такая плотная, что я слышала, как кровь шумит в ушах. Слышала собственное дыхание – хриплое, слишком громкое.

Под ногами хрустели мелкие ветки. Каждый хруст казался выстрелом. Я вздрагивала каждый раз, хотя знала – это всего лишь я. Только я.

Мои шаги отдавались от стволов, возвращались ко мне глухим эхом, и несколько раз мне казалось, что кто-то идёт сзади. Я оборачивалась – никого. Только лес. Только тропа, которая уходила всё дальше в темноту.

Я шла и считала минуты.

Пять. Десять. Пятнадцать.

На пятнадцатой минуте деревья расступились. Я вышла к парковке.

Она находилась прямо перед огромными коваными воротами. Асфальт здесь был ровным, новым – странно, после той разбитой гравийной дороги. По бокам на каменных столбах сидели горгульи. Чёрные, страшные, с раскрытыми пастями и сложенными крыльями. Каменная крошка осыпалась с их морд, обнажая острые клыки.

Они смотрели на меня пустыми глазницами. Мне казалось, они ждут – что я сделаю шаг назад или упаду в обморок.

Я не сделала ни того, ни другого.

Я вышла на асфальт, поставила чемодан и остановилась, чтобы перевести дыхание. Ноги гудели, ладонь, сжимавшая ручку чемодана, затекла.

Парковка была почти пустой. Всего две машины – чёрный внедорожник и серебристый седан. А рядом с ними – пять спортивных мотоциклов.

Все чёрные.

И один красный.

Я застыла, глядя на них. Мотоциклы блестели даже в сером свете, ухоженные, дорогие – не те, что стоят в гараже у обычного человека.

Это так странно, – подумала я. Вряд ли преподаватели ездят на спортивных мотоциклах.

Я запомнила этот красный. Сама не знаю, зачем. Просто он был другим. Не таким, как все.

Я подошла к воротам. Они сами открылись передо мной – бесшумно, плавно, как будто ждали моего прихода.

Я прошла внутрь.

И перестала дышать.

Это была не академия.

Это был целый город.

Посередине возвышалось огромное готическое здание – главный корпус. Чёрный камень, острые шпили, уходящие в небо, витражи, которые даже в сером свете горели тёмным багрянцем и синим. Я смотрела на них и не могла отвести взгляд – казалось, что за стеклом кто-то стоит и смотрит в ответ.

По бокам, вдоль широкой аллеи, стояли двухэтажные каменные домики. Плющ карабкался по их стенам, закрывая окна. Везде ходили студенты в тёмно-бордовой форме – кто-то спешил, кто-то стоял и болтал, кто-то сидел на скамейках с книгами.

Обычная академия.

Если не считать того, что всё здесь было чужим. Неправильным.

Я стояла и смотрела на это всё, не веря, что теперь я здесь живу. Что это – мой дом.

– Привет, ты новенькая?

Я вздрогнула и повернулась на голос.

Рядом со мной стояла девушка. Рыжие волосы собраны в небрежный пучок, из которого выбивались пряди и падали на лицо. Веснушки на переносице – россыпь, как брызги корицы. Большие зелёные глаза, в которых светилось любопытство.

И улыбка.

Слишком широкая, слишком открытая для этого места. Для этого неба. Для этого воздуха.

– Привет, – я попыталась улыбнуться в ответ, но губы слушались плохо. – Да, новенькая. Меня зовут Элли.

– А я Лия, – она протянула руку. – Но лучше просто Ли. Так короче и звучит дружелюбнее.

Я пожала её ладонь. Она была тёплой, сухой, уверенной – такой, какой бывает рука у человека, который знает, где он находится и чего хочет.

Её взгляд скользнул на мой чемодан. Задержался на потёртом кожзаме, на треснувшем колесе, на старой бирке, которую папа приклеил ещё три года назад.

– Это всё? – она приподняла одну бровь.

– Эм… да, – я почувствовала, как к лицу приливает кровь. – Это всё.

Она моргнула. Потом рассмеялась – так громко и заразительно, что несколько студентов на аллее оглянулись на нас. Я заметила, как они переглянулись, как кто-то покачал головой.

– Так странно, – сказала Ли, вытирая выступившие слёзы. – У меня было четыре чемодана. И то я забыла дома половину.

Я почувствовала, как уголки губ сами собой тянутся вверх. Впервые за день я чуть-чуть улыбнулась.

– Ну что, Элли, – Ли уже катила мой чемодан в сторону домиков, даже не спросив разрешения. – Ты в каком доме живёшь?

Я достала из сумки приглашение, развернула его дрожащими пальцами.

– Тридцать восьмой.

– О, – она обернулась ко мне, и её глаза сверкнули. – Мы с тобой соседки. Я в тридцать седьмом. Прямо рядом.

Мы пошли по аллее.

Я старалась не смотреть по сторонам, но чувствовала взгляды. Они были везде – на меня смотрели из окон, с крылец, из-за книг. Студенты провожали нас глазами, перешёптывались, указывали пальцами.

Один парень – высокий, светловолосый, в дорогой форме – посмотрел на меня так, будто я была грязным пятном на его белой рубашке. Я опустила глаза.

– Почему они все так смотрят? – прошептала я, глядя себе под ноги.

– Не переживай, – голос Ли был спокойным, почти безразличным. – Тут все такие. Ты же по стипендии приехала?

Я кивнула.

– Я тоже, – она пожала плечами. – А многие здесь только потому, что у них богатые родители. Мы для них – пустое место.

Пустое место, – повторила я про себя. Это слово встало где-то в груди и застряло там.

Мы дошли до моего домика.

Он был кирпичным, с большими готическими окнами, стрельчатыми арками и двумя этажами. Плющ карабкался по стенам, закрывая нижние окна почти полностью.

Я подошла ближе и заметила, что листья плюща были чёрными. Не зелёными, не сухими, не коричневыми – а именно чёрными, как будто он рос на пепле.

Дверь была массивной, дубовой, с кованой ручкой в виде вороньего клюва. Я провела пальцами по холодному металлу – и мне показалось, что клюв сжался, царапнул кожу.

– Я же одна, – сказала я, оборачиваясь к Ли. – Зачем мне два этажа?

Она засмеялась.

– Это ты не видела, в каких хоромах живут остальные. Некоторые домики – по шесть спален. С бассейнами. С саунами.

– Серьёзно?

– Академия спонсируется очень богатыми людьми, – Ли пожала плечами. – Они строят для своих детей всё, что те захотят.

Я посмотрела на свой домик. На облупившуюся краску на ставнях. На покосившееся крыльцо.

Пустое место, – снова подумала я.

Я подошла к двери, взялась за ручку. Кованый вороний клюв холодил ладонь. Я повернула – ручка поддалась с лёгким скрежетом, и дверь открылась.

Внутри пахло пылью, старым деревом и чем-то ещё. Чем-то сладковатым – как сухие цветы, которые лежат в вазе слишком долго и рассыпаются в прах от одного прикосновения.

Я шагнула внутрь.

На первом этаже была небольшая гостиная с камином – чёрным, закопчённым, с холодной золой на дне. Слева – кухонный уголок: плита, раковина, пустой холодильник. Справа – дверь в ванную. Всё старое, но чистое.

Слева от входа – деревянная лестница на второй этаж. Перила были гладкими от времени, отполированными сотнями ладоней, которые держались за них до меня.

Я поднялась.

Ступеньки скрипели под ногами – каждая на свой лад. Одна – низко, жалобно, другая – резко, как вскрик.

Весь второй этаж оказался одной большой спальней.

Огромная кровать с балдахином из тёмного бархата стояла у дальней стены. Бархат был выцветшим, в некоторых местах протёртым до ниток. Рядом – комод, шкаф, старинное трюмо с потускневшим зеркалом.

Я подошла к нему.

Посмотрела в своё отражение.

И увидела не лицо. Только размытое пятно – бледное, бесформенное, как будто зеркало отказывалось меня узнавать. Или как будто я сама уже не знала, кто я.

Я отошла.

В углу я заметила дверь в ванную комнату – маленькую, с запотевшим окошком.

Напротив кровати было огромное окно. Оно выходило во двор, и оттуда открывался вид на главный корпус – чёрные башни, шпили, горгулий на крыше.

Я подошла к окну. Прижалась лбом к холодному стеклу.

Одна из горгулий смотрела прямо на меня. Я могла поклясться, что минуту назад она смотрела в другую сторону.

Я задернула шторы.

– Давай, оставляй вещи и пошли гулять, – голос Ли ворвался в комнату вместе с её головой, высунувшейся из-за двери. – Я тебе всё покажу.

Я поставила чемодан у шкафа. Взяла со стола ключ – тяжёлый, чугунный, с цифрой 38 на брелке. Вышла.

Мы шли по аллее. Ли рассказывала – быстро, взахлёб, перескакивая с одного на другое.

– Ты давно здесь? – спросила я, когда она замолчала, чтобы перевести дыхание.

– Нет, я приехала вчера, но уже успела всё обойти. – Она остановилась, указывая рукой на стеклянные здания вдали. – Тут не так много места, как кажется. Магазинчики, кафе, книжная лавка… Дальше – второй корпус, там лекции по естественным наукам. Соединяется с главным стеклянным переходом – зимой там адский холод, кстати. Никто не знает, почему его не застеклят нормально.

Я слушала вполуха.

Вдалеке, в самом конце парка, стоял трёхэтажный особняк.

Чёрный, величественный, с башнями и шпилями – как у главного корпуса, но меньше. И злее. Камень был темнее, окна – уже, крыша – острее.

К нему вела только одна узкая тропинка. Она вилась между деревьями, и казалось, что лес намеренно смыкается над ней, не пуская посторонних.

Перед тропинкой стояла табличка.

Я остановилась так резко, что Ли чуть не налетела на меня.

На табличке было выбито:

«СИНКЛЕРЫ. ПОСТОРОННИМ ВХОД ВОСПРЕЩЁН».

А ниже, мелкими буквами, кто-то приписал от руки:

«Даже если тебе кажется, что тебя пригласили»

Я перестала дышать.

В их доме было темно. Ни одного огня в окнах. Но дом не выглядел пустым – он выглядел спящим. Как зверь, который затаился перед прыжком.

– Ты чего остановилась? – Ли подошла ближе, заглянула мне в лицо.

Я кивнула в сторону особняка.

– Чей это дом?

Она проследила за моим взглядом. Её лицо изменилось – улыбка исчезла, веснушки вдруг стали заметнее на побледневшей коже.

– Это дом Синклеров, – сказала она тихо. – Там живут пять братьев. С завтрашнего дня начинается первый год, когда они будут править академией.

– Править? – я повернулась к ней. – В каком смысле «править»?

Она вздохнула, взяла меня под руку и потянула прочь от особняка.

– Лучше не попадайся им на глаза, – сказала она, не глядя на меня.

– Почему?

– Потом узнаешь. Просто не смотри на них и всё.

Она ускорила шаг. Мне пришлось почти бежать, чтобы поспевать за ней.

– Ли, что ты имеешь в виду? – не отставала я.

– Ничего, – отрезала она. – Потом. Не сейчас.

Остаток экскурсии прошёл в странном молчании.

Ли рассказывала про библиотеку – старинную, с книгами, которым много лет, – про старый архив, куда никому не разрешают входить, про спортзал с бассейном и скалодромом. Но её голос стал другим – механическим, как будто она читала лекцию, а не говорила со мной.

Я слушала, кивала, но мысли крутились вокруг Синклеров.

Кто они? Почему их боятся? И почему в их доме темно, если они там живут?

Мы вернулись к домикам, когда на улице уже начало темнеть.

Небо стало фиолетовым, почти чёрным. В нём зажглись первые звёзды – редкие, бледные, дрожащие.

Ли остановилась рядом со мной. Я заметила, что её глаза начали бегать – она смотрела то на дом Синклеров, то на главный корпус, то на свои руки, которые она сцепила в замок так сильно, что костяшки побелели.

– Что-то не так? – спросила я.

– Элли… – она замолчала. Сглотнула. – Сегодня особенная ночь.

– В каком смысле?

Она вздохнула. Посмотрела вдаль – туда, где в окнах дома Синклеров вдруг загорелся свет.

Не сразу везде. Сначала на первом этаже – тусклый, жёлтый. Потом на втором – ярче. Потом на третьем – последним, как будто кто-то медленно поднимался по лестнице, зажигая лампы за собой.

– Сегодня первая ночь перед началом нового года, – сказала Ли. Её голос дрожал. – Сегодня – Ночь масок.

– Что это значит?

Она оглянулась через плечо – быстрый, почти панический жест. Убедилась, что нас никто не слышит. Наклонилась ко мне так близко, что её рыжие волосы упали на моё плечо.

– Раз в месяц, – её голос превратился в шелест, – или чаще. Никто не знает точно. Братья надевают маски и выходят на территорию.

– И что они делают?

– Ходят по улице. Заходят в домики. Стоят в темноте и смотрят.

– Смотрят? – я чувствовала, как внутри холодеет.

– Они не говорят, – Ли покачала головой. – Не трогают. Просто смотрят. – Она замолчала на секунду, и я услышала, как она сглатывает. – Но это хуже, чем если бы они кричали или били. Ты лежишь в кровати, слышишь их шаги, знаешь, что они за дверью… и не знаешь – зайдут они или нет. Ты лежишь, не дышишь, молишься, чтобы они прошли мимо.

Она снова замолчала.

– А иногда, – добавила она после долгой паузы, – они не приходят.

Мурашки побежали по спине. Я почувствовала, как волоски на руках встают дыбом.

Я посмотрела на дверь своего домика. Обычная деревянная дверь. Простая ручка. Щеколда, которая выглядела надёжной.

Но я вдруг поняла: если они захотят войти, щеколда не остановит их. Ничто не остановит.

– Что они делают, когда заходят? – спросила я.

Ли покачала головой.

– Не знаю. – Её голос был пустым. – Я не хочу знать. Те, с кем это случилось, не говорят.

– Их исключают?

– Никто не знает. – Она посмотрела мне прямо в глаза. – Главное правило: если ты увидишь их – не смотри в глаза. Не разговаривай. Не показывай, что ты боишься. Потому что страх – это то, что они ищут.

– А если покажешь?

– Тогда ты становишься их игрой.

Тишина.

Я слышала, как ветер шумит в ветвях. Как где-то скрипит половица в чужом домике. Как моё сердце колотится где-то в горле.

– И давно это происходит? – спросила я.

– Синклеры всегда так делали, – Ли пожала плечами, но движение вышло нервным, дёрганым. – Это традиция. Или ритуал. Или развлечение. Здесь никто не задаёт вопросов. Здесь просто выживают.

Она посмотрела на небо – оно стало совсем чёрным. Луна ещё не взошла.

– Просто закрой дверь и ложись спать, – сказала Ли. – Если что-то услышишь – не подавай виду. И не открывай.

Она повернулась и пошла к своему домику – тридцать седьмому, который стоял в двух шагах от моего.

На пороге она обернулась.

– Добро пожаловать в Корвинспайр, Элли, – сказала она. – Постарайся выжить.

Дверь за ней закрылась.

Я осталась стоять на улице одна.

Ветер подул сильнее. Ветви деревьев заскрежетали – как старые кости, трущиеся друг о друга. Где-то вдалеке хлопнула дверь.

Потом снова тишина.

Я заметила, что на аллее больше никого нет. Все разошлись по своим домикам. Фонари погасли – или их никогда и не было? Я не могла вспомнить.

Я посмотрела на дом Синклеров.

В его окнах горел свет. Кто-то ходил по комнатам – я видела тени, скользящие за шторами. Тени были большими. Нечеловеческими.

Одна тень была выше остальных.

Она остановилась у окна на втором этаже. Замерла.

Я не видела лица. Не видела даже силуэта – только пятно темноты на фоне жёлтого света.

Но я знала.

Она смотрела сюда. На меня.

Моё сердце пропустило удар. Потом забилось снова – быстрее, громче, больнее.

Я взялась за ручку своей двери. Кованый вороний клюв холодил ладонь – я чувствовала каждую бороздку на металле.

Я повернула ручку. Вошла. Закрыла за собой дверь.

Задвинула щеколду. Проверила – дёрнула дверь, убедилась, что заперто.

В гостиной было темно. Луна ещё не взошла, и единственным источником света были редкие звёзды за окном. Их свет был таким слабым, что я почти ничего не видела – только силуэты мебели, только тени, которые дрожали и перетекали, когда я моргала.

Я подошла к окну.

Выглянула на улицу.

Никого.

Но на стекле – на внешней стороне – был след.

Я прижалась лицом к стеклу, вглядываясь.

Ладонь. Пять пальцев, прижатых к стеклу, а потом с силой проведённых вниз. След был свежим – он ещё не запылился, не затянулся тонкой плёнкой утренней влаги.

Кто-то стоял здесь. Пока я была внутри.

Я не стала проверять, есть ли кто-то за окном сейчас. Я просто отошла.

Шаг. Второй. Третий.

Я поднялась на второй этаж. Ступеньки скрипели – каждая на свой лад, и каждый скрип казался мне шагами за спиной.

Я вошла в спальню. Закрыла дверь. Села на кровать.

Балдахин колыхался от сквозняка. Бархат ходил ходуном, как будто кто-то стоял за ним и дышал.

Я отодвинулась к стене. Прижалась спиной к холодным камням.

И поняла, что это единственное твёрдое и реальное, что у меня сейчас есть.

Я легла, не раздеваясь. Натянула одеяло до подбородка. Закрыла глаза.

Но не спала. Я ждала.

Глава 4

Себастьян

Ночь масок.

За несколько часов до.

Лес летел мимо.

Мой мотоцикл рвал темноту, фары выхватывали из мрака голые ветви, камни, крутые повороты. Я чувствовал, как холодный воздух бьёт в лицо, как ветер треплет куртку, как вибрация двигателя отдаётся в руках – в самый центр, где бьётся сердце.

Сзади – остальные.

Четыре двигателя. Четыре тени.

Маркус – сразу за мной, его чёрный мотоцикл рычал, как зверь, готовый сорваться с цепи. Дориан и Люциан держались в середине – один скользил бесшумно, второй двигался с механической точностью. Рафаэль замыкал, как всегда, чуть отставая – он любил смотреть на дорогу, на лес, на огни вдалеке. Любоваться.

Я сбросил скорость, въезжая на парковку академии.

Гравий захрустел под колёсами – громко, резко, как треск костей. Мы остановились в ряд. Пять мотоциклов. Пять чёрных фигур.

Двигатели затихли один за другим.

Тишина стала густой, почти осязаемой.

Студенты не смотрели.

Они стояли у своих домиков – кто-то курил, кто-то болтал, кто-то смеялся, прижимаясь плечом к плечу. Но никто не повернул головы. Никто не посмотрел в нашу сторону.

Они знали: если их взгляд встретится с нашим – это будет ошибкой.

Я снял шлем. Холодный воздух коснулся лица, пахло осенью, сырой землёй и дымом – кто-то жёг листья за забором, хотя по правилам нельзя.

Я бросил шлем на сиденье, провёл рукой по волосам.

– Идём, – сказал я.

Голос прозвучал глухо – после рёва двигателя он казался чужим.

Братья двинулись за мной. Маркус – справа, его шаги тяжёлые, как удары молота. Дориан – слева, бесшумный, как тень на стене. Люциан и Рафаэль замыкали строй.

Мы шли по главной аллее. Наши шаги звучали ровно, в такт – привыкли за годы. Студенты расступались перед нами, как вода перед носом корабля. Никто не поднимал глаз. Никто не здоровался. Никто не улыбался.

Я смотрел прямо перед собой.

Наш дом стоял в конце парка.

Тёмный камень, высокие окна, три этажа. Плющ карабкался по стенам, но здесь его листья не были чёрными – они были зелёными, живыми, назло всему.

Внутри было тихо. Мы не держали прислугу – не любили чужих в своём пространстве. Я открыл дверь сам, шагнул внутрь, нажал на выключатель.

Свет залил гостиную – жёлтый, резкий, безжалостный.

Гостиная на первом этаже была большой, почти пустой. Только диван – старый, кожаный, в царапинах от когтей Маркуса, когда он злился. Бар – чёрное дерево, стекло, бутылки, которые никто не считал. Длинный стол, за которым мы не ели – только пили. И шкаф у стены.

В шкафу – наши маски.

Мы прошли к столу. Маркус достал из внутреннего кармана куртки папку – потёртую, с потрескавшимся углом, перетянутую резинкой. Бросил её на стол.

Открыл.

– Элеанор Блэк, – прочитал он вслух. Голос был ровным, почти скучающим. – Дом номер тридцать восемь. Стипендия. Сирота. Отец умер три месяца назад. Рак.

Он поднял на меня глаза.

– Знаю, – сказал я. Не отвёл взгляда.

– Сегодня её первая ночь, – добавил Дориан. Он стоял у стены, скрестив руки на груди. – Она даже не знает правил.

– Тем лучше, – усмехнулся Маркус. Закрыл папку, откинулся на спинку стула. – Больше страха.

Я подошёл к окну.

За стеклом темнел лес – чёрный, бесконечный, уходящий в никуда. Деревья качались под ветром, ветви скрежетали друг о друга, как старые кости.

Где-то там, в домике номер тридцать восемь, она сидела.

Наверное, боялась.

Или нет. Её фотография не показывала страха. На ней она смотрела прямо в объектив – спокойно, ровно, как будто знала, что однажды наши пути пересекутся.

Я провёл пальцем по стеклу, оставляя след на холодной поверхности.

– В этом году много новеньких, – сказал Рафаэль.

Он развалился на диване, закинув руки за голову, и смотрел в потолок. Его губы изогнулись в ленивой улыбке. – Нужно их всех напугать. Это традиция.

– Не всех, – поправил Дориан. Он не поворачивался, всё так же стоял у стены, но я чувствовал его взгляд. – Только тех, кто не знает правил.

– И тех, кто знает, но забыли, – добавил Маркус, крутя в пальцах зажигалку. – И тех, кто думает, что они нам ровня.

– И тех, кто просто попался под руку, – усмехнулся Рафаэль, приподнимая голову, чтобы посмотреть на братьев.

Я повернулся к ним.

Они замолчали.

– Сегодня работаем чисто, – сказал я. – Никакой жестокости. Только страх.

Маркус скривился – желваки заходили на скулах, – но промолчал. Он знал, что спорить бесполезно.

– Маски, – сказал я.

Дориан подошёл к шкафу. Открыл дверцу.

Они висели на деревянных подставках – пять лиц, пять грехов. Дерево пахло маслом и временем.

Я подошёл ближе. Провёл пальцем по своей маске.

Моя маска – Ворон. Чёрное матовое дерево, отполированное до состояния стекла. Длинный изогнутый клюв из чернёного серебра – холодный, острый, как лезвие. От клюва к вискам расходятся тонкие линии, похожие на перья. Глазницы скрыты тёмным стеклом – изнутри видно всё, снаружи ничего. На лбу – вырезанный символ: ворон в полёте, окружённый пятью точками.

Моя маска – самая простая. Потому что мне не нужно ничего, кроме тишины.

Маска Маркуса – Палач. Та же основа – чёрное дерево. Но нижняя половина отсутствует – открыт рот и подбородок. По краям – металлические заклёпки, как на боевом снаряжении. От висков к челюсти – вырезанные в дереве шрамы. Символ на лбу – ворон, но одна из пяти точек вырезана глубже, почти прожжена. Маркус хотел, чтобы его маска пугала. И она пугает. Я видел, как первокурсники падали в обморок, когда он наклонялся к ним.

Маска Дориана – Зеркальный. Чёрное дерево покрыто тончайшим слоем полированного серебра. Она отражает всё – свет, тени, лица. В зависимости от освещения кажется то белой, то чёрной. На правой щеке – трещина, прорезанная в серебре, как удар ножа. Символ на лбу выложен мелкими осколками зеркал. Дориан сказал, что это символизирует разбитую душу. Я не спрашивал – чью.

Маска Люциана – Судья. Чёрное дерево, абсолютно гладкое, без единой гравировки, кроме обязательного символа. Губы сомкнуты, вырезаны так, что кажутся запечатанными. Ни клюва, ни рогов, ни трещин – только идеально ровные линии, как будто их вычертили по линейке. Символ вырезан так, будто его делала машина – циркуль и линейка, ни миллиметра в сторону. Люциан не говорит, зачем ему такая маска. Я не спрашиваю. С ним вообще мало кто говорит.

Маска Рафаэля – Дьявол. Чёрное дерево, но от висков вверх расходятся два изогнутых рога из чернёного металла. Уголки губ маски приподняты в кривой усмешке – единственная маска, которая улыбается. Под правым глазом – вырезанная слеза. Символ на лбу – ворон, но одна из пяти точек вырезана в виде перевёрнутой маски. Рафаэль сказал, что это его автопортрет. Я не стал спорить.

Я взял свою маску. Провёл пальцами по гладкой поверхности, по гравировке, по холодному металлу клюва.

– Надевайте, – сказал я.

Мы надели маски один за другим.

Мир стал приглушённым, чужим. Дыхание возвращалось к губам тёплым влажным эхом, ударялось о внутреннюю поверхность маски, путалось. Сквозь тёмное стекло глазниц я видел братьев – они стали тенями, существами без лиц.

– Выходим, – сказал я.

Ночь была холодной.

Луна висела низко – огромная, белая, почти полная. Её свет заливал каменные плиты призрачным сиянием, делал тени длинными и острыми.

Мы шли по аллее.

Маркус – впереди, его шаги тяжёлые, как удары молота. Дориан скользил рядом, бесшумный, почти невидимый в темноте. Люциан замыкал строй, его дыхание было ровным, механическим, как у заведённого часового механизма. Рафаэль то отставал, то обгонял, заглядывая в окна домиков, задерживаясь у тех, где горел свет.

Первый домик – номер двенадцать.

Маркус открыл дверь своим ключом. Они есть у нас от каждого дома. От каждого замка в академии. Отец позаботился об этом много лет назад – сказал, что так безопаснее. Для всех.

Мы вошли.

В гостиной было темно. Только луна светила в окно, рисуя на полу белые квадраты, похожие на могильные плиты.

Маркус поднялся на второй этаж. Ступеньки скрипели под его весом, но он не старался ступать тише – не за чем. Жертва должна проснуться. Должна услышать. Должна замереть.

Остальные замерли внизу. Так надо. Только один брат заходит к жертве. Это не жестокость. Это правило.

Через минуту сверху донёсся приглушённый всхлип. Короткий. Испуганный. Потом тишина – такая плотная, что я слышал, как пыль оседает на перила.

Маркус спустился. В свете луны его маска Палача выглядела ещё страшнее – тени залегли в глазницах, металлические заклёпки блестели.

– Готова, – сказал он.

Мы вышли.

Следующий – домик десять.

Дориан. Он не шумит. Он заходит, встаёт в углу комнаты и ждёт. Жертва просыпается, видит отражение в его маске – своё лицо, искажённое серебром, разбитое трещиной на щеке. И замирает. Не кричит. Не дышит.

Дориан шепчет что-то на ухо – я не слышу, что. Но когда он выходит, за дверью плачут. Всегда.

Третий – домик двадцать пятый.

Рафаэль. Он получает удовольствие от процесса. Я слышу, как он смеётся за маской – тихо, довольно, как кот, который загнал мышь в угол. Слышу, как он шепчет что-то сладкое, почти нежное, как ходит по комнате, заставляя жертву метаться в кровати, не зная, с какой стороны ждать удара.

Когда он выходит, он напевает что-то себе под нос. Не мелодию – просто набор звуков, весёлых и жутких одновременно.

– Сладкая, – говорит он, засовывая руки в карманы. – Плачет, как ребёнок.

– Идём дальше, – сказал я.

Мы подошли к домику тридцать семь. Рядом с ним – тридцать восьмой. Её.

Маркус остановился. Посмотрел на окна тридцать седьмого. Там горел свет – тусклый, жёлтый, сквозь неплотно задёрнутые шторы.

– Я с Дорианом пойду к тридцать седьмой, – сказал он. – К новенькой. Её зовут Лия.

– Почему именно ты? – спросил Рафаэль. В его голосе сквозило любопытство – он всегда хотел знать, что движет братьями.

– Потому что она рыжая, – Маркус усмехнулся. В свете луны его зубы блеснули. – Я люблю рыжих.

– Не задерживайся, – сказал я.

– Не буду.

Маркус и Дориан свернули к тридцать седьмому домику. Дверь открылась, пропустила их внутрь, закрылась. Тишина.

Люциан остался снаружи. Он не заходит к спящим. Ему нравится ждать. Нравится слушать. Нравится стоять неподвижно, как статуя, и впитывать звуки ночи – крики, всхлипы, молитвы.

– Идём, – сказал я Рафаэлю.

Мы подошли к дому номер тридцать восемь.

Я достал ключ. Вставил в замочную скважину. Металл скользнул внутрь с мягким щелчком. Повернул.

Замок щёлкнул – тихо, почти беззвучно, как вздох.

Дверь открылась.

Внутри пахло пылью, старым деревом и чем-то ещё. Чем-то сладковатым – её запах. Я узнал его с фотографии? Или придумал? Или он въелся в стены за те несколько часов, что она здесь провела?

Я шагнул внутрь.

Рафаэль замер у входа, прислонившись плечом к косяку. Его задача – следить за дверью, за улицей, за тем, чтобы никто не помешал.

Я поднялся на первую ступеньку.

Дерево скрипнуло под моим весом – низко, жалобно, как будто жаловалось. Я замер на секунду, прислушиваясь.

Тишина. Она не проснулась.

Я пошёл медленно. Ступенька за ступенькой. Лестница скрипела, но я знал – она не проснётся. Страх приходит не от звуков. Страх приходит от тишины. От того, что ты не знаешь, кто стоит над тобой, пока ты спишь.

Второй этаж.

Дверь в спальню была приоткрыта – щель в несколько сантиметров, тёплый воздух вытекал из комнаты, пахло ею.

Я толкнул дверь. Она открылась без звука – петли были смазаны. Кем? Когда? Неважно.

Она спала.

Я подошёл к кровати. Встал рядом. Смотрел на неё.

Она лежала на боку, поджав колени к груди – поза ребёнка, который пытается спрятаться от всего мира. Волосы разметались по подушке – тёмные, почти чёрные в лунном свете. Губы чуть приоткрыты. Дышала ровно, глубоко. Не вздрагивала. Не плакала во сне.

Просто спала.

Я опустился на корточки. Моё лицо в маске оказалось в нескольких сантиметрах от её. Я слышал её дыхание – тихое, спокойное. Чувствовал тепло её тела.

Я поднял руку. Коснулся её щеки кончиками пальцев.

Кожа была тёплой, мягкой, как шёлк. Она не проснулась. Даже не пошевелилась.

Я провёл пальцами по её скуле – тонкой, острой. По виску, где пульсировала голубая жилка. По волосам – они скользили между пальцами, как вода.

– Ты не боишься, – прошептал я.

Она не ответила. Она спала.

– Зря.

Я наклонился ближе – так, что мои губы почти касались её уха.

– Завтра ты проснёшься и поймёшь, что я был здесь. Ты будешь гадать – приснилось ли тебе. Ты будешь искать следы. Ты не найдёшь. – Я замолчал на секунду. – Но ты будешь знать. Я был здесь.

Я убрал руку.

Выпрямился.

Она дышала всё так же ровно, спокойно. Не проснулась. Не почувствовала ничего.

Я смотрел на неё несколько секунд. На её лицо – спокойное, безмятежное, не знающее, что над ней только что склонялась маска Ворона.

Потом развернулся и вышел.

Внизу Рафаэль ждал у двери, поигрывая ключами. Перекидывал их с ладони на ладонь – металл тихо позвякивал.

– И что? – спросил он, когда я поравнялся с ним.

– Спит.

– Не испугалась?

– Не проснулась.

Рафаэль замер. Потом усмехнулся под маской – я видел, как дёрнулись уголки его губ в прорези для рта.

– Это интересно, – сказал он. – Очень интересно.

Мы вышли на улицу.

Луна всё так же висела низко, огромная, белая, заливая аллеи холодным светом. Наши тени тянулись за нами, длинные и острые, как клинки.

Маркус и Дориан уже ждали нас у домика тридцать семь. Маркус стоял, прислонившись плечом к стене, и курил – сигарета тлела в темноте, дым поднимался вверх и таял в лунном свете. Дориан сидел на корточках у крыльца, смотрел на свои руки.

– Ну как? – спросил Маркус, стряхивая пепел.

– Спала, – сказал я.

– Рыжая тоже спала, – Маркус усмехнулся, затянулся, выпустил дым через нос. – Но теперь не спит.

Он не объяснил, что сделал. Не нужно было.

– Идём, – сказал я.

Мы пошли к главному корпусу. Лес шумел за спиной – ветер гулял по вершинам, ветви скрежетали. Где-то в ночи кричала сова – резко, отрывисто, как предупреждение.

Я вошёл в дом, снял маску и повесил её в шкаф.

Деревянная подставка приняла её с тихим стуком. Я провёл пальцами по клюву – серебро было холодным, почти ледяным.

Я подошёл к бару. Взял бутылку виски – «Джонни Уокер», чёрная этикетка, папин любимый. Налил в стакан. Золотистая жидкость плеснулась на дно, пахнуло дымом и торфом.

Выпил одним глотком.

Не почувствовал вкуса. Только тепло, которое растеклось по горлу, по груди, по животу. Но не согрело.

Я подошёл к окну. Посмотрел на домик номер тридцать восемь.

– Добро пожаловать в Корвинспайр, Элли Блэк, – сказал я тихо.

Стекло отражало моё лицо – бледное, с тёмными кругами под глазами, с кривой усмешкой.

Я отвернулся и пошёл наверх.

Глава 5

Элли

      Я ничего не чувствовала во сне.

Ничего. Пустота. Чёрная, тёплая, глубокая – как вода в закрытом колодце.

Я спала крепко – долгая дорога, волнение, этот странный холодный воздух академии, который пробирался даже сквозь закрытые окна и оседал на коже липкой влагой. Мне снилось что-то тёплое, домашнее – папа, его голос, запах его свитера, шерстяной, чуть горьковатый, с нотками табака и кедра.

А потом – ничего.

Просто тьма.

Я проснулась оттого, что в комнате было слишком светло.

Солнце уже поднялось высоко – золотой шар висел прямо напротив окна, – и его лучи били в огромное стекло, заставляя меня щуриться, моргать, прикрывать лицо ладонью. Голова гудела – то ли от яркого света, то ли от того, что я спала в неудобной позе, не раздеваясь.

Я села на кровати. Потянулась – спина хрустнула. Провела рукой по лицу, сгоняя остатки сна.

И посмотрела на дверь в спальню.

Она была открыта.

Я замерла.

Рука застыла на полпути к лицу. Сердце – там, в груди, – пропустило удар. Один. Потом забилось снова – быстрее, громче, больнее.

Я закрывала её перед сном.

Я помнила это отчётливо – как повернула ручку, как услышала щелчок замка, как дёрнула дверь, проверяя, заперта ли она. Я всегда так делаю. С тех пор, как папа попал в больницу, я проверяю двери по два раза. На всякий случай. Чтобы никто не вошёл, пока я сплю.

Теперь дверь была открыта. Нараспашку. Широко, как будто кто-то хотел, чтобы я это увидела сразу, как открою глаза.

Я натянула одеяло до подбородка. Села прямо, прижавшись спиной к холодной каменной стене.

В комнате было тихо.

Слишком тихо.

За окном щебетали птицы – обычные утренние звуки, живые, беззаботные. Где-то на улице хлопнула дверь – кто-то вышел из своего домика.

Но дверь в мою спальню была открыта.

Я осторожно откинула одеяло. Босиком – ступни коснулись холодного деревянного пола, и я вздрогнула, – прошлёпала к двери.

Выглянула в коридор.

Пусто.

Тишина. Только пыль танцует в солнечных лучах, пробивающихся из окна в конце коридора.

Я спустилась на первый этаж.

Ступеньки скрипели под ногами – каждая на свой лад, и каждый скрип заставлял меня вздрагивать, оглядываться через плечо.

Входная дверь была заперта. Щеколда на месте. Замок не взломан. Я проверила – дёрнула ручку, постучала по металлической пластине.

Всё было цело.

Я вернулась в спальню. Села на кровать. Обхватила колени руками и уставилась в одну точку на стене, где обои чуть отошли от угла.

Кто-то был здесь.

Кто-то, у кого есть ключ. Кто-то, кто умеет двигаться бесшумно – так, что я не проснулась. Кто-то, кто зашёл, пока я спала, и открыл дверь.

Просто открыл дверь.

Не тронул вещи. Не забрал ничего. Не оставил следов – кроме этой распахнутой двери.

Может, мне показалось? Может, я забыла закрыть? Я же устала, была сама не своя, могла перепутать…

Но нет.

Я помнила щелчок замка. Я помнила, как дёрнула дверь, проверяя. Я помнила, как ручка упёрлась во что-то твёрдое и не поддалась.

Дверь была заперта.

Я подошла к окну.

Внизу, на аллее, уже ходили студенты в тёмно-бордовой форме. Кто-то спешил в главный корпус – согнувшись под тяжестью рюкзака, кто-то стоял с чашкой кофе, болтая и смеясь. Обычное утро в обычной академии.

Обычное ли?

Я посмотрела на дверь ещё раз. Потом перевела взгляд на подушку – на вмятину, где лежала моя голова. На одеяло – сбитое, сползшее на пол.

Всё было на месте. Ничего не пропало. Ничего не тронули.

Кроме двери.

Я решила, что схожу с ума. Или что это была та самая традиция, о которой говорила Ли. Ночь масок. Братья, маски, страх.

Но я ничего не слышала. Я спала.

Спала, пока кто-то стоял надо мной.

Эта мысль ударила под дых – холодная, острая. Я сжала край подоконника так, что костяшки побелели.

Я отогнала мысли. Глубоко вдохнула. Выдохнула.

Встала.

Начала собираться.

Я надела форму, которая висела в шкафу – аккуратно разложенная, ещё пахнущая магазином. Тёмно-бордовая юбка до колена, белая блуза с длинными рукавами – манжеты застёгиваются на мелкие пуговицы, и я потратила минуту, пытаясь справиться с дрожащими пальцами.

Поверх – тёмно-бордовый вязаный свитер. Толстый, почти как броня. Здесь было холодно даже утром – холод просачивался сквозь стены, сквозь окна, сквозь одежду.

На ноги – чёрные ботинки Dr. Martens. Тяжёлые, с толстой подошвой, с жёсткими шнурками, которые я затянула так сильно, что пальцы онемели.

Я любила их. За то, что они делали меня выше. За то, что в них я чувствовала себя увереннее. За то, что если кто-то наступит мне на ногу – больно будет ему, а не мне.

Волосы собрала в низкий хвост – туго, до боли у корней.

Посмотрела в зеркало.

Бледное лицо. Тёмные круги под глазами – как синяки. Губы потрескались – я облизала их, и на языке выступил привкус крови.

Я не спала. Я проспала всю ночь – но не отдохнула. Тело было чужим, тяжёлым, как будто кто-то вынул кости и залил внутрь свинец.

– Ты справишься, – сказала я своему отражению.

Оно не ответило. Только моргнуло – слишком медленно, как будто нехотя.

Я вышла из домика.

Утро было серым, но сухим.

Лужи на асфальте ещё не высохли после вчерашнего дождя – в них отражалось низкое небо, тяжёлое, готовое разродиться снова. Лес за воротами академии стоял чёрный, мокрый. Ветер доносил запах сырой земли и прелых листьев – горький, осенний, чуть сладковатый.

Я свернула к домику номер тридцать семь. Поднялась на крыльцо. Постучала – три коротких удара костяшками по дереву.

Дверь открылась почти сразу – как будто она стояла за ней и ждала.

Лия стояла на пороге.

Бледная. С тёмными кругами под глазами – такими же, как у меня, но глубже, чернее. Волосы растрёпаны – рыжие пряди торчали в разные стороны, как солома после бури.

Она выглядела так, будто не спала всю ночь. Или спала, но это не помогло.

– Ли, что случилось? – спросила я.

Она посмотрела на меня. Потом быстро огляделась по сторонам – вправо, влево, через моё плечо – не смотрит ли кто, не стоит ли за углом.

– Заходи, – сказала она хрипло и потянула меня за рукав внутрь.

Домик Ли был таким же, как мой – такая же планировка, такие же скрипучие ступеньки, такое же потускневшее зеркало в прихожей. Гостиная, лестница, спальня наверху.

Но здесь всё было разбросано.

Одежда на стульях – свитер висел на спинке, джинсы валялись на полу, один носок забился под батарею. Пустые чашки на столе – три штуки, на дне одной засохла кофейная гуща. На полу – скомканное одеяло, будто она спала не в спальне, а здесь, на диване, и вскочила посреди ночи.

– У меня были братья, – сказала Ли.

Она опустилась на диван – вернее, просто сложилась пополам и упала на сиденье, как тряпичная кукла. Обхватила себя руками.

Я села рядом. Осторожно – на самый край, чтобы не касаться её, если она не захочет.

– Прошлой ночью, – Ли смотрела в пол, на ворс ковра, на пылинки, которые танцевали в луче света из окна. – Ночь масок. Они пришли.

– Кто именно? – спросила я тихо.

– Маркус и Дориан.

Она произнесла эти имена, как проклятия – с придыханием, с ненавистью, с чем-то ещё, чему я не могла подобрать название.

– Маркус – тот, у кого маска Палача. – Она говорила быстро, глотая слова, будто боялась, что если остановится – не сможет начать снова. – Он зашёл в спальню. Стоял надо мной и молчал. Я проснулась – и он был там. В темноте. Я не видела его лица – только маску. Чёрную, с заклёпками, без рта.

Она замолчала. Её пальцы впились в плечи.

– Я не могла пошевелиться. Не могла крикнуть. Не могла даже закрыть глаза. Я просто лежала и смотрела на него. А он стоял. И молчал. Потом наклонился и прошептал на ухо: «Добро пожаловать в Корвинспайр, рыжая».

– Ли…

– Дориан стоял в углу. – Она не слышала меня – или не хотела слышать. – Я не видела его, только чувствовала. Он… он отражался во всём. В окне, в зеркале на трюмо, в пустой чашке на тумбочке. Я видела его маску – серебряную, блестящую – и своё лицо в ней. И я не могла понять, где он, а где моё отражение. Я смотрела на себя – и не узнавала.

Она обхватила себя ещё крепче. Я заметила, что её пальцы дрожат – мелко, часто, как у человека, у которого озноб.

– А остальные? – спросила я. – Их было пятеро.

– Остальные пошли к тебе.

Моё сердце упало. Прямо вниз, в живот, в пустоту.

– Ко мне?

– Да. – Ли подняла голову. Впервые за весь разговор – посмотрела мне прямо в глаза. Её зрачки были расширены, в них стояла влага. – Ты не слышала?

Я покачала головой. Медленно, не отрывая от неё взгляда.

– Я спала. Я ничего не слышала. Но утром… – я сглотнула, горло пересохло, язык прилип к нёбу. – Утром дверь в спальню была открыта. А я её закрывала.

Ли побледнела ещё сильнее. Её лицо стало белым, как бумага, – веснушки на переносице вдруг проступили чёткими тёмными точками, как угли на снегу.

– Они были у тебя, – сказала она. – Себастьян, Люциан и Рафаэль.

– Откуда ты знаешь? – я сжала руки в кулаки, чувствуя, как ногти впиваются в ладони. – Ты же их не видела.

– Я видела маски, – сказала Ли.

Она перевела дыхание. Глубокий вдох – носом, медленный выдох – ртом. И начала перечислять, загибая пальцы – один, два, три, четыре, пять.

– Их называют Пять Грехов. Не вслух, конечно. Но те, кто знает… они так их называют. Гордыня, Гнев, Зависть, Жадность, Похоть. Каждый из братьев воплощает свой грех. И в Ночи масок эти грехи выходят на охоту.

– И кто из них кто? – спросила я.

Голос прозвучал чужим – тонким, почти детским. Я ненавидела этот голос. Но не могла сделать его другим.

– Себастьян – старший. – Ли говорила теперь шёпотом, и я наклонялась к ней, чтобы слышать. – Он – Гордыня. Его маска – Ворон. Чёрная, с длинным клювом из серебра, с перьями, вырезанными в дереве. Он не кричит, не угрожает. Он просто смотрит на тебя – и ты чувствуешь себя ничтожеством.

Она загнула второй палец.

– Маркус – Гнев. Его маска – Палач. Кожаная, без рта, с металлическими заклёпками. Он не смотрит – он охотится. Если он выбрал тебя – беги.

Третий.

– Дориан – Зависть. Его маска – Зеркальный. Полированное серебро, отражает всё. Он хочет знать твои секреты. Все. До последнего.

Четвёртый.

– Люциан – Жадность. Его маска – Судья. Белая, гладкая, с запечатанными губами. Он не отпускает. Никого. Никогда.

Пятый.

– Рафаэль – Похоть. Его маска – Дьявол. Красная, с рогами, с кривой улыбкой. Он получает удовольствие от чужого страха. Ему не нужна власть – ему нужны эмоции. Любые. Страх, боль, унижение. Всё, что заставляет кровь быстрее бежать по жилам.

Я слушала, не дыша.

Грудная клетка сжалась – как будто кто-то обмотал её верёвкой и затягивал узел за узлом.

– А какой грех у того, кто был у меня? – спросила я.

Я уже знала ответ. Но хотела услышать.

– У того, кто открыл дверь, – добавила я, хотя это было лишним.

Ли посмотрела на меня. В её глазах был страх. Густой, чёрный, как патока.

– Себастьян, – сказала она. – Гордыня.

Она помолчала. Я слышала, как за окном ветер шевелит ветки.

– Он самый страшный, – добавила она. – Потому что он не пугает. Он просто смотрит. И ждёт.

– Чего ждёт? – мой голос дрожал.

– Не знаю. – Она отвела взгляд, уставилась в окно, на серое небо. – Но когда он смотрит на тебя… ты чувствуешь, что уже проиграла. Ещё до того, как игра началась.

Мы сидели молча.

Я смотрела на свои руки – на бледную кожу, на синие прожилки под ней, на тонкие пальцы, которые вдруг показались мне чужими, не моими.

– Пойдём завтракать, – сказала я, вставая.

Колени дрожали. Я сделала вид, что просто разминаю ноги.

– Мне нужно выпить кофе. Горячего. Очень горячего.

– Ты не боишься? – спросила Ли, глядя на меня снизу вверх.

– Боюсь. – Я посмотрела на неё. Взяла себя в руки – встряхнулась, как собака после дождя. – Но я не покажу этого.

Она кивнула. Медленно поднялась. Поправила растрёпанные волосы – просто провела по ним рукой, не глядя.

Мы вышли на аллею.

Солнце уже поднялось выше. Лёгкий туман таял над газонами – серебристая дымка поднималась вверх и растворялась в сером небе. Деревья стояли голые, чёрные, их ветви тянулись к небу, как пальцы.

– Главный корпус вон там, – Ли показала на огромное готическое здание в центре. – Столовая на втором этаже.

Мы прошли мимо стеклянных корпусов – сквозь прозрачные стены было видно, как внутри люди сидят за столами, пьют кофе, листают книги. Мимо статуи какого-то древнего ректора – бронзовой, с выцветшей табличкой, на которой уже ничего нельзя было разобрать.

Студенты шли мимо. Кто-то спешил, кто-то стоял, болтая. Никто на нас не смотрел. Или я просто не замечала.

– Вчера я думала, что это будет обычная академия, – сказала я.

– Обычной она не будет никогда, – ответила Ли. Она шла быстро, почти бежала, и мне приходилось делать два шага на каждый её один. – Здесь всё построено на страхе. На деньгах. На власти.

– А на учёбе?

– На учёбе – нет. – Она усмехнулась – горько, безрадостно. – Учёба – это прикрытие.

Мы подошли к главному корпусу.

Внутри было прохладно – холодный камень вытягивал тепло из воздуха, из одежды, из кожи. Пахло старым деревом и воском – как в церкви, где никого нет.

Высокие потолки уходили вверх, теряясь в полумраке. Витражи на окнах горели тёмным багрянцем и синим – даже без солнца. Тёмные коридоры уходили вдаль, в разные стороны, как лабиринт.

Мы поднялись на второй этаж по широкой каменной лестнице. Ступени были отполированы сотнями тысяч шагов – гладкие, скользкие, с выщербленными краями.

Столовая оказалась огромной.

Длинные дубовые столы – ряды, как в средневековом зале. Тяжёлые канделябры – не зажжённые, но масляные лампы внутри них пахли керосином. Высокие окна с витражами – на них были изображены сцены охоты: всадники с копьями, собаки, рвущие оленя, деревья, на которых висели повешенные.

Я отвела взгляд.

Наш стол был в самом конце зала, у стены. Там уже сидели несколько человек – такие же, как мы. Стипендиаты. Изгои. Я узнала их по потрёпанной форме, по дешёвым ботинкам, по тому, как они сжимали чашки с кофе – обеими руками, как будто боялись, что у них отнимут.

Мы взяли кофе и завтрак – овсянку, тосты, яблоко. Я сжимала горячую чашку, чувствуя, как тепло пробивается сквозь фарфор, но оно не согревало.

Сели за столик.

– Не смотри туда, – сказала Ли.

– Куда? – я уже знала, но спросила.

– На их стол.

Я подняла глаза.

В центре зала, за отдельным столом, покрытым белой скатертью, стояли пять стульев. Пять тарелок. Пять чашек. Пять приборов – разложенных идеально ровно, с линейной точностью.

Их никто не занимал. Но все знали, что они придут.

Столовая затихла.

Я не сразу поняла, что произошло. Сначала просто стало тише – будто кто-то медленно убавлял громкость, поворачивал воображаемую ручку. Потом голоса стихли совсем. Даже ложки перестали звенеть о края тарелок.

Тишина стала плотной, почти осязаемой. Я слышала, как стучит моё сердце. Как Ли сглатывает. Как где-то на кухне упала крышка.

Дверь открылась.

Они вошли.

Пятеро. Высокие, в тёмных костюмах, с идеальной осанкой и лицами, на которых не было никаких эмоций – ни злости, ни радости, ни скуки. Только пустота.

Они шли через зал. Медленно. Уверенно.

Студенты расступались перед ними, как вода перед кораблём – кто-то отодвигал стул, кто-то отступал на шаг, кто-то просто замирал и не двигался, пока они не проходили мимо.

Я смотрела на них.

Первый – тот, кто шёл впереди. Высокий, широкоплечий, с тёмными волосами, зачёсанными назад. Тяжёлая челюсть, холодные глаза. Он был в тёмно-сером костюме, на запястье – карманные часы на цепочке. Золото блеснуло в свете люстр. Он не смотрел по сторонам. Он знал – все смотрят на него.

Второй – чуть позади, почти вровень. Светлые волосы, короткая стрижка – ёжик, открывающий кожу на висках. Лицо грубое, с острыми скулами, сломанный нос, тонкий шрам через бровь – старый, давно заживший. Он был шире в плечах, тяжелее – под костюмом мышцы, налитые, злые. Он смотрел на студентов – не бегло, а в упор, на каждого, кто попадался на глаза, – и те опускали взгляды.

Третий – скользил, как тень. Длинные тёмные волосы, собранные в низкий хвост – гладкий, блестящий. Золотистые глаза – прищуренные, как у кошки, которая смотрит на птицу и решает, стоит ли игра свеч. Он улыбался – но улыбка не касалась глаз. Она была вежливой, пустой, как у продавца в дорогом магазине.

Четвёртый – сухой, поджарый, с узким лицом и неестественно прямой спиной – будто у него внутри вставлен железный прут. Светлые волосы зачёсаны назад, открывая высокий лоб. На руках – тонкие кожаные перчатки, чёрные, плотно обтягивающие пальцы. Он не смотрел ни на кого. Он шёл, как автомат – каждый шаг одинаковый, каждый взмах руки отмерен.

Пятый – младший, самый лёгкий. Тёмные вьющиеся волосы падали на лоб – он откидывал их движением головы, не прикасаясь руками. Улыбка не сходила с его лица – широкая, почти дружелюбная, но от неё становилось не теплее, а холоднее. Он шёл последним, чуть отстав, и смотрел на студентов с ленивым любопытством – как будто выбирал, с кем поиграть сегодня, а кого оставить на завтра.

Они сели за свой стол.

Первый – во главе. Второй – справа от него. Третий – слева. Четвёртый – рядом с первым, по правую руку. Пятый – на краю, откинувшись на спинку стула, закинув ногу на ногу.

– Не смотри на них, – прошептала Ли.

Я хотела отвернуться. Честно хотела. Приказала себе – опусти глаза, смотри в тарелку, пей кофе, делай вид, что тебя здесь нет.

Но не могла.

Первый поднял голову.

Он смотрел прямо на меня.

Его глаза – тёмно-синие, почти чёрные в этом свете – смотрели сквозь зал, сквозь людей, сквозь столы, сквозь меня. В них не было угрозы. Не было вызова. Не было ничего, кроме внимания. Холодного, абсолютного, нечеловеческого внимания.

Я почувствовала, как холод пробежал по спине – от шеи до копчика, как чья-то невидимая рука провела пальцем по позвоночнику.

Я не могла дышать.

Я не могла отвести взгляд.

Его губы дрогнули. Не улыбка – тень улыбки. Призрак.

Я отвернулась первой.

Рывком – как будто меня дёрнули за волосы.

Сердце колотилось где-то в горле. В ушах шумело.

– Это он, – прошептала я.

– Кто? – спросила Ли. Её голос доносился откуда-то издалека, как сквозь вату.

– Себастьян. – Я сжимала чашку так, что она треснула. Волосяная трещина пошла по белому фарфору, и кофе начал сочиться сквозь неё, капать на скатерть. – Гордыня.

– Ты смотрела на него?

– Да.

– Он смотрел на тебя?

– Да.

Ли замолчала.

Долго.

Потом взяла меня за руку – поверх стола, поверх скатерти, поверх лужицы кофе, которая растекалась всё шире.

– Теперь ты не пустое место, – сказала она.

После завтрака мы пошли на первую лекцию – историю литературы. Аудитория находилась на третьем этаже главного корпуса.

Лекция была невероятно скучной.

Профессор – старик в очках с толстыми стёклами, в потрёпанной мантии, с пятном на галстуке – говорил монотонно, растягивая слова, как жевательную резинку. Я чувствовала, как веки тяжелеют, как голова кивает вперёд, как сознание уплывает куда-то в тёплую серую дымку.

Он рассказывал о древнегреческих трагедиях. О роке, который нельзя обмануть. О героях, которые сами идут навстречу своей гибели, потому что не могут поступить иначе.

Я смотрела в окно.

Лес качался за стеклом – чёрный, голый, холодный. Ветви скрежетали друг о друга, как старые кости.

Через час у меня пересохло в горле. Язык прилип к нёбу, губы потрескались.

Я подняла руку.

– Можно выйти?

Профессор кивнул, не прерывая лекции. Даже не посмотрел в мою сторону.

Я вышла в коридор.

Коридоры главного корпуса были готическими – высокие своды уходили вверх, стрельчатые арки сменяли друг друга, каменные стены были покрыты вековой пылью, которая серыми хлопьями оседала на плечи, стоило пройти мимо.

Тусклые лампы горели через каждые несколько метров, отбрасывая длинные тени, которые тянулись за мной, как шлейф.

Где-то капала вода – монотонно, бесконечно, кап-кап-кап.

Где-то скрипела дверь – то открывалась, то закрывалась, то просто дрожала на сквозняке.

Я пошла в сторону столовой – там должен был быть кулер с водой.

Коридор повернул.

И я увидела их.

Пятеро.

Они шли навстречу. Те же костюмы, те же лица. Те же холодные глаза, которые смотрели сквозь всё, что попадалось на пути.

Я опустила голову. Смотрела в пол, на каменные плиты – серые, с тёмными прожилками, с выщерблинами от времени.

И считала шаги.

Пять шагов. Четыре. Три.

Они поравнялись со мной.

– Новенькая, – сказал голос.

Низкий. Тихий. Властный. Такой, который не терпит возражений.

– Элли.

Я остановилась. Сердце колотилось где-то в горле. Я чувствовала, как пульс отдаётся в висках, в кончиках пальцев, в каждой клетке.

– Как спала сегодня?

Это был он. Первый. Себастьян.

Я молчала. Смотрела в пол. На свои ботинки. На тяжёлую подошву, которая вдруг показалась мне единственным твёрдым и реальным в этом мире.

Я сделала шаг в сторону – хотела обойти его, пройти мимо, раствориться в коридоре.

Его рука схватила меня за шею сзади.

Сильно. Жёстко. Пальцы сомкнулись вокруг позвонков, как стальные прутья.

Я не успела вскрикнуть.

Он прижал меня к стене. Холодный камень впился в щёку, в плечо, в спину. Я чувствовала каждую неровность, каждую трещину, каждую пылинку, которая вдавливалась в кожу.

Его пальцы сжимали мою шею – не душили, нет, просто держали. Напоминали, кто здесь хозяин.

Я слышала, как братья засмеялись.

Кто-то сказал: «Смотри, какая послушная».

Кто-то добавил: «Может, сразу на колени поставить?»

Голоса были ленивыми, расслабленными, как будто они смотрели кино, а не участвовали в том, что происходило.

– Я ещё раз спрашиваю, – его голос был у самого уха. Я чувствовала его дыхание – горячее, резкое, пахнущее мятой и чем-то ещё, чем-то тёмным и сладким, как патока. – Как ты спала?

– Хорошо, – выдавила я.

Голос прозвучал чужим – тонким, сдавленным, как у зверька, которого придавили лапой.

– Хорошо?

– Да.

– Это пока, – сказал он.

Он отпустил меня.

Рывком – как будто я была грязной тряпкой, которую он держал, пока не нашёл подходящее место, чтобы выбросить.

Я упала на пол. Колени ударились о камень – глухой удар, острая боль, которая вспыхнула и разлилась по ногам. Я зашипела – не от стыда, от боли.

Братья прошли мимо. Не оглядываясь. Даже не замедляя шаг.

Я слышала, как их шаги затихают в конце коридора – тяжёлые, уверенные, победные.

Я сидела на полу, тяжело дыша. В груди саднило, в горле пересохло, перед глазами плыли тёмные пятна.

Я подняла руку. Потрогала шею.

Пальцы нащупали горячую, влажную кожу. Отпечатки. Я чувствовала их – пять вмятин, пять следов от его пальцев.

Я закрыла глаза.

«Это пока», – сказал он.

Я встала.

Колени дрожали. Я поправила юбку – дёрнула вниз, хотя она и так была на месте. Привела в порядок дыхание – глубокий вдох, медленный выдох, ещё раз.

Сжала кулаки так, что ногти впились в ладони.

– Это только начало, – сказала я тихо.

И пошла обратно в аудиторию.

Спина прямая. Голова поднята. Ботинки стучат по камню – тяжело, ровно, в такт сердцу.

Я не оглядывалась.

Глава 6

Себастьян

      Она сидела на полу.

Я не обернулся. Я слышал, как она упала – глухой удар коленей о камень, сдавленный выдох, который она не смогла сдержать, – но я не обернулся.

Братья шли рядом.

Маркус усмехался – довольно, сыто, как зверь, который только что пообедал. Рафаэль крутил в пальцах ключи от домиков – металл позвякивал, и этот звук разносился по пустому коридору, отражаясь от стен. Дориан скользил бесшумно – его шагов не было слышно вообще, только лёгкое движение воздуха за спиной. Люциан смотрел прямо перед собой, не поворачивая головы, не моргая.

– Хорошо пошла, – сказал Маркус, не скрывая удовольствия. – Думал, заплачет.

– Заплачет, – ответил Рафаэль. Его голос звучал лениво, растянуто, как будто он разговаривал с ребёнком. – Не сразу. Такие не плачут сразу. Сначала злятся. Потом боятся. Потом ломаются.

– А потом? – Маркус повернул голову к нему.

– А потом становятся интересными.

Рафаэль улыбнулся своей вечной улыбкой – той, которая не касалась глаз, – и щёлкнул ключами громче.

Мы свернули в восточное крыло.

Здесь никого не было. Даже охранники сюда не заходили – в этом крыле не было аудиторий, только старые подсобные помещения, запертые на ключ, и длинный коридор, который упирался в глухую стену.

Тишина. Только наши шаги отдавались от каменных стен – гулко, тяжело, как удары сердца.

Маркус остановился первым. Прислонился плечом к стене, скрестил руки на груди. Свет лампы падал на его лицо сверху, выхватывая острые скулы, тяжёлую челюсть, тонкий шрам через бровь.

– Нужно решить, что с ней делать, – сказал он. – С Элли.

– И с рыжей, – добавил Рафаэль. Он перестал крутить ключи и засунул руки в карманы.

Маркус усмехнулся. Не зло – довольно, как кот, который нашёл тёплое место.

– Рыжая – моя.

– Никто не спорит, – сказал Дориан. Он стоял чуть поодаль, прислонившись спиной к стене, и смотрел в потолок. – Но почему ты её хочешь? Она обычная. Стипендиатка. Ни денег, ни связей.

– Потому что она подруга Элли, – ответил Маркус. Голос его стал тише, но не потерял твёрдости. – Если мы сломаем Элли, рыжая будет страдать. А если сломаем рыжую – Элли будет страдать. Так или иначе, они обе будут нашими.

– И потому что она тебе нравится, – добавил Рафаэль с ленивой усмешкой. Он слегка наклонил голову, разглядывая Маркуса с притворным любопытством.

Маркус не ответил. Не отрицал. Только желваки заходили на скулах – раз, другой, – и он отвернулся к окну.

Я молчал.

Я смотрел в окно. Там, внизу, студенты шли по аллее – маленькие фигурки в тёмно-бордовой форме, – не поднимая глаз. Никто не знал, что мы здесь. Никто не хотел знать.

Стекло было холодным. Я провёл по нему пальцем, оставляя след на пыльной поверхности.

– Её отец не спас нашу мать, – сказал Маркус, возвращаясь к Элли. Он повернулся ко мне, и в его глазах горело что-то тяжёлое, чёрное. – Ты сам говорил. Он любил нашу мать. Он хотел её.

– Да – перебил я.

Голос прозвучал резче, чем я хотел. Я сделал паузу, сжал пальцы в кулак, разжал.

– А теперь его дочь здесь. – Маркус сделал шаг ко мне. Я чувствовал его дыхание – горячее, с запахом мятной жвачки. – Она должна заплатить. За него.

– Она заплатит, – сказал я. – Не сегодня. Не сразу. Но заплатит.

Я смотрел ему в глаза. Он не отводил взгляда.

– И как ты это себе представляешь? – спросил Рафаэль, растягивая слова, как жвачку. – Будем ломать её по одному? Или устроим представление?

Он подошёл ближе, встал в полукруг вместе с остальными.

Дориан усмехнулся – тихо, почти беззвучно.

– Я за представление.

Люциан молчал.

Он всегда молчал в таких разговорах. Он стоял у стены, скрестив руки на груди, и смотрел в одну точку – туда, где коридор упирался в глухую стену. Он ждал. Анализировал. Потом делал выводы. Но не сейчас. Сейчас он просто слушал.

Я отошёл от окна. Сделал несколько шагов в центр коридора, чтобы все видели меня. Свет лампы падал сверху, и моя тень легла на пол чёрным пятном.

– Сегодня вечером будет вечеринка, – сказал я.

Маркус приподнял бровь. Одна, выше другой.

– Вечеринка?

– Разошлём приглашения в каждый домик. – Я говорил ровно, спокойно, как будто обсуждал расписание занятий. – Все первокурсники придут. И те, кто захочет развлечься.

– И что там будет? – спросил Рафаэль.

В его голосе появилось предвкушение – сладкое, почти болезненное. Он облизнул губы.

– Игра, – сказал я. – Они не будут знать правил до последнего. Мы встретим их у дома. Проведём через парк. В лес.

– В лес? – Маркус усмехнулся, и его усмешка отразилась в глазах Дориана. – Это интересно.

– В конце тропы – поляна. – Я смотрел на братьев, переводил взгляд с одного на другого. – Там будет костёр. Или свет. Что-то, что притягивает взгляд. Мы скажем им правду.

– Какую правду? – спросил Дориан. Он отлепился от стены и сделал шаг вперёд.

– Ту, что они – добыча. А мы – охотники.

Я обвёл взглядом братьев.

Маркус – предвкушение в каждой черте лица. Дориан – холодный расчёт. Рафаэль – улыбка, которая стала шире. Люциан – по-прежнему неподвижен, но я знал, что он слушает.

– Правила простые, – продолжил я. – Они убегают в лес. Прячутся. У них есть час. Если Грех находит девушку – он делает с ней всё, что захочет.

– А если находит парня? – спросил Рафаэль.

– Избивает, – сказал Маркус. Его голос стал твёрдым, как сталь. – До полусмерти. Или до смерти.

– До смерти не надо, – поправил я. – Пока.

Я посмотрел на Маркуса. Он кивнул – нехотя, но кивнул.

Рафаэль улыбнулся своей вечной улыбкой.

– А если находит ту, кто не хочет?

– Все хотят, – сказал Маркус. Он пожал плечами – широко, размашисто. – Просто не все знают об этом.

Дориан покачал головой, но ничего не сказал. Люциан молчал.

– Элли и её рыжая подруга будут там? – спросил Маркус.

– Да, – сказал я. – Они получат приглашения. Как и все.

– А если они не придут?

Я посмотрел на него.

В его глазах горел вызов. Маленький, почти незаметный – но я его видел.

– Придут, – сказал я. – Потому что у них нет выбора.

Маркус кивнул. Рафаэль потёр руки – быстрым, нервным движением.

– Когда начинаем?

– Через три часа. – Я повернулся к Дориану. – Разошлите приглашения. Лично. В каждую дверь.

– Лично? – переспросил Дориан. В его голосе скользнула тень сомнения. – Это не опасно?

– Мы – Грехи, – сказал я. – Нам ничего не опасно.

Мы разошлись.

Я взял пачку приглашений – чёрные карточки с серебряным тиснением, плотные, шершавые на ощупь. На каждой – ворон, летящий над башней. Крылья расправлены, клюв раскрыт в беззвучном крике.

Внутри – одна фраза. Написана от руки, каллиграфическим почерком, который принадлежал нашему отцу, когда он ещё мог держать перо.

«Сегодня ночью. Дом Грехов. Не опаздывай».

Я прошёл мимо домика номер тридцать семь.

Остановился.

В окне горел свет – жёлтый, тёплый, уютный. Рыжая сидела на подоконнике, поджав колени к груди, и смотрела в телефон. Экран освещал её лицо снизу – она выглядела молодой, почти ребёнком.

Она не видела меня.

Маркус подошёл сзади. Я чувствовал его дыхание – горячее, с запахом мятной жвачки, который не выветривался, сколько он ни жевал.

– Эту я сам, – сказал он.

Я кивнул. Отошёл в сторону. Прислонился к дереву, скрестил руки на груди.

Маркус достал приглашение из внутреннего кармана куртки. Наклонился – медленно, как будто давал себе время передумать, – и его пальцы задержались на секунду у щели между дверью и косяком. Потом он аккуратно просунул карточку внутрь.

Она упала на пол с тихим шорохом – картон скользнул по дереву и замер у порога.

– Спокойной ночи, рыжая, – сказал Маркус тихо.

Он выпрямился. Я посмотрел на него.

В его глазах горел огонь. Не гнев – предвкушение. Тяжёлое, животное, почти голодное.

Мы подошли к дому номер тридцать восемь.

Её домик.

Внутри было темно – ни одного огня в окнах. Только луна отражалась в стёклах, делая их белыми, мёртвыми.

Она, наверное, ещё не вернулась с лекций. Или сидела в спальне и боялась выходить. Или лежала на кровати, глядя в потолок, и ждала, когда всё это закончится, хотя знала, что ничего не закончится.

Я достал приглашение.

Держал его в руке несколько секунд. Чёрная карточка, серебряный ворон, шершавая бумага, которая впитывала тепло моих пальцев.

– Долго будешь стоять? – спросил Маркус.

Он стоял чуть позади, засунув руки в карманы, и смотрел на меня с ленивым любопытством.

Я не ответил.

Наклонился. Просунул карточку в щель между дверью и косяком – туда, где краска облупилась и дерево потемнело от времени.

Она скользнула по полу – я слышал, как картон чиркнул по дереву, – и исчезла в темноте.

– Сегодня увидимся, Элли Блэк, – сказал я тихо.

Не шёпотом. Не вслух. Так, чтобы только я мог слышать.

Я выпрямился. Посмотрел на окно второго этажа. Шторы были задёрнуты – плотно, без единой щёлочки.

– Идём, – сказал я Маркусу.

Мы развернулись и пошли к своему дому.

Луна светила нам в спины, и наши тени бежали впереди – длинные, чёрные, острые, как клинки.

Глава 7

Элли

      После лекций я вернулась в домик и рухнула на кровать, даже не раздеваясь.

День выжал меня досуха. Утренний страх. Встреча с Ли. Её рассказ о грехах и масках – пять имён, пять масок, пять грехов, которые выходят на охоту. Этот ужасный момент в коридоре, когда его пальцы сжались на моей шее, когда холодный камень впился в щёку, когда братья смеялись, а я не могла дышать.

Я провалилась в сон, даже не заметив, как закрылись глаза.

Спала я без снов. Или они были – чёрные, тяжёлые, – но слишком глубоко, чтобы я могла их вспомнить. Только темнота. Только пустота. Только иногда – чей-то шёпот, которого я не могла разобрать.

Проснулась от холода.

В комнате было темно. Луна ещё не взошла, и единственным источником света были редкие звёзды за окном – бледные, дрожащие, как свечи на ветру. Я села на кровати, посмотрела на часы на тумбочке.

Восемь вечера.

Я спала почти пять часов.

Я встала, потянулась – спина хрустнула, мышцы заныли. Шея болела – там, где он сжимал её пальцами. Я провела рукой по коже. Она была горячей – не воспалённой, нет, просто чужой, как будто память о его прикосновении въелась в неё и не отпускала.

В домике было тихо. Только ветер шумел за окном – низко, протяжно, как плач, – и где-то на первом этаже скрипела половица. Каждый раз, когда я слышала этот скрип, я замирала и ждала.

Ничего не происходило.

Я спустилась на первый этаж.

В гостиной было темно – шторы я не открывала с самого утра, – но в окне дома напротив горел свет.

У Ли.

Я решила пойти к ней.

Открыв входную дверь, я чуть не наступила на что-то.

Чёрная карточка лежала на полу, придавленная порогом – наполовину на улице, наполовину в доме, как будто кто-то засовывал её, а потом передумал или испугался.

Я наклонилась, подняла её.

Картон был плотным, шершавым, почти бархатистым на ощупь. Серебряный ворон летел над башней – крылья расправлены, клюв раскрыт, и мне показалось, что я слышу его крик. Беззвучный. Леденящий.

Внутри – одна фраза.

«Сегодня ночью. Дом Грехов. Не опаздывай».

Ни подписи. Ни объяснений. Ни слова о том, что там будет.

Моё сердце пропустило удар. Потом забилось снова – быстрее, громче, больнее.

Я сжала карточку в руке – края впились в ладонь, – и пошла к домику Ли.

Я постучала. Три раза. Коротко. Резко.

Дверь открылась почти сразу – как будто она стояла за ней и ждала.

Ли стояла на пороге. Бледная, с растрёпанными волосами – рыжие пряди торчали в разные стороны, – в руках – такая же чёрная карточка. Она сжимала её так сильно, что картон помялся и побелел на сгибах.

– Ты тоже получила, – сказала я.

– Да, – ответила она.

Её голос был пустым. Не испуганным – пустым, как колодец, в котором давно нет воды.

Я прошла внутрь.

Мы сели на диван. Ли заварила чай – тёплый, с мятой, – и поставила передо мной кружку. Я сжимала её в руках, чувствуя, как тепло пробивается сквозь керамику, но оно не согревало. Только ладони стали влажными.

Чёрная карточка лежала на столе между нами, как третий человек, который не говорил, но требовал ответа.

– Что это значит? – спросила я.

– Не знаю, – ответила Ли. – Но это от них. От грехов.

Она посмотрела на меня, и её взгляд замер на моей шее.

– Элли, – сказала она тихо. – Что у тебя с шеей?

Я подняла руку. Потрогала кожу там, где он сжимал. Пальцы нащупали неровности – припухлости, вмятины.

– Пятна?

– Синяки, – поправила Ли. – Отпечатки пальцев.

Она произнесла это так спокойно, будто речь шла о погоде. Но я видела, как побелели её костяшки, сжимавшие кружку.

Я вздохнула. И рассказала.

Про коридор. Про то, как он схватил меня сзади – неожиданно, без предупреждения, как хищник, который не даёт жертве времени на страх. Как прижал к стене – холодный камень в щёку, в плечо, в спину. Как братья стояли вокруг и шутили – «смотри, какая послушная», «может, сразу на колени поставить?».

Как я упала на пол, а они ушли, даже не оглянувшись.

Ли слушала, не перебивая. Её лицо становилось всё белее – веснушки на переносице проступили чёткими тёмными точками, как угли на снегу.

Когда я закончила, мы сидели молча. Тишина была плотной, почти живой – она заполняла комнату, вытесняя воздух.

– Я не пойду на эту вечеринку, – сказала я.

– Пойдёшь, – ответила Ли.

Я подняла на неё глаза.

– Что?

– Элли, – она поставила кружку на стол – керамика стукнула о дерево глухо, как приговор, – если они прислали приглашения, значит, они ждут нас. Если мы не придём – будет хуже.

– Хуже, чем в коридоре?

– Хуже, чем коридор, – сказала Ли. – Поверь мне.

Она смотрела на меня в упор. В её глазах не было сомнений. Только знание. Только страх, который она не пыталась скрыть.

Я молчала. Смотрела на чай в кружке. Он давно остыл – на поверхности затянулась тонкая плёнка, серая и гладкая, как лёд на луже.

– Там будет много людей, – продолжала Ли. – Они не тронут тебя при всех. Это не в их правилах. Они любят темноту и одиночество.

– А если тронут?

– Тогда мы убежим. Вместе.

Я посмотрела на неё.

В её глазах был страх. Но не только. Была решимость. Она боялась так же, как я. Но она шла.

– Хорошо, – сказала я. – Идём.

Я вернулась в свой домик.

Сняла форму – блуза, юбка, свитер – и бросила на стул. Надела чёрные джинсы – плотные, почти как вторая кожа, обтягивающие ноги, не сковывающие движений. Чёрную толстовку с длинными рукавами – она скрывала шею, скрывала синяки, прятала меня от чужих взглядов.

Волосы распустила – пусть падают на лицо, пусть закрывают меня, как занавес.

На ноги – Dr. Martens. Тяжёлые, как броня. Я зашнуровала их туго-натуго, чувствуя, как шнурки врезаются в лодыжки через толстые носки.

Я посмотрела в зеркало.

Другая Элли. Не студентка в форме. Не стипендиатка, которую можно толкнуть и забыть. Не жертва.

Чёрные джинсы. Чёрная толстовка. Чёрные ботинки. Тёмные волосы падают на лицо.

Тень среди теней.

– Ты справишься, – сказала я себе.

Зеркало не ответило. Только отразило мои глаза – слишком блестящие, слишком испуганные.

Я вышла.

Ли ждала меня на дорожке между нашими домиками.

На ней были чёрные джинсы и тёмно-зелёный свитер – мягкий, толстый, почти как моя толстовка. Волосы собраны в высокий хвост – туго, до боли у корней, – открывая шею, ключицы, бледную кожу, на которой ещё не было синяков.

Она выглядела так же решительно, как и говорила.

– Идём, – сказала она.

Мы пошли в сторону дома Синклеров.

Народ уже шёл туда же.

Толпа тянулась по аллее – студенты в чёрном, в сером, в тёмно-бордовом. Кто-то смеялся – нервно, наигранно, – кто-то шёпотом обсуждал вечеринку, кто-то шёл молча, опустив голову, и смотрел себе под ноги.

Фонари освещали дорогу – тусклые, жёлтые, – отбрасывая длинные тени на каменные плиты. Тени тянулись за нами, как хвосты, как шлейфы траурных платьев.

На улице было темно. Луна ещё не взошла, и небо казалось чёрным, бесконечным – без звёзд, без просветов, как крышка гроба.

Дом Синклеров стоял в конце парка.

Чёрный, величественный, с высокими окнами, в которых горел свет – не жёлтый, как у всех, а какой-то холодный, белый, мертвенный. Изнутри уже доносилась музыка – тяжёлая, пульсирующая, как сердцебиение, как шаги за спиной.

Но толпа не заходила внутрь.

Студенты стояли перед домом, перешёптываясь, оглядываясь по сторонам. Кто-то курил – дым поднимался вверх и таял в темноте, кто-то сжимал руки в карманах, кто-то просто замер и смотрел.

На крыльце стояли они.

Пятеро.

Братья.

На них были чёрные штаны и чёрные толстовки. Никаких костюмов. Никакой формы. Они выглядели как все – и одновременно как никто. Их лица были спокойны, холодны, как у статуй.

Они смотрели на толпу – и толпа замирала под их взглядами, как кролики перед удавом.

Я узнала их.

Первый – Себастьян. В центре. Руки в карманах, голова чуть наклонена – небрежно, лениво, как будто всё происходящее было ниже его внимания. Он не смотрел на меня. Он смотрел на всех.

Музыка выключилась.

Тишина стала такой густой, что я слышала собственное дыхание – хриплое, слишком громкое. Слышала, как Ли сглатывает рядом. Слышала, как где-то вдалеке капает вода – кап-кап-кап.

Себастьян сделал шаг вперёд.

– Вечеринка будет не здесь, – сказал он.

Голос был тихим – но его слышали все. Он заполнил пространство, отразился от стен дома, от стволов деревьев, от тёмного неба.

– Мы идём в лес. За нами.

Он развернулся и пошёл. Не оглянулся. Даже не замедлил шаг.

Братья двинулись за ним – Маркус справа, Дориан слева, Люциан и Рафаэль сзади.

Толпа заколебалась, зашепталась – кто-то сделал шаг назад, кто-то вперёд, кто-то замер, не зная, что делать.

Но никто не остался на месте.

Студенты потянулись за грехами, как зачарованные. Как будто их держали на невидимых нитях.

Я схватила Ли за руку.

– Я не хочу туда идти, – прошептала я.

Голос дрожал. Я ненавидела этот голос.

– Надо, – ответила она, сжимая мои пальцы. Её ладонь была горячей – почти обжигающей. – Если мы не пойдём, они заметят. А если заметят – будет хуже.

Я хотела спорить. Хотела сказать, что хуже уже некуда, что хуже – это когда ты лежишь на холодном полу, а они смеются, что хуже – это когда его пальцы сжимают твою шею, а ты не можешь дышать.

Но слова застряли в горле.

Ноги не слушались. Они сами понесли меня вперёд – за толпой, за братьями, в темноту.

– Идём, – сказала Ли. – Вместе.

Мы пошли.

Толпа двинулась за братьями через кованые ворота, которые вели в глубь леса.

Я никогда не была здесь. За воротами не было дороги – только тропа, узкая, едва заметная, уходящая в черноту. Деревья смыкались над головой, скрывая небо – чёрные стволы, чёрные ветви, чёрная пустота между ними.

Лес был живым.

Я слышала его. Шёпот ветра в ветвях – как будто кто-то говорил на незнакомом языке. Шорох листьев под ногами – сотни ног, топчущих сухую землю. Скрежет веток, которые царапали друг друга, как старые кости.

Вокруг было темно. Так темно, что я не видела собственных рук – только смутные очертания, только тени, которые двигались, когда я двигалась.

Единственным источником света были факелы в руках грехов.

Они шли впереди – пять фигур в чёрном, пять языков пламени, которые раскачивались в такт шагам. Их факелы отбрасывали оранжевые блики на стволы деревьев, на лица студентов – испуганные, бледные, мокрые от пота, – на землю, усыпанную прелыми листьями.

Я шла, держась за руку Ли. Её ладонь была горячей. Моя – ледяной.

– Не смотри по сторонам, – прошептала она.

– Я и так ничего не вижу, – ответила я.

– Тем лучше.

Мы шли долго. Или мне только казалось.

Время в этом лесу текло иначе. Медленно, тягуче, как смола, которая стекает по стволу сосны и застывает на коре, не успев коснуться земли.

Минута растягивалась в час. Шаг – в километр.

Наконец деревья расступились.

Мы вышли на поляну.

Она была круглой – идеально круглой, как будто кто-то вырезал её циркулем, – окружённой чёрной стеной леса. В центре горел огонь. Большой костёр, пламя которого лизало ночное небо, поднималось выше, выше, терялось в темноте.

Вокруг костра не было ничего. Только трава – высокая, сухая, желтоватая. Только камни – серые, острые, вросшие в землю. Только тьма.

Студенты остановились, сбились в кучу. Кто-то плакал – тихо, всхлипывая, пряча лицо в ладонях. Кто-то сжимал руки в кулаки так, что костяшки побелели. Кто-то смотрел на братьев с надеждой – глупец.

Грехи встали вокруг костра. Пятеро. Пять теней, отбрасываемых пламенем.

Себастьян сделал шаг вперёд.

Пламя отражалось в его глазах, делая их красными – алыми, как кровь, как вино, как угли в костре.

– Правила игры, – сказал он.

Тишина. Даже ветер затих. Даже листья перестали шуршать. Даже пламя, казалось, приглушило свой голос.

– Ворота в академию закрыты, – его голос был ровным, спокойным, почти скучающим. – Никто не войдёт до рассвета.

Он обвёл взглядом толпу. Медленно, каждого.

– У вас есть час. Вы должны спрятаться в лесу. Кого мы найдём – тот проиграл.

Он замолчал.

Тишина стала невыносимой. Я слышала, как бьётся моё сердце. Как Ли дышит рядом – часто, поверхностно. Как кто-то позади меня тихо скулит.

– И что будет с теми, кого найдут? – спросил кто-то из толпы.

Голос был дрожащим, высоким – почти детским.

Себастьян усмехнулся. Уголки его губ дрогнули – не улыбка, тень улыбки, призрак.

– С девушками – всё, что мы захотим.

Он перевёл взгляд на парней. В его глазах не было угрозы. Не было вызова. Только констатация факта.

– С вами – то же самое. Но мы не будем с вами ласковы.

Кто-то засмеялся. Нервно, истерически – и тут же замолчал, зажав рот рукой.

Кто-то заплакал.

– А если мы откажемся играть? – крикнул парень из задних рядов.

Голос был вызывающим – но я слышала, как он дрожит.

Маркус шагнул вперёд. Пламя осветило его лицо снизу – грубое, с острыми скулами, с тонким шрамом через бровь.

– Вы уже играете, – сказал он. – С того момента, как переступили ворота.

Братья подняли руки.

На каждой – маска.

Чёрное дерево. Клюв из серебра. Кожа, металл, заклёпки. Серебряное зеркало, отражающее пламя. Белая гладкая поверхность – без единой царапины, без единой эмоции. Красная маска с рогами и кривой улыбкой.

Они надели маски.

Мир стал чужим.

Пять существ в чёрном, пять масок, пять пар глаз, скрытых тёмным стеклом. Я смотрела на них и не могла отвести взгляд. Они были страшными. Не потому, что выглядели как монстры. А потому, что в них не было ничего человеческого.

Себастьян поднял руку.

В свете костра его маска Ворона отбрасывала длинную тень на траву, на деревья, на лица замерших студентов. Тень была больше его – намного больше, как будто за ним стоял кто-то ещё.

– У вас есть ровно час, – сказал он.

Голос из-под маски звучал глухо, как из колодца. Как из могилы.

– Спрячьтесь в лесу. Найдите место, где мы вас не найдём.

Он замолчал.

Пламя трещало. Ветки скрежетали.

– Если спрячетесь – вы свободны. Если нет…

Он не закончил.

Не нужно было.

– Время пошло, – сказал Маркус.

И толпа взорвалась.

Студенты побежали. В разные стороны – в лес, в темноту, в никуда. Кто-то спотыкался, падал, вставал и бежал дальше. Кто-то кричал – не от боли, от страха. Кто-то звал друзей, но голоса тонули в топоте ног, в треске веток, в шуме крови в ушах.

Я стояла, не двигаясь.

Ноги приросли к земле. Руки онемели. В голове была пустота – белая, звенящая, как снег под солнцем.

Ли схватила меня за руку.

– Бежим!

Я оглянулась на поляну.

Грехи стояли на месте. Пять фигур у костра. Пять масок, повёрнутых в разные стороны. Они не двигались. Они смотрели. Ждали. Давали нам время.

Время убежать.

Время испугаться.

– Бежим! – закричала Ли.

Мы побежали.

В лес.

В темноту.

Туда, где не было света, не было дороги, не было ничего, кроме страха.

Я не знала, куда бежать. Ли не знала. Мы просто бежали – сжимая руки друг друга, спотыкаясь о корни, цепляясь за ветки, чувствуя, как лес смыкается за спиной, как ветви хватают за одежду, за волосы, за плечи.

Ветки хлестали по лицу – я чувствовала, как царапины загораются на щеках, на лбу, на губах. По рукам – длинные полосы, которые начинали саднить сразу, как только появлялись. По ногам – я споткнулась, упала, вскочила и побежала дальше.

Я не чувствовала боли.

Я чувствовала только страх.

Густой, липкий, заполняющий лёгкие, как вода.

Мы свернули с тропы. Нырнули в чащу, где деревья росли так часто, что между стволами едва можно было протиснуться. Кора царапала плечи, ветви впивались в лицо.

– Сюда, – прошептала Ли, потянув меня вниз, к земле.

Мы упали на сырую листву. Она была холодной, влажной, пахла гнилью и чем-то сладковатым – может, грибами, может, чем-то мёртвым.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.